Лев Гурский.

Есть, господин президент!

(страница 6 из 37)

скачать книгу бесплатно

– Не слабо, – отдышавшись, сказала я. – А еще какие оригинальные идеи были у этого вашего деятеля? Он, часом, не верил в летающие тарелки? Не проповедовал раздельное питание?

– Вряд ли, – утешил меня белобрысый Кунце. – В источниках про такое не сказано. Он верил в космическое вещество Илиастр и придумал теорию «аструм корпоре», небосвода тела. Он считал, что органы человека соответствуют звездам и планетам. Юпитер—печень, мозг —Луна, сердце – Солнце, селезенка – Сатурн…

Час от часу не легче! Воображаю, какую поваренную книгу мог написать прибабахнутый алхимик XVI века в период лунного затмения мозгов. «Возьмите тинктуру свиной желчи, смешайте с молотым миндалем и крупно нарезанными яблоками. Когда же Венера войдет в знак Девы, добавьте по полторы унции сахара, изюма, сурьмы, олова и ушной серы». Брр! Вряд ли рестораторы Европы оценили советы знатока сильфов-эльфов. Гастрономия – наука точная, сказкам в ней не место. Вы можете заморочить тысячу тысяч умных голов рецептом философского камня, но стоит вам хоть раз, готовя простой яблочный струдель, забыть про лимонную цедру или корицу, как вас немедленно уличат.

– Послушайте, Макс-Йозеф, – вдруг осенило меня, – а Парацельс умер своей смертью? Ну-ка, отвечайте честно. Я не думаю, что в те времена сердитые клиенты требовали жалобную книгу или стучали в Общество защиты прав потребителей.

– Сказать по правде, – впервые засмущался ариец, – умер он не то чтобы от старости. Ему, некоторым образом, слегка проломили череп в одном кабаке в городе Зальцбурге в 1541 году… Но вы не думайте, – поспешно добавил Кунце, – это не имеет связь с «Магнус Либер Кулинариус», нет. Все источники, какие я изучил, сходятся на том, что мэтр стал жертвой своего характера.

– Он был тяжелым человеком? – понимающе кивнула я. Есть люди, которые сами напрашиваются на удар по башке.

Юристы называют это высокой виктимностью. Так и представляю себе Парацельса на коммунальной кухне: у всех булькает суп и скворчат котлеты, а у него на соседней плите возгоняется какая-нибудь вонючая смесь. Даже у ангела могло лопнуть терпение.

– Он был, как это по-русски говорят, далеко не подарок, – нехотя признал Макс-Йозеф. – Пока он пользовал Карла Габсбурга, император его защищал и оберегал. Но когда мэтр переехал в Базель, то остался без покровительства. В городе его сначала приняли с почетом. А через два года выгнали, пригрозив тюрьмой. Даже Агриппа Неттесгеймский, сам не без греха, считал, что Парацельс вел себя неправильно. Брал деньги взаймы и не отдавал, скандалил с пациентами, на улицах высмеивал прохожих, а над коллегами-врачами издевался везде, где только мог.

Да уж, подумала я, гений и бытовое хамство – вещи очень даже совместные. Великий человек чувствует себя шире морали, выше условностей. Такой врун, болтун и хохотун мог запросто кинуть не только современников, но и нас, далеких потомков… А, кстати!

– Скажите мне, пожалуйста, любезный Макс-Йозеф, – вкрадчивым тоном обратилась я к арийцу – вы уверены, что Парацельс вообще писал ту книгу? Может, он просто пошутил? Вы не допускаете, что вашей «Магнус Либер Кулинариус» не существует в природе? Ну как этих наяд или дриад.

Пфф! – один воздух и ничего кроме…

Представитель маленькой, но гордой страны на мою провокацию не поддался. Даже тень сомнения не омрачила нордического лица.

– Она имеется в природе, – убежденно проговорил он. – Мэтр ее писал, у меня есть доказательства. Имеются ссылки на нее в «Книге Архидоксий», в «Книге Парамирум», в «Хронике Каринтии». Хузер, его издатель, и Зудхофф, его биограф, оба упоминают о ней как о действительном факте. Хельмут фон Боденштейн, его ученик в Базеле, ел блюдо, которое Парацельс приготовил по рецепту из той книги. Фон Боденштейн оставил личное подтверждение…

Фамилия ученика вызывала доверие. Было в ней что-то симпатичное. А главное, этот Хельмут поел парацельсовой стряпни и не умер. Что делает его последующее свидетельство весьма убедительным. Может, великий дока в духах и не добавлял сушеных нимф в суп-харчо.

– Ладно, – смилостивилась я. – Пусть так. Принимаем вашу гипотезу за медицинский факт. Но я все равно не понимаю, почему за этой книгой вы нагрянули к нам. Алхимик родился в Швейцарии, верно? Учился в Италии. Скончался в Австрии. Так отчего же, черт возьми, «Магнус Либер Кулинариус» надо искать в России?

– В том и дело! – повеселел Макс-Йозеф. – Я сейчас объясню. Должно быть, ответ на мой вопрос он заготовил заранее. Ариец вытащил из бокового кармана куртки какую-то бумажку, развернул ее и показал мне. Это была распечатанная на цветном принтере карта Европы, причем явно не сегодняшней. Вместо Германии, Бельгии, Голландии и еще двух-трех соседних стран я обнаружила одно пятно, раскрашенное в бледно-желтый цвет. Из самого центра пятна красным фломастером был проложен маршрут со стрелочками. Жирная красная линия, попетляв по желтому, уходила далеко на разноцветный восток.

– Поглядите вот сюда. – Кунце ткнул указательным пальцем в пятно. – В XVI веке все это еще была Священная Римская Империя. Когда Парацельс захотел отправиться в странствие, он вышел из Шватца, это в Тироле, прошел Каринтию, миновал Штирию, сделал остановку в Чехии, оттуда двинулся в Польшу… а дальше – смотрите! – на его пути должно появиться нечто вам знакомое.

Я проследила за пальцем – и точно: готические латинские буквы сами собой начали складываться в понятные мне слова. Pinsk, Witebsk, Smolensk, Wiazma, Kolomna… Ого, вот наконец и Moskau! Далеко ж ты, колобок, укатился от родных деда с бабкой. Ну прямо не колобок, а настоящий танк Гудериана.

– Впечатляет, – согласилась я. – Погулял мужик на славу. И чего его, скажите, понесло в это экзотическое турне?

Если даже сейчас привокзальные сортиры в Zwenigorod, Twer или Serpuchow оставляют желать, то я и представить боюсь, как они выглядели и пахли в эпоху Ивана Грозного! Парацельс, с его-то склочным характером и умением побрюзжать, не мог закрыть глаза (и нос) на нашу местную специфику. Воистину чудо, что он вернулся домой живым и ему не пробили черепушку еще на границе Московской области. Сказалось, видимо, наше традиционное гостеприимство. Плюс вековое почтение к иностранцам. И еще, конечно, массовое незнание немецкого языка.

– Филипп Аурелий Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм отправился странствовать в поисках истинных, а не книжных премудростей, – высокопарно произнес Макс-Йозеф. – Он изучал натур-виссеншафт, собирал сведения из разных наук и ремесел. Во время путешествий он имел общение со знахарями, колдуньями, повитухами, поварами. Он выведывал секреты природной магии и делился своими. Зудхофф считает, что первый раздел «Магнус Либер Кулинариус» был написан мэтром в Брно, над вторым он работал в Жижице и Торопце, а третий вчерне закончил между Козельском и Медынью. Согласно Хузеру Парацельс задумал поваренную книгу всего лишь как «аргументум де узу» – практическое доказательство идеи о трансмутации четырех стихий внутри тела. «Алкиен», дух питающий, должен был влиять на мозговой желудок, а духи плоти, крови, костей – передавать образовавшиеся витальные субстанции вовне. По тем временам это весьма прогрессивная теория…

Слушая обстоятельный рассказ Макса-Иозефа, я чувствовала, что понемногу свыкаюсь с крезой средневекового чудика. Как ни крути, а трусом он не был: не побоялся один отправиться за тридевять земель – ради науки, не ради бабок. Нынче поваренные книги по серьезным поводам не пишут. Застолбить эксклюзив на рецептурку или деньжат срубить – да. Но чтобы с позиций естествознания – эдаких мастеров, кроме Окрошкина, уже не осталось. К слову, Адам Васильевич, хоть и не склочник, тоже не из самых приятных в быту людей. Тут у него и Парацельса горизонты сходятся.

– Больше всего мне нравится «мозговой желудок», – отдала я должное алхимику, когда Кунце приостановил свой ликбез и откусил от блинчика. – Очень образное выражение. Я знаю сотни людей, которым пищеварительный тракт давно и успешно заменил мозги… Да и в целом, я смотрю, книга закручена с размахом. Жаль, что пропала. В Москву, получается, он пришел с рукописью, а из Москвы ушел без? Что, потерял ее в каком-нибудь кабаке?

– Не потерял, нет. – Макс-Йозеф опять упрямо затряс своей блондинистой головой. – Не потерял. У него ее украли. Ночью, на постоялом дворе, в Китай-городе. Оба главных источника здесь едины, расходятся только в деталях. Зудхофф пишет про две его заплечные полотняные сумы. Хузер сообщает про два холщовых мешка – один с провизией и деньгами, другой с уже готовой книгой. Тот, где были деньги, не тронули, а тот, где лежал готовый манускрипт, унесли. Хузер сожалеет об утере, а фон Боденштейн считает, что, наоборот, его учителю повезло, раз воры ошиблись. Он ведь мог остаться в чужом краю без еды, без единого гроша.

Узнаю родимую Русь, подумала я. Ничего-то в ней не меняется! Своровать по-умному и то не можем. У нашего Вадика Кусина лет пять назад дома скакнуло напряжение и загорелся телек. Прибывший пожарный ухитрился спереть у Вадика «бетакамовскую» кассету с записью фильма Бергмана. Мало того, недоумевал потом Кусин, что стыренный фильм даже киноведами признается чрезмерно сложным и запутанным, так еще и похититель не сумеет его посмотреть: «бетакамовский» формат не подходит к домашнему видаку…

– Что ж, вам удалось неплохо подготовиться к поездке, – тоном великодушного экзаменатора похвалила я арийца. – Вижу, детали вы знаете, все имена помните, литературу по теме тоже освоили.

– Я изучил вопрос, – со скромным достоинством признал Макс-Йозеф. – Надеюсь, мои знания помогут в наших поисках.

И тут только до меня дошел весь идиотизм ситуации, в которую я угодила. Меня словно молнией шандарахнуло.

– Стойте! – громким шепотом завопила я. Хорошо еще, Бессараб посадил нас в закуток, частично отгороженный от зала. – Погодите! Да вы сами с дуба рухнули, на самом деле? Очнитесь! Мы с вами что, серьезно будем искать в Москве книгу, которая сгинула почти пять веков назад? Даже если ее никто не увез отсюда и она осталась в нашем городе, за прошедшее время ваш манускрипт мог тысячу раз сгореть, утонуть, сгнить, превратиться в пыль! Это же страшно подумать, как давно все было!

Пока я распиналась, Кунце спокойно подъедал с тарелки блинчики. Дождавшись, когда возмущенный пар из меня выйдет, он сказал:

– Не волнуйтесь, она здесь. Я пока не могу открыть вам, откуда, но у меня – самые точные сведения, прошу поверить мне.

Гость из Кессельштейна улыбнулся и добавил:

– В любом случае, Яна, ваш гонорар не зависит от того, заимеем мы книгу или нет. Как мы с вами обсудили в самом начале, я буду платить вам три тысячи евро в неделю, жилье и питание – не в счет. Транспорт у меня свой. Так вы согласны работать?

Я взяла с тарелки оставшуюся ягоду прожевала. По примеру арийца вытерла последним блинчиком с тарелки последнюю кляксу сиропа. Дожевала сам блинчик. И почти успокоилась. Да какая мне разница, в конце-то концов? Раз он хочет искать книгу, будем искать книгу. Хоть всю библиотеку Ивана Грозного. Мне же платят за процесс, а не результат. Срочной работы у меня сейчас все равно нет. Устрою себе каникулы с чокнутым иностранцем. Заниматься средневековым хламом за приличные деньги все же лучше, чем за копейки портить нервы, давая советы новорусским рестораторам.

– А что? – сказала я. – Согласна. Вы платите, вам и музыку заказывать. Главное, сами-то не прогорите с такими расценками. Едва ли владельцы мастерских у вас ходят в миллионерах.

– Все правильно, – подтвердил Кунце, – я не миллионер. Но когда мы разыщем «Магнус Либер Кулинариус», я им буду. Потому что мне очень хорошо за нее заплатят. Сколько бы ни запросил ее теперешний хозяин, мне потом дадут за нее еще больше.

– И кто же такой щедрый? – заинтересовалась я этим чудом природы. – Какие-нибудь пра-пра-пра-правнуки вашего Парацельса? Собирают экспонаты для музея любимого предка?

– Филипп Аурелий Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм никогда не был женат и у него не было детей, – ответил Макс-Йозеф. – Поэтому наследников по прямой линии у него быть не может. Правда, есть потомки его непрямых наследников, и они в самом деле весьма состоятельны. Вы слышали о Фонде Пола Гогенгейма в Америке? Эти коллекционеры и меценаты покровительствуют наукам и искусствам уже лет сто. Внучатая племянница Пола, Сью Гогенгейм, на деньги Фонда открыла уже три галереи – в Барселоне, Праге и Мадрапуре. Их музей естественной истории в Бильбао считается лучшим…

– Выходит, мы с вами ищем книгу Парацельса для той семейки американских меценатов? – порадовалась я своей догадливости.

Через мгновение Кунце одним взмахом разнес мою теорию вдребезги.

– Вовсе нет, – сказал он. – Почему вы так решили? Наоборот, американские Гогенгеймы почему-то не любят своего родственника, даже вспоминать о нем не хотят… Мне заплатит за книгу совсем другое лицо. Если позволите, я предпочел бы его не открывать.

– Да ради бога. – Я пожала плечами, стараясь не показать разочарования. – Прячьте это ваше лицо сколько влезет. Тоже мне, парижские тайны Железной Маски… Но хотя бы ваш план действий – не секрет? Раз уж вы подготовились по исторической части, у вас наверняка полно идей и по части современности.

– Идеи имеются, – не стал отпираться Макс-Йозеф. – Для начала всего одна: вам, Яна, надо думать, кто у вас в Москве понимает толк в старой кулинарной рецептуре, у кого есть средневековые источники, в оригинале… Сколько вам надо времени для раздумий?

– Нисколько, – без паузы объявила я и поднялась из-за стола. – Можем ехать прямо сейчас. Чего зря время тянуть?

– Ехать? Куда? – Кунце вытаращил на меня арийские зенки. Секунд пять я понаслаждалась обалделым выражением на лице Макса-Йозефа, потом снизошла до ответа:

– К человеку, которого вы мне описали… Ну что вы на меня уставились? Вы же хотели видеть такого человека? Я его знаю.

Глава восьмая
Слово на вес серебра (Иван)

Где-то я вычитал забавную историю про то, что знаменитыми сталинскими высотками москвичи не в последнюю очередь обязаны писателю Джонатану Свифту. Дескать, Иосиф Виссарионович осенней ночью 1947-го, маясь от старческой бессонницы, взялся со скуки перелистывать «Гулливера». И, дойдя до описания Лапуты, запаниковал: он вдруг понял, что если когда-нибудь американский империализм создаст что-то подобное летающему острову, столица СССР может оказаться беззащитной. У Свифта наземные горожане боролись с летучими островитянами элементарно – строили церкви с длинными крепкими шпилями. Но в Москве-то наиболее высокие храмы были снесены к чертовой матери в эпоху реконструкции!.. На следующее же утро великий вождь призвал к себе главного городского архитектора Дмитрия Чечулина и повелел ему срочно разработать проекты московских небоскребов – чтобы непременно с остроносыми шпилями вверху. Всего было спроектировано восемь таких высоток, построено семь. В одной из них, на Котельнической набережной, и проживал сегодня бывший помощник президента Российской Федерации, а ныне пенсионер В. Л. Серебряный.

Мой шофер Санин зарулил во двор сквозь высокий арочный свод и сумел припарковаться здесь, как всегда, не с первой попытки. Блестящие сельди-иномарки держались вплотную, занимая почти свободное пространство двора. Архитектор не забыл украсить всю верхотуру здания десятками зубастых башенок и понаставить там-сям аллегорических рабочих и крестьянок, а вот придумать двор, удобный для автомобилей, – шиш, фантазии не хватило.

Наверное, во времена Сталина жильцы дома пользовались служебными машинами, которым было предписано ночевать в казенных гаражах. О грядущем классе автовладельцев, о борьбе внутри класса за место на парковке светила марксизма-ленинизма и помыслить не могли.

Я оставил охрану ждать в машине, сделал несколько шагов к дверям и коснулся пальцем сенсора домофона. По обыкновению, домофон ответил мне мелодией, похожей на шум спускаемой воды в унитазе. Когда сливной бачок опорожнили в третий раз, ожил динамик.

– Кто-о-о? – услышал я слабое дребезжанье умирающего лебедя.

– Виктор Львович, это я, Щебнев.

– Ваня? – покойницкий голос сразу зазвучал бодрее. – Молодец, что приехал. А водки ты случайно не сообразил захватить?

Хрен он умирает, разочарованно подумал я. Живучая порода. Дядя его заслуженный доскрипел почти до стольника, и племянничек еще лет десять может запросто вытянуть. За что мне такое наказание?

– Сообразил, Виктор Львович, а как же! – Я поднес поближе к динамику заранее припасенную бутылку «Astafyeff» и постучал ногтем по ее горлышку. Тук-тук-тук.

Даже если бы старику не капали проценты от издательств, он только на одну кремлевскую пенсию мог бы еженедельно закупать себе спиртное ящиками. Но в последний год наиболее сладким для него стал единственный сорт выпивки – водка дармовая.

– Так чего же ты стоишь, негодник? Поднимайся скорей.

Шум сливного бачка превратился в грохот водопада. Пластиковая, в цвет янтаря, панель домофона на миг заиграла оранжевыми сполохами. Я вступил в подъезд, изнутри отделанный под мрамор. Поднялся на лифте, чья внутренняя обшивка имитировала сандаловое дерево. Вышел и приблизился к двери с замечательной табличкой посредине – «Серебряный В., член Союза писателей».

Вместо буквы «В» с точкой здесь когда-то была буква «Г» с точкой. До самого конца 80-х квартира в высотке принадлежала тому самому дяде Виктора Львовича, писателю Григорию Серебряному – классику довоенной советской фантастики. Григорий Ильич был настоящим мастодонтом: его пухлые романы «Пылающий мир», «Властелины бездны», «Город невидимок» переиздавались, наверное, раз сто; даже в сервант моих малограмотных деда и бабки каким-то ветром занесло его «Тайну профессора Гребнева» в детгизовской «Библиотеке приключений» со стертыми позолоченными виньетками.

Едва юный Витя подрос и чуть оперился, дядя взял его к себе под крыло. С середины 60-х на обложках значились уже оба имени. Я никогда не расспрашивал бывшего шефа о сокровенных деталях соавторства, но сильно подозреваю, что в родственном дуэте первую скрипку играл по-прежнему Григорий Ильич. Виктор Львович был, говоря нынешним языком, больше промоутером, чем райтером. Общие дела у них шли, насколько я знаю, очень неплохо. Понятно, что дяде-племянничьему тандему В. и Г. Серебряных суждено было оставаться в тени более знаменитого писательского братства А. и Б. Стругацких. Однако серебро – хоть и не золото, но все-таки драгметалл. Второе место на пьедестале почета.

Кончина дяди-долгожителя совпала по времени с закатом СССР. Подобно республикам Союза нерушимого, обретший самостоятельность Виктор Львович унаследовал суверенную квартиру в сталинке, но не выиграл финансово. Книги стоили дешево, продавались плохо; навык пахать за пишмашинкой не передался вместе с жилплощадью. Из писателей пришлось идти в чиновники. И тут Виктору Львовичу подфартило. Счастливым билетом оказалась небольшая декоративная должностишка в Администрации первого президента России. Протекцию ему сделал некий любитель фантастики из этих структур. Он же стал первой жертвой бурного карьерного роста Серебряного, чьи таланты идеально совпали с временем и местом службы.

За полтора десятилетия в коридорах власти Виктор Львович многого достиг и многих обошел. Главной своей заслугой он всегда считал создание прокремлевской партии «Любимая страна» – ее программы, герба, флага и слогана. Я же все чаще склоняюсь к иному выводу: важнейшее его кадровое достижение – я. Он нашел меня, пригрел, выпестовал, вовремя отодвинулся в сторонку. Так поступают настоящие мавры. Сделал дело – и пшел на заслуженный отдых…

– «Астафьевка»? Не бог весть что, но сойдет.

Мой бывший шеф встретил меня уже при входе – давно не бритый, всклокоченный, в шлепанцах на босу ногу и в несвежей пижаме. От его многодневной щетины, от пижамы и даже от шлепанцев воняло знакомым удушливым табачным перегаром «Московских крепких».

Мысленно я признал, что за последний месяц видок у Серебряного изменился к худшему: лицо приобрело неприятный багровый оттенок, морщин прибавилось, глаза за очками выглядели воспаленными, пальцы подрагивали. Взяв у меня бутылку, он едва ее не выронил.

– Как чувствуете себя, Виктор Львович?

На лице я постарался зафиксировать участие, которого ничуть не испытывал. Неопрятность – самый скверный спутник старости. Серебряный мог бы хоть пижаму, что ли, переодеть и побриться.

– Чувствую я себя, милый Ваня, как вымирающая рептилия, – жалко улыбаясь, сообщил мне бывший шеф. – И не просто как рептилия, а как рептилия, натертая на терку и пропущенная через мясорубку. И не через рядовую мясорубку, а через скоростную. Спасибо еще, доктор твой каких-то пилюль мне надавал. Чуть полегче стало, дышать по крайней мере могу… Пойдем-ка обратно в спальню, я прилягу. Не могу что-то долго стоять – шатает.

Мы перешли в спальню, где Серебряный с кряхтением забрался на кровать и натянул простыню – конечно, опять-таки несвежую и измятую. На подлокотнике антикварного кресла у кровати мерзко чадила набитая окурками пепельница. Тумбочку оккупировал поднос с несколькими грязными рюмками, колбасными шкурками и позавчерашними, как минимум, ломтями бородинского.

He дожидаясь, пока хозяин предложит разлить водку в эту посуду а закусывать этими хлебными корками, я сказал: «Минутку!» – и отнес на кухню пепельницу рюмки, объедки. Объедки и сигаретные бычки, стараясь не дышать, ссыпал в переполненное ведро. Напрочь загаженные рюмки заменил относительно чистыми. Из холодильника достал нечто похожее на сыр, кое-как порезал здешним тупым ножом. Им же в три приема открыл не очень старинную банку лосося. Тщательно промыл вилки. Все это хозяйство составил на поднос и притащил обратно в спальню Серебряного.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

Поделиться ссылкой на выделенное