Николай Гумилев.

Глоток зеленого шартреза

(страница 6 из 51)

скачать книгу бесплатно



     Он отвел ее в свою избушку,
     Угостил лепешкой с горьким салом,
     Подложил под голову подушку
     И закутал ноги одеялом.


     Сам заснул в углу далеком сладко,
     Стало тихо тишиной виденья.
     Пламенем мелькающим лампадка
     Освещала только часть строенья.


     Неужели это только тряпки,
     Жалкие, ненужные отбросы,
     Кроличьи засушенные лапки,
     Брошенные на пол папиросы?


     Почему же ей ее томленье
     Кажется мучительно знакомо
     И ей шепчут грязные поленья,
     Что она теперь лишь вправду дома?


     …Ранним утром заспанный рабочий
     Проводил принцессу до опушки,
     Но не раз потом в глухие ночи
     Проливались слезы об избушке.

 //-- ПЕЩЕРА СНА --// 

     Там, где похоронен старый маг,
     Где зияет в мраморе пещера,
     Мы услышим робкий, тайный шаг,
     Мы с тобой увидим Люцифера.


     Подожди, погаснет скучный день,
     В мире будет тихо, как во храме,
     Люцифер прокрадется, как тень,
     С тихими вечерними тенями.


     Скрытые, незримые для всех,
     Сохраним мы нежное молчанье,
     Будем слушать серебристый смех
     И бессильно-горькое рыданье.


     Синий блеск нам взор заворожит,
     Фея Маб свои расскажет сказки,
     И спугнет, блуждая, Вечный Жид
     Бабочек оранжевой окраски.


     Но когда воздушный лунный знак
     Побледнеет, шествуя к паденью,
     Снова станет трупом старый маг,
     Люцифер – блуждающею тенью.


     Фея Маб на лунном лепестке
     Улетит к далекому чертогу,
     И, угрюмо посох сжав в руке,
     Вечный Жид отправится в дорогу.


     И, взойдя на плиты алтаря,
     Мы заглянем в узкое оконце,
     Чтобы встретить песнею царя –
     Золотисто-огненное солнце.

 //-- ВЛЮБЛЕННАЯ В ДЬЯВОЛА --// 

     Что за бледный и красивый рыцарь
     Проскакал на вороном коне
     И какая сказочная птица
     Кружилась над ним в вышине?


     И какой печальный взгляд он бросил
     На мое цветное окно,
     И зачем мне сделался несносен
     Мир родной и знакомый давно?


     И зачем мой старший брат в испуге
     При дрожащем мерцанье свечи
     Вынимал из погребов кольчуги
     И натачивал копья и мечи?


     И зачем сегодня в капелле
     Все сходились, читали псалмы
     И монахи угрюмые пели
     Заклинанья против мрака и тьмы?


     И спускался сумрачный астролог
     С заклинательной башни в дом,
     И зачем был так странно долог
     Его спор с моим старым отцом?


     Я не знаю, ничего не знаю,
     Я еще так молода,
     Но я все же плачу, и рыдаю,
     И мечтаю всегда.

 //-- ЛЮБОВНИКИ --// 

     Любовь их душ родилась возле моря,
     В священных рощах девственных наяд,
     Чьи песни вечно-радостно звучат,
     С напевом струн, с игрою ветра споря.


     Великий жрец… Страннее и суровей
     Едва ль была людская красота,
     Спокойный взгляд, сомкнутые уста
     И на кудрях повязка цвета крови.


     Когда вставал туман над водной степью,
     Великий жрец творил святой обряд,
     И танцы гибких, трепетных наяд
     По берегу вились жемчужной цепью.


     Средь них одной, пленительней, чем сказка,
     Великий жрец оказывал почет.
     Он позабыл, что красота влечет,
     Что опьяняет красная повязка.


     И звезды предрассветные мерцали,
     Когда забыл великий жрец обет,
     Ее уста не говорили «нет»,
     Ее глаза ему не отказали.


     И, преданы клеймящему злословью,
     Они ушли из тьмы священных рощ
     Туда, где их сердец исчезла мощь,
     Где их сердца живут одной любовью.

 //-- ЗАКЛИНАНИЕ --// 

     Юный маг в пурпуровом хитоне
     Говорил нездешние слова,
     Перед ней, царицей беззаконий,
     Расточал рубины волшебства.


     Аромат сжигаемых растений
     Открывал пространства без границ,
     Где носились сумрачные тени,
     То на рыб похожи, то на птиц.


     Плакали невидимые струны,
     Огненные плавали столбы,
     Гордые военные трибуны
     Опускали взоры, как рабы.


     А царица, тайное тревожа,
     Мировой играла крутизной,
     И ее атласистая кожа
     Опьяняла снежной белизной.


     Отданный во власть ее причуде,
     Юный маг забыл про все вокруг,
     Он смотрел на маленькие груди,
     На браслеты вытянутых рук.


     Юный маг в пурпуровом хитоне
     Говорил, как мертвый, не дыша,
     Отдал все царице беззаконий,
     Чем была жива его душа.


     А когда на изумрудах Нила
     Месяц закачался и поблек,
     Бледная царица уронила
     Для него алеющий цветок.

 //-- И.
Ф. Анненский --// 
 //-- О РОМАНТИЧЕСКИХ ЦВЕТАХ --// 
   Темно-зеленая, чуть тронутая позолотой книжка, скорей даже тетрадка Н. Гумилева прочитывается быстро. Вы выпиваете ее, как глоток зеленого шартреза.
   Зеленая книжка оставила во мне сразу же впечатление чего-то пряного, сладкого, пожалуй, даже экзотического, но вместе с тем и такого, что жаль было бы долго и пристально смаковать и разглядывать на свет: дал скользнуть по желобку языка – и как-то невольно тянешься повторить этот сладкий зеленый глоток.
   Лучшим комментарием к книжке служит слово «Париж» на ее этикетке. Русская книжка, написанная в Париже, навеянная Парижем…

     Юный маг в пурпуровом хитоне
     Говорил нездешние слова,
     Перед ней, царицей беззаконий,
     Расточал рубины волшебства.


     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


     А когда на изумрудах Нила
     Месяц закачался и поблек,
     Бледная царица уронила
     Для него алеющий цветок.

   В этих словах не один искусный подбор звукоцветностей, в них есть и своеобразная красота, только она боится солнечных лучей. Ее надо рассматривать при свете и даже при запахе от уличного «bec Auer» (газового рожка (фр.). – Ред .).
   Днем черты экзотической царицы кажутся у спящей точно смятыми, да и у мага по лицу бродят синеватые тени. Но вчера в cafe-concert (кафешантан (фр.). – Ред.) они оба были положительно красивы, размалеванные. <<…>>
   Почему «мореплаватель Павзаний» и «император Каракалла» должны быть непременно историческими картинами? Для меня довольно, если в красивых ритмах, в нарядных словах, в культурно-прихотливой чуткости восприятий они будут лишь парижски, пусть даже только бульварно-декоративны.

     И над морем седым и пустынным,
     Приподнявшись лениво на локте,
     Посыпает толченым рубином
     Розоватые длинные ногти.

   Это положительно красиво… а Красивое, право, не так-то уж далеко и от Прекрасного. <<…>>
   Зеленая книжка отразила не только искание красоты, но и красоту исканий. Это много. И я рад, что романтические цветы – деланные, потому что поэзия живых… умерла давно. И возродится ли?
   Сам Н. Гумилев чутко следит за ритмами своих впечатлений, и лиризм умеет подчинять замыслу, а кроме того, и что особенно важно, он любит культуру и не боится буржуазного привкуса красоты.
 //-- С. К. Маковский --// 
 //-- НА ПАРНАСЕ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА --// 
   …Юноша был тонок, строен, в элегантном университетском сюртуке с очень высоким, темно-синим воротником (тогдашняя мода), и причесан на пробор тщательно. Но лицо его благообразием не отличалось: бесформенно-мягкий нос, толстоватые бледные губы и немного косящий взгляд (белые точеные руки я заметил не сразу). Портил его и недостаток речи: Николай Степанович плохо произносил некоторые буквы, как-то особенно заметно шепелявил, вместо «вчера» выходило у него – «вцера».
   В следующий раз он принес мне свой сборник (а я дал ему в обмен только что вышедший второй томик моих «Страниц художественной критики»). Стихотворения показались мне довольно слабыми даже для ранней книжки. Однако за исключением одного – «Баллады». Оно поразило меня трагическим тоном, вовсе не вязавшимся с тем впечатлением, какое оставил автор сборника, этот белобрысый самоуверенно-подтянутый юноша (ему было 22 года). <<…>>
   Стихи были всей его жизнью. Никогда не встречал я поэта до такой степени «стихомана». «Впечатления бытия» он ощущал постольку, поскольку они воплощались в метрические строки. Над этими строками (заботясь о новизне рифмы и неожиданной яркости эпитета) он привык работать упорно с отроческих лет. В связи отчасти с этим стихотворным фанатизмом была известная ограниченность его мышления, прямолинейная подчас наивность суждений. Чеканные, красочно-звучные слова были для него духовным мерилом. При этом – неистовое самолюбие! Он никогда не пояснял своих мыслей, а «изрекал» их и спорил как будто для того лишь, чтобы озадачить собеседника. Вообще было много детски-заносчивого, много какого-то мальчишеского озорства в его словесных «дерзаниях» (в критической прозе, в статьях это проявлялось куда меньше, несмотря на капризную остроту его литературных заметок).
   Все это вызывало несколько ироническое отношение к Гумилеву со стороны его товарищей по перу. Многие попросту считали его «неумным».
   Особенно протестовал Вячеслав Иванов, авторитет для аполлоновцев непререкаемый. Сколько раз корил он меня за слабость к Николаю Степановичу! Удивлялся, как мог я поручить ему «Письма о русской поэзии», иначе говоря – дать возможность вести в журнале «свою линию». «Ведь он глуп, – говорил Вячеслав Иванов, – да и плохо образован, даже университета окончить не мог, языков не знает, мало начитан»…
   В этом, несомненно, была правда… Гумилев любил книгу, и мысли его большей частью были книжные, но точными знаниями он не обладал ни в какой области, а язык знал только один – русский, да и то с запинкой (писал не без орфографических ошибок, не умел расставлять знаков препинания, приносил стихи и говорил: «а запятые расставьте сами!») <<…>>
   Тем не менее я Гумилеву верил; что-то в нем меня убеждало, и я отстаивал его во всех случаях, даже тогда, когда он сам, все решительнее возглашая акмеизм против символизма, захотел ничем не ограниченной деятельности, завел «Цех поэтов» и стал выпускать тонкими тетрадями свой собственный журнальчик «Гиперборей». «Письма о русской поэзии» тем не менее он продолжал писать, даже (когда мог) в годы войны, на которую с примерным мужеством пошел добровольцем (один из всех сотрудников «Аполлона»). Жест был от чистого сердца, хотя доля позы, конечно, чувствовалась и тут. Позерство, желание удивить, играть роль – были его «второй натурой».
   Вот почему мне кажется неверным сложившееся мнение о его поэзии, да и о нем самом (разве личность и творчество поэта не неразделимы?). Сложилось оно не на основании того, чем он был, а – чем быть хотел. О поэте надо судить по его глубине, по самой внутренней его сути, а не по его литературной позе…
   Внимательно перечитав Гумилева и вспоминая о нашем восьмилетнем дружном сотрудничестве, я еще раз убедился, что настоящий Гумилев – вовсе не конквистадор, дерзкий завоеватель Божьего мира, певец земной красоты, т.е. не тот, кому поверило большинство читателей, особенно после того, как он был убит большевиками. Этим героическим его образом и до «Октября» заслонялся Гумилев-лирик, мечтатель, по сущности своей романтически-скорбный (несмотря на словесные бубны и кимвалы), всю жизнь не принимавший жизнь такой, как она есть, убегавший от нее в прошлое, в великолепие дальних веков, в пустынную Африку, в волшебство рыцарских времен и в мечты о Востоке «Тысячи и одной ночи».
   Наперекор пиитическому унынию большинства русских поэтов Гумилев хотел видеть себя «рыцарем счастья».
 //-- ГИЕНА --// 

     Над тростником медлительного Нила,
     Где носятся лишь бабочки да птицы,
     Скрывается забытая могила
     Преступной, но пленительной царицы.


     Ночная мгла несет свои обманы,
     Встает луна, как грешная сирена,
     Бегут белесоватые туманы,
     И из пещеры крадется гиена.


     Ее стенанья яростны и грубы,
     Ее глаза зловещи и унылы,
     И страшны угрожающие зубы
     На розоватом мраморе могилы.


     «Смотри, луна, влюбленная в безумных,
     Смотрите, звезды, стройные виденья,
     И темный Нил, владыка вод бесшумных,
     И бабочки, и птицы, и растенья.


     Смотрите все, как шерсть моя дыбится,
     Как блещут взоры злыми огоньками,
     Не правда ль, я такая же царица,
     Как та, что спит под этими камнями?


     В ней билось сердце, полное изменой,
     Носили смерть изогнутые брови,
     Она была такою же гиеной,
     Она, как я, любила запах крови».


     По деревням собаки воют в страхе,
     В домах рыдают маленькие дети,
     И хмурые хватаются феллахи
     За длинные, безжалостные плети.

 //-- КОРАБЛЬ --// 

     «Что ты видишь во взоре моем,
     В этом бледно-мерцающем взоре?»
     «Я в нем вижу глубокое море
     С потонувшим большим кораблем.


     Тот корабль… величавей, смелее
     Не видали над бездной морской.
     Колыхались высокие реи,
     Трепетала вода за кормой.


     И летучие странные рыбы
     Покидали подводный предел
     И бросали на воздух изгибы
     Изумрудно блистающих тел.


     Ты стояла на дальнем утесе,
     Ты смотрела, звала и ждала,
     Ты в последнем веселом матросе
     Огневое стремленье зажгла.


     И никто никогда не узнает
     О безумной, предсмертной борьбе
     И о том, где теперь отдыхает
     Тот корабль, что стремился к тебе.


     И зачем эти тонкие руки
     Жемчугами прорезали тьму,
     Точно ласточки с песней разлуки,
     Точно сны, улетая к нему.


     Только тот, кто с тобою, царица,
     Только тот вспоминает о нем,
     И его голубая гробница
     В затуманенном взоре твоем».

 //-- ЯГУАР --// 

     Странный сон увидел я сегодня:
     Снилось мне, что я сверкал на небе,
     Но что жизнь, чудовищная сводня,
     Выкинула мне недобрый жребий.


     Превращен внезапно в ягуара,
     Я сгорал от бешеных желаний,
     В сердце – пламя грозного пожара,
     В мускулах – безумье содроганий.


     И к людскому крался я жилищу
     По пустому сумрачному полю
     Добывать полуночную пищу,
     Богом мне назначенную долю.


     Но нежданно в темном перелеске
     Я увидел нежный образ девы
     И запомнил яркие подвески,
     Поступь лани, взоры королевы.


     «Призрак Счастья, Белая Невеста…» –
     Думал я, дрожащий и смущенный,
     А она промолвила: «Ни с места!» –
     И смотрела тихо и влюбленно.


     Я молчал, ее покорный кличу,
     Я лежал, ее окован знаком,
     И достался, как шакал, в добычу
     Набежавшим яростным собакам.


     А она прошла за перелеском
     Тихими и легкими шагами,
     Лунный луч кружился по подвескам,
     Звезды говорили с жемчугами.

 //-- УЖАС --// 

     Я долго шел по коридорам,
     Кругом, как враг, таилась тишь.
     На пришлеца враждебным взором
     Смотрели статуи из ниш.


     В угрюмом сне застыли вещи,
     Был странен серый полумрак,
     И, точно маятник зловещий,
     Звучал мой одинокий шаг.


     И там, где глубже сумрак хмурый,
     Мой взор горящий был смущен
     Едва заметною фигурой
     В тени столпившихся колонн.


     Я подошел, и вот мгновенный,
     Как зверь, в меня вцепился страх:
     Я встретил голову гиены
     На стройных девичьих плечах.


     На острой морде кровь налипла,
     Глаза зияли пустотой,
     И мерзко крался шепот хриплый:
     «Ты сам пришел сюда, ты мой!»


     Мгновенья страшные бежали,
     И наплывала полумгла,
     И бледный ужас повторяли
     Бесчисленные зеркала.

 //-- ЗА ГРОБОМ --// 

     Под землей есть тайная пещера,
     Там стоят высокие гробницы,
     Огненные грезы Люцифера, –
     Там блуждают стройные блудницы.


     Ты умрешь бесславно иль со славой,
     Но придет и властно глянет в очи
     Смерть, старик угрюмый и костлявый,
     Нудный и медлительный рабочий.


     Понесет тебя по коридорам,
     Понесет от башни и до башни.
     Со стеклянным выпученным взором
     Ты поймешь, что это сон всегдашний.


     И когда, упав в твою гробницу,
     Ты загрезишь о небесном храме,
     Ты увидишь пред собой блудницу
     С острыми жемчужными зубами.


     Сладко будет ей к тебе приникнуть,
     Целовать со злобой бесконечной.
     Ты не сможешь двинуться и крикнуть…
     Это все. И это будет вечно.

 //-- НЕВЕСТА ЛЬВА --// 

     Жрец решил. Народ, согласный
     С ним, зарезал мать мою:
     Лев пустынный, бог прекрасный,
     Ждет меня в степном раю.


     Мне не страшно, я ли скроюсь
     От грозящего врага?
     Я надела алый пояс,


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Поделиться ссылкой на выделенное