Лев Гурский.

Есть, господин президент!

(страница 1 из 34)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Лев Гурский
|
|  Есть, господин президент!
 -------

   Человек есть то, что он ест.
 Пифагор

   Человек ест то, что он есть.
 Ганнибал Лектер

   Не делайте из еды культа.
 И. В. Сталин


   Автор считает своим долгом предупредить: все события, описанные в романе, от начала до конца вымышлены. Автор не несет никакой ответственности за возможные случайные совпадения имен, портретов, названий учреждений и населенных пунктов, а также какие-либо иные случаи непредсказуемого проникновения чистого вымысла в реальность.
   Автор выражает глубокую благодарность автору «Маршрута гурмана» Сергею Белоусову (г. Новосибирск) и переводчику Льву Абрамову (г. Ашкелон, Израиль) – за ценные заочные консультации. Отдельное спасибо Валентине Богдановой (г. Саратов) и Фуксу (г. Москва) – за профессиональную помощь. Также благодарю Дороти Хаммер (г. Топика, штат Канзас, США), Ханну фон Браун (г. Вашингтон, округ Ко-ламбия, США) и, в особенности, Карла-Иоганна Булева (г. Дюссельдорф, Германия) – за эксклюзивные материалы из семейного архива.


   Великое герцогство Кессельштейн, спрятанное в уютном лесном карманчике между Германией и Люксембургом, никогда не было милитаристским государством. Наоборот: к началу XXI столетия вся армия Кессельштейна составляла дюжину гвардейцев, большинство из которых денно и нощно охраняли от экскурсантов старые двустворчатые ворота трехэтажного дворца Великого герцога.
   Соблюдая традицию, охрана была обмундирована в пропахшие нафталином национальные костюмы, а именно – в черные барашковые шапки, похожие на выгоревшие стога сена, красные бархатные камзолы, шерстяные темно-зеленые брюки с розовыми галунами и скрипучие рыжие сапоги свиной кожи. Вооружалась гвардия музейными винтовками Манлихера – настолько древними, что винтовочные патроны были маркированы гербом давно не существующей Австро-Венгерской империи. К счастью, за последние полвека на жизнь Его Высочества Зигфрида фон Типпельскирна никто не покушался, как не покушались на его высокородных отца и деда. Потому и стрелять в кого-либо не было ни малейшей надобности.
   Глава вооруженных сил Великого герцогства капитан гвардии Юрген Кунце, шестидесятипятилетний вдовец и единственный на всю округу воинский начальник, жил в особняке через дорогу от дворца, напротив главных ворот. Это обстоятельство позволяло капитану наблюдать за боеспособностью вверенных ему гвардейцев прямо со своей веранды. В понедельник 17 мая, безоблачным утром, которое впоследствии «Кессельштейнский курьер» назвал ужасным и скандальным (О, es war der wierkliche Skandal!), repp Кунце, как обычно, сидел на веранде, попивал поданный фрау Дитмар кофе со свежими сливками и время от времени посматривал на своих разноцветных солдат.
Те доблестно отрабатывали жалованье: трое дежурили у ворот, трое у полосатого шлагбаума и еще три человека – возле двух таких же зебровидных караульных домиков, смахивающих на собачьи будки.
   Понедельник был день не экскурсионный. Случайных туристов, не знающих о том, предупреждали еще на границе Великого герцогства – за холмом, в полутора километрах отсюда, – плакат с грозным восклицательным «Halt!» и двое караульных, обученных переводу тормозящего слова на все основные языки мира.
   Один день в неделю Кессельштейн считался государством, закрытым для посетителей. Вместе с признанием вечного нейтралитета суверенное право на один еженедельный выходной было даровано династии Типпельскирнов именным вердиктом императора Фридриха Великого. Не нарушалось оно ни разу – даже в 1944-м, когда танковая дивизия союзников, во исполнение приказа фельдмаршала Монтгомери, совершала обходной маневр. Благо танкисты подъехали к границе без пятнадцати минут вторник и ждали недолго.
   – Фрау Дитмар… – начал герр Кунце, собираясь попросить еще чашечку кофе. Но тут его отвлекли странные звуки из-за холма.
   Голос казенных «манлихеров» капитан гвардии слышал последний раз четырнадцать лет назад, во время салюта на похоронах двоюродного дяди нынешнего герцога, и потому узнал эти звуки не сразу.
   Сперва капитану показалось, будто кто-то за холмом стал чрезвычайно громко ломать об колено сухой хворост, ветку за веткой. Лишь пару мгновений спустя до герра Кунце дошла ужасная правда. Серебряная ложечка вылетела из его кофейной чашки и звякнула где-то внизу, на брусчатой мостовой, а секунд через десять там же внизу оказался и капитан – растерянный, злой, готовый мчаться к месту происшествия. Однако в этом не было нужды: происшествие само выкатилось из-за холма. Оно имело вид нового «мерседеса» с тонированными стеклами, который, виляя, на приличной скорости несся к воротам замка. Следом за автомобилем со значительным отставанием бежали два пограничных гвардейца, сотрясая воздух криками и пальбой из винтовок во все стороны света. Одна пуля с противным вжиком пролетела прямо над головой герра Кунце и помогла ему вспомнить устав караульной службы.
   – Гвардия, в ружье! – заорал он охранникам шлагбаума и ворот. – Готовьсь, сукины дети! По колесам! Пли!
   К последнему слову капитан прибавил энергичный взмах рукой. Что поделать: гвардейцы Великого герцогства были староваты и глуховаты. Самому молодому в январе исполнилось пятьдесят.
   Бах-бах-бах! Гвардия не подкачала. Почти одновременно грянуло штук шесть «манлихеров». Машинально капитан прикинул, что из десяти солдатских винтовок осеклось меньше половины: недурной результат для патронов, чьи капсюли произведены еще при Габсбургах. Будучи реалистом, герр Кунце не надеялся на большую меткость своих ветеранов, но кое-кто, представьте, даже попал.
   Стеклянным дождем брызнула фара, грохнула на всю округу удачно простреленная шина. «Мерседес» с визгом завертелся по брусчатке, словно волк с подбитой охотником лапой, снес шлагбаум, уже боком протаранил одну из караульных будок – к счастью, пустую – и на скорости прибился капотом к стене замка.
   В уши ввинтился мерзкий скрежет металла о камень. Стена замка, сложенная в середине пятнадцатого веке каменщиками самого Бруно Однорукого, не дрогнула. Таким образом, первая в истории Великого герцогства автомобильная катастрофа завершилась без жертв – по крайней мере, из числа подданных Его Высочества. Что же до главного виновника аварии…
   Когда два гвардейца вместе с прибежавшим из дома капитанским сыном Максом-Иозефом смогли наконец выбить перекошенную дверь «мерседеса» и вытащить водителя, герр Кунце сразу понял, что единственная в стране тюремная камера сегодня так и останется пустой. Дерзкий нарушитель многовековых традиций Великого герцогства, безумный ездок на «мерседесе» уже едва дышал.
   Сгубило его, однако, не столкновение машины с каменной стеной: ремень безопасности оказался пристегнут, пневмоподушка сработала. И уже тем более ни при чем были выстрелы из караульных «манлихеров», не оставивших пробоин ни в лобовом, ни в боковом стеклах. Все свои три ранения – в грудь, в живот и в плечо – лысоватый и круглолицый обладатель белого клубного пиджака, шелковой бордовой косоворотки и синих теннисных гетр в обтяжку явно получил до того, как пересек границу Кессельштейна. Непонятно было, как он вообще мог вести машину в таком состоянии и почему до сих пор еще жив.
   – Герр Кунце, мне звать доктора? – боязливо проговорила фрау Дитмар, свешиваясь с веранды. В руке она держала телефонную трубку.
   Капитан кряхтя опустился на корточки, пощупал пульс раненого и вздохнул:
   – Уже пастора, фрау Дитмар. И побыстрее.
   – А что, если он вдруг мусульманин или, например, буддист? – поинтересовался дотошный Макс-Иозеф. Присев рядом с папой на корточки, он внимательно разглядывал лицо хозяина «мерседеса». – Может, надо сперва посмотреть его документы?
   – Если он даже честный католик, мы ничем его не выручим, – сердито буркнул капитан. – Ты же знаешь, кроме преподобного отца Фриша у нас в герцогстве нет никого по этой части…
   Тем не менее герр Кунце для порядка проверил карманы пиджака и нашел только сложенный вчетверо лист плотной бумаги. На паспорт или водительские права это никак не тянуло.
   – Что там? – с любопытством спросил Макс-Йозеф, пока отец изучал находку, рассматривая лист и так и эдак.
   – Не разберу… вроде по-латыни. На, сам читай. – Капитан сунул бумагу сыну. И, не удержавшись, ехидно прибавил: – Это ведь ты в нашей семье мастак по части иностранных языков.
   Герр Кунце намекал на учебу сына в Гейдельбергском университете. Десять лет назад отпрыск бравого капитана успешно закончил факультет филологии, но, вместо того чтобы погрузиться в науку, внезапно увлекся мотоциклами. Связался с байкерами, стал раскатывать на своем фырчащем железе по всей Европе и, по расчетам безутешного отца, вскоре должен был сломать себе шею или, как минимум, сесть в тюрьму. Однако не случилось ни того, ни другого. Через пару лет блудный Макс-Йозеф возвратился на родину, где открыл небольшую мастерскую для «харлеев», «хонд» и прочего двухколесного металлолома. Хорошо еще университетские знания приносили кое-какую пользу. Во всяком случае сын капитана гвардии мог объясниться с любыми туристами, причем с некоторыми болтал довольно бойко. Наверное, о мотоциклах же.
   В ту секунду, когда Макс-Йозеф взял в руки найденный лист, умирающий открыл глаза. Он с трудом сфокусировал взгляд на герре Кунце и почти беззвучно зашевелил губами. Капитан наклонил ухо к самому лицу человека из «мерседеса», чуть-чуть послушал. Затем отодвинулся, разочарованный.
   – Ну-ка, сынок, поговори с ним сам, – скомандовал он. – Сдается мне, он по-нашему совсем ни черта не умеет.
   – Ду ю спик инглиш? Парле ву франсе? – немедленно затараторил Макс-Йозеф, придвигаясь ближе.
   Человек в белом пиджаке перевел мутнеющий взгляд с Кунце-старшего на Кунце-младшего, сморщился и тихо шепнул:
   – Poshol nа her, mudak!
   После чего умер уже окончательно.


   – Брысь, Пульхерия! – сказала я и невежливо столкнула кошку на пол. – Тут и без тебя, сестричка, тесно. Сама разве не видишь? Ванна, раковина, стиральная машина, фен, шкафчик со склянками. Полным-полно вещей. Для флоры и фауны место не предусмотрено.
   В прошлой жизни моя кошка была рыбкой. Или пожарником – одно из двух. Всякий раз, когда я наливаю воду в ванну, кошка прибегает и усаживается на край. И балансирует там, уставясь на блестящую водяную струю, до тех пор, пока я не поверну кран или не вытурю прочь незваную гостью. При этом о своей нынешней, то есть кошачьей, природе она не забывает и брезгливо поеживается всякий раз, когда брызги попадают ей на шкурку. Однако сидит.
   – Мур, – огорчилась Пульхерия и ушла на кухню проверять свою пустую миску. Вдруг там за последние пять минут образовалось граммов триста свежего палтуса? Кошка моя, в принципе, всеядна и охотно лопает сухой корм. Но помечтать любит о высоком.
   Пульхерия – имя благоприобретенное. Его нарастила я сама, для солидности. Когда эта рыже-бело-черная живность размером с крысеныша была подарена мне папочкой на новоселье, ее еще звали просто Пуля. Мой папа Ефим Григорьевич Штейн выудил самое дорогое ему слово из профессионального лексикона и отдал его кошке. Только не подумайте, что мой предок – егерь или снайпер. Он преферансист. Всю жизнь он отпаял в своем радиотехническом НИИ, получая копейки, и лишь теперь, после выхода на пенсию, стал зарабатывать более-менее нормальные деньги. В общем-то, папа намекал, что готов подарить мне в придачу к Пуле еще и столовый гарнитур, или навороченный ноутбук, или арендовать для меня катер на все лето, но я очень ласково эти благородные идеи отмела. Спасибо, папочка, не надо. Твоя спокойная старость нуждается в радостях жизни, которые стоят денег. А я девушка самостоятельная, самолюбивая и временами даже обеспеченная. Что захочу, куплю себе сама. На родительской шее я старалась не сидеть с юных лет, а сейчас не буду и подавно.
   Я кинула в ванну щепотку красной ароматической соли с календулой, попробовала мизинцем воду и решила, что минуты через три температура будет как раз: не сваришься, но и не замерзнешь.
   И тут проснулся зараза телефон, лежащий между феном и шампунями. Дзынь-дзынь-дзынь – это, конечно же, Кусин. Нормальные люди с утра меня не дергают. Знают, что в гневе я бываю страшна. А вот Вадик иногда теряет чувство реальности. Он думает, если мы два года сидели за одной партой и разок-другой целовались в девятом классе, то теперь у него на меня эксклюзив. Большая ошибка.
   – Да-а! – сказала я трубке.
   – Привет, старушка! – жизнерадостно пробулькал Вадик. – У меня тут вечером прямой эфир, кнедлики с Ксан-Ксанычем, и я хотел проконсультироваться…
   – Здесь нет никакой старушки, – холодным гестаповским тоном оборвала его я. – Вы ошиблись номером.
   Слабонервный профессор Плейшнер после таких слов схватился бы за сердце и кинулся жевать горстями цианистый калий. А толстокожий, как бегемотище, Вадик просто повесил трубку: решил, что и вправду ошибся. И быстренько набрал мой номер снова.
   – Да-а! – сказала я тем же тоном.
   – Ефимовна, ты, что ли? – спросил Вадик. Уже с некоторым сомнением.
   – Нет, не я! – К своему прежнему гестапо я присовокупила еще ледяное презрение Снежной Королевы, которую некий болван вздумал угостить горячими пончиками.
   И дала отбой. Будем надеяться, что у ведущего телепрограммы «Вкус» проснется природная соображалочка. Раньше как-никак Вадик был толковым дизайнером. В поп-звезды российской кулинарии он выбился не так давно. Мысль превратить домашнее хобби в доходный медиа-бизнес пришла к нему одновременно с кризисом отечественного дизайна.
   Я села на край ванны и стала ждать, когда телефон прозвонит в третий раз. Больше минуты Кусин не выдержит. Хоть время засекай.
   В принципе, все мужики поддаются дрессировке, когда им что-то надо. Вадику, я догадываюсь, надо было сильно. Имидж великого телекулинара требовал непрерывной практической подпитки. А чтобы не уронить свой эфирный рейтинг, следовало еще тусоваться с полезными кадрами до упора и до упада. Из двух зол маэстро Кусин, понятно, выбрал большее, то есть тусовку, а зло меньшее все пытается свалить на мои плечи. Однако впрягаться в должность тайной советчицы Вадика и идти к нему на оклад я не собираюсь. Деньги я уважаю, но выше денег ценю свободу. К тому же на свободе я и зарабатываю больше – благо мои партнеры ведут себя цивильно, не пытаясь меня кинуть. Есть, конечно, исключения. За последний год их оказалось три. Причем два из них к сегодняшнему дню уже пострадали от собственной глупости и мелкой жадности.
   Первый, мой несостоявшийся ухажер Сема Липатов, крупный отечественный предводитель тортов и пирожных, нанял меня выводить из штопора его «Сладкую сказку» – приют для будущих диабетиков. Липатов зря винил персонал в кражах: деньги улетали на ветер безо всякого воровства. Тамошние пекари, к примеру, зверски злоупотребляли сдобой, молотым миндалем и сахарной пудрой, отчего их фирменный струдель еженедельно сжирал бюджет, а не приумножал его. Когда же я за каких-то два дня урезала до нормы бизнес-план заведения и ввела в разумные рамки буйную фантазию кондитеров, скаредный Сема решил, что обещанные им пятьсот евро – больно жирно для барышни-консультантки. А потому явочным порядком ужал сумму вдвое. Я мягко возразила. Липатов меня послал. В итоге ему пришлось отвалить уже две тысячи евро санэпиднадзору который, подкравшись незаметно, выудил из главной кастрюли с заварным кремом огромный серый булыжник. За найденного там дохлого мыша с Семы бы, разумеется, содрали всю пятерку, но я проявила гуманность. Жертвовать мышиной жизнью ради бабок – не мой стиль. К тому же на идиш фамилия моя значит «камень», так что Семен Маркович должен был допетрить, по чьему конкретно желанию крем и булыжник встретились в одной кастрюле.
   Другой отморозок, бывший телебосс Кеша Ленц, рухнул в московский ресторанный бизнес прямо с заоблачной верхотуры Останкинской башни и вдоволь наломал дров, пока добренькая Яна Ефимовна не взялась облегчить его участь – причем за смешной гонорар (на неофитах, я уверена, наживаться грех). По моей наводке Кеша попер из «Кассиопеи» косорукого Ржепу умеющего даже сочный стейк-портерхаус домучить до кондиций резиновой подметки. Свежая вакансия с моей же подачи была заполнена Бобой Вишневским, питерским гением яблочного пирога. Московский клиент стал слетаться на пирог, как плодовая мушка на патоку. Сборы подскочили раз в пять. После чего неблагодарная скотина Ленц увильнул от расплаты со мною: он, мол, так и так собирался заменить шеф-повара, и Яна Штейн здесь ни с какого бока. Знать он не знает Яну Штейн. Кто еще такая Яна Штейн? «Нарываетесь, Иннокентий Оттович», – честно предупредила я. «Гуляй, девочка», – отмахнулся Ленц, воображая, будто его телевизионные прихваты сработают и на новом месте. Как бы не так! Уже через сутки после этого разговора Ржепа подал в Арбитражный суд иск за незаконное расторжение контракта и, прицепившись к малозаметному пунктику 9.4, слупил с Кеши по полной программе плюс моральный ущерб. Хозяин «Кассиопеи» догадался и без подсказки, какая именно гадина просветила юридически темного повара. По гражданскому праву у меня на юрфаке были только отличные оценки.
   Третий мой обидчик, владелец популярного в Москве духана «Сулико», человек с простой грузинской фамилией Кочетков, еще не успел пожалеть о знакомстве со мной. Но он обязательно пожалеет уже сегодня, часа через два. В своей же собственной харчевне…
   Телефон у меня под рукой неуверенно звенькнул. Не прошло и пятидесяти секунд.
   – Да-а! – наимрачнейшим тоном сказала я.
   – Извините за беспокойство, Яна Ефимовна может подойти? – услышала я почтительный голос. Вот такой Кусин мне нравился – скромный, тихий, знающий свой шесток.
   – Может, Вадим Викторович, – снизошла я. – Уже на проводе. Ну, что у нас опять стряслось?
   – Яна Ефимовна, дорогая! – Для надежности Вадик перешел на восьмимартовский тон. Мне почудилось, что из трубки на меня сейчас высыпятся дежурные дары Всемирного женского дня: чахлые мимозы в целлофане и коробка окаменевших ассорти. – Тысяча извинений, я бы не рискнул тревожить тебя до полудня, но вот обстоятельства… Ксан-Ксаныч только что из Праги, записал там второй чешский альбом, жаждет продлить ощущения… С пивом я уже утряс, мы пригоним к эфиру «Пилзнер урквелл», а вот с кнедликами я буквально лечу. Ксаныч, конь привередливый, желает такие же, как у Ворличека, а я, черт, запамятовал его фирменную начинку…
   Он, видите ли, запамятовал, усмехнулась я про себя. Сказал бы честно, что не знает. С чешской кухней Вадик традиционно пролетал, как фанера над Пражским Градом. Он вовремя не просек, что народ, перекушав дальневосточной экзотики, потянется в Восточную Европу. Ну ладно, не буду терзать бедного Кусина. Да и вода в ванне уже стынет.
   – Творог с черносливом, – милостиво обронила я. – И в тесто двадцать капель лимона. Все остальное – по шаблону.
   – Ты золото, Яна Ефимовна! Ты великая женщина! Ты круче Елены Молоховец! – возликовал Вадик. И на радостях поступил неосторожно, прибавив свое обычное: – Как честный человек, я готов теперь на тебе жениться. Во!
   Эта дурацкая хохма моего одноклассника всегда почему-то жутко меня раздражала. Ну смотри, Вадик, сам напросился. Два года за одной школьной партой приравниваются к году семейной жизни: ты знаешь у соседа все болевые точки.
   – Ах, дорогой, – завздыхала я, – я бы пошла за тебя с радостью. Останавливает меня только одно: что, если наши дети умом пойдут не в маму, а в папу? Это ж будет катастрофа.
   – По-твоему, я идиот? – искренне удивился Кусин.
   – Вадик, любимый, – проворковала я, – а как назвать человека, который сделал однажды четыре ошибки в слове из пяти букв?
   Сказала – и мягко притопила пальцем пупочку отбоя. Есть! Пусть мой бывший сосед по парте не шибко зарывается. Чтобы тебя боялись враги, надо и друзей постоянно держать в тонусе.
   Отложив телефон, я повесила на крючок свой халатик с драконами и погрузилась наконец в теплые красные воды. Счастье не вечно, факт, но двадцать минут чистого блаженства у меня есть. Кайф… Я махнула рукой своему отражению над головой. Отражение безо всяких капризов повторило мой жест. Для тех, кто еще не знает: зеркальный потолок в ванной комнате – наилучшее лекарство от одиночества. Ты посмотрела вверх, и вас уже двое.
   Подружку Яны из зеркала звали, естественно, Аня. Она тоже была высокой брюнеткой, любила водные процедуры, и каждое утро ей приходилось меня выслушивать. Очень терпеливо. Как и зеркальная Аня, я тоже могла похвастать довольно стройной фигурой, покатыми плечами, средней грудью, крупными зубами и кое-какими идеалами.
   В пятнадцать лет, ежу понятно, я была идеалистом без берегов. В сорок пять – если дотяну до сорока пяти – обязательно стану прожженным разуверившимся циником с недоброй ухмылкой на губах. Но пока мне еще только тридцать два, я как-то ухитряюсь быть и той, и другой. Бархоткой и занозой. Золушкой и Атаманшей. Медом и дегтем в одном флаконе. Мой внутренний циник позволяет держать нос по ветру и считать наличные, а идеалист – из всех видов заработка выбирать тот, за который потом не будет стыдно.
   Благодаря своему идеализму я после школы и подалась на юрфак. Вообразила, что старые бабищи Фемида с Немезидой очень нуждаются в компании девушки Яны для совместной борьбы за справедливость. Училась я на пятерки, распределилась в столичную прокуратуру и честно проносила новенький синий мундирчик с золотыми пуговицами два месяца и два дня. Затем идеалист внутри меня взыграл, требуя открыть дело против собственного шефа, а новорожденный циник тихо посоветовал убираться подобру-поздорову, пока глупую башку не оторвали. В итоге я приняла половинчатое решение: в колокола не ударила и в диссиденты не подалась, но ровно за час до ухода по собственному желанию расцарапала – при четырех, между прочим, свидетелях! – руководящее лицо господина Кравченко И. П., первого зама прокурора г. Москвы. Забавно, что трое очевидцев подвига Яны Штейн потом отлавливали меня, жали руку и шепотом выражали солидарность. В четвертом свидетеле я, по-видимому, разбудила латентного мазохиста, и он, прежде ко мне равнодушный, вдруг начал проявлять интерес, посылать букеты и намекать на отношения. Сам же Измаил Петрович Кравченко взбрык мой стерпел и шума не поднял. Догадался, что самые глубокие царапины на носу все-таки лучше самого мелкого служебного расследования.
   Мечты мои канули. Юношеский идеализм взял тайм-аут. За это время циник убедил меня в том, что борьба за справедливость в России приносит доход не столько поборникам закона, сколько деятелям типа Стеньки Разина. Да и тем недолго. Красный диплом и синий мундирчик я сохранила на память, однако юристом с тех пор не работала ни дня. Латинское слово «ргосигаге» я после раздумий перевела как «заботиться», решив проявлять заботу о себе. Пора было найти новое поприще вдали от охраны порядка. И понадежней.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Поделиться ссылкой на выделенное