Николай Гумилев.

Глоток зеленого шартреза

(страница 3 из 51)

скачать книгу бесплатно

     Старый, верный мажордом.


     Верны сладостной приманке,
     Они едут на закат,
     И, смущаясь, поселянки
     Долго им вослед глядят,


     Видя только панцирь белый,
     Звонкий, словно лепет струй,
     И рукою загорелой
     Посылают поцелуй.

 //-- * * * --// 

     По обрывам пройдет только смелый…
     Они встретили Деву Земли,
     Но она их любить не хотела,
     Хоть и были они короли.


     Хоть безумно они умоляли,
     Но она их любить не могла,
     Голубеющим счастьем печали
     Молодых королей прокляла.


     И больные, плакучие ивы
     Их окутали тенью своей,
     В той стране, безнадежно-счастливой,
     Без восторгов, и снов, и лучей.


     И венки им сплетали русалки
     Из фиалок и лилий морских,
     И, смеясь, надевали фиалки
     На склоненные головы их.


     Ни один не вернулся из битвы…
     Развалился прадедовский дом,
     Где так часто святые молитвы
     Повторял их горбун мажордом.

 //-- * * * --// 

     Краски алого заката
     Гасли в сумрачном лесу,
     Где измученный горбатый
     За слезой ронял слезу.


     Над покинутым колодцем
     Он шептал свои слова,
     И бесстыдно над уродцем
     Насмехалася сова.


     «Горе! Умерли русалки,
     Удалились короли,
     Я, беспомощный и жалкий,
     Стал властителем земли.


     Прежде я беспечно прыгал,
     Царский я любил чертог,
     А теперь сосновых игол
     На меня надет венок.


     А теперь в моем чертоге
     Так пустынно ввечеру;
     Страшно в мире… страшно, боги…
     Помогите… я умру…»


     Над покинутым колодцем
     Он шептал свои слова,
     И бесстыдно над уродцем
     Насмехалася сова.

 //-- ВЫСОТЫ И БЕЗДНЫ --// 

   Кто знает мрак души людской,
   Ее восторги и печали?!
   Они эмалью голубой
   От нас сокрытые скрижали.
 Н.
Гумилев

 //-- * * * --// 

     Когда из темной бездны жизни
     Мой гордый дух летел, прозрев,
     Звучал на похоронной тризне
     Печально-сладостный напев.


     И в звуках этого напева,
     На мраморный склоняясь гроб,
     Лобзали горестные девы
     Мои уста и бледный лоб.


     И я из светлого эфира,
     Припомнив радости свои,
     Опять вернулся в грани мира
     На зов тоскующей любви.


     И я раскинулся цветами,
     Прозрачным блеском звонких струй,
     Чтоб ароматными устами
     Земным вернуть их поцелуй.

 //-- ЛЮДЯМ НАСТОЯЩЕГО --// 

     Для чего мы не означим
     Наших дум горячей дрожью,
     Наполняем воздух плачем,
     Снами, смешанными с ложью.


     Для того ль, чтоб бесполезно,
     Без блаженства, без печали
     Между Временем и Бездной
     Начертить свои спирали.


     Для того ли, чтоб во мраке,
     Полном снов и изобилья,
     Бросить тягостные знаки
     Утомленья и бессилья.


     И когда сойдутся в храме
     Сонмы радостных видений,
     Быть тяжелыми камнями
     Для грядущих поколений.

 //-- ЛЮДЯМ БУДУЩЕГО --// 

     Издавна люди уважали
     Одно старинное звено,
     На их написано скрижали:
     Любовь и Жизнь – одно.


     Но вы не люди, вы живете,
     Стрелой мечты вонзаясь в твердь,
     Вы слейте в радостном полете
     Любовь и Смерть.


     Издавна люди говорили,
     Что все они рабы земли
     И что они, созданья пыли,
     Родились и умрут в пыли.
     Но ваша светлая беспечность
     Зажглась безумным пеньем лир.
     Невестой вашей будет Вечность,
     А храмом – мир.


     Все люди верили глубоко,
     Что надо жить, любить шутя
     И что жена – дитя порока,
     Стократ нечистое дитя.
     Но вам бегущие годины
     Несли иной, нездешний звук,
     И вы возьмете на Вершины
     Своих подруг.

 //-- ПРОРОКИ --// 

     И ныне есть еще пророки,
     Хотя упали алтари,
     Их очи ясны и глубоки
     Грядущим пламенем зари.


     Но им так чужд призыв победный,
     Их давит власть бездонных слов,
     Они запуганы и бледны
     В громадах каменных домов.


     И иногда в печали бурной
     Пророк, непризнанный у нас,
     Подъемлет к небу взор лазурный
     Своих лучистых, ясных глаз.


     Он говорит, что он безумный,
     Но что душа его свята,
     Что он, в печали многодумной,
     Увидел светлый лик Христа.


     Мечты Господни многооки,
     Рука Дающего щедра,
     И есть еще, как он, пророки –
     Святые рыцари добра.


     Он говорит, что мир не страшен,
     Что он Зари Грядущий князь…
     Но только духи темных башен
     Те речи слушают, смеясь.

 //-- РУСАЛКА --// 

     На русалке горит ожерелье
     И рубины греховно-красны,
     Это странно-печальные сны
     Мирового, больного похмелья.
     На русалке горит ожерелье
     И рубины греховно-красны.


     У русалки мерцающий взгляд,
     Умирающий взгляд полуночи,
     Он блестит, то длинней, то короче,
     Когда ветры морские кричат.
     У русалки чарующий взгляд,
     У русалки печальные очи.


     Я люблю ее, деву-ундину,
     Озаренную тайной ночной,
     Я люблю ее взгляд заревой
     И горящие негой рубины…
     Потому что я сам из пучины,
     Из бездонной пучины морской.

 //-- НА МОТИВЫ ГРИГА --// 

     Кричит победно морская птица.
     Над вольной зыбью волны фиорда,
     К каким пределам она стремится?
     О чем ликует она так гордо?


     Холодный ветер, седая сага
     Так властно смотрят из звонкой песни,
     И в лунной грезе морская влага
     Еще прозрачней, еще чудесней.


     Родятся замки из грезы лунной,
     В высоких замках тоскуют девы,
     Златые арфы так многострунны
     И так маняще звучат напевы.


     Но дальше песня меня уносит,
     Я всей вселенной увижу звенья,
     Мое стремленье иного просит,
     Иных жемчужин, иных каменьев.


     Я вижу праздник веселый, шумный,
     В густых дубравах ликует эхо,
     И ты приходишь мечтой бездумной,
     Звеня восторгом, пылая смехом.


     А на высотах, столь совершенных,
     Где чистых лилий сверкают слезы,
     Я вижу страстных среди блаженных,
     На горном снеге алеют розы.


     И где-то светит мне образ бледный,
     Всегда печальный, всегда безмолвный…
     …Но только чайка кричит победно
     И гордо плещут седые волны.

 //-- ОСЕНЬ --// 

     По узкой тропинке
     Я шел, упоенный мечтою своей,
     И в каждой былинке
     Горело сияние чьих-то очей.


     Сплеталися травы,
     И медленно пели и млели цветы,
     Дыханьем отравы
     Зеленой, осенней светло залиты.


     И в счастье обмана
     Последних холодных и властных лучей
     Звенел хохот Пана
     И слышался говор нездешних речей.


     И девы-дриады,
     С кристаллами слез о лазурной весне,
     Вкусили отраду,
     Забывшись в осеннем, божественном сне.


     Я знаю измену,
     Сегодня я Пана ликующий брат,
     А завтра одену
     Из снежных цветов прихотливый наряд.


     И грусть ледяная
     Расскажет утихшим волненьем в крови
     О счастье без рая,
     Глазах без улыбки и снах без любви.

 //-- * * * --// 


     Иногда я бываю печален,
     Я, забытый, покинутый бог,
     Созидающий в груде развалин
     Старых храмов – грядущий чертог.


     Трудно храмы воздвигнуть из пепла,
     И бескровные шепчут уста:
     Не навек ли сгорела, ослепла
     Вековая, Святая Мечта.


     И тогда надо мною неясно,
     Где-то там, в высоте голубой,
     Чей-то голос порывисто-страстный
     Говорит о борьбе мировой.


     «Брат усталый и бледный, трудися!
     Принеси себя в жертву земле,
     Если хочешь, чтоб горные выси
     Загорелись в полуночной мгле.


     Если хочешь ты яркие дали
     Развернуть пред больными людьми,
     Дни безмолвной и жгучей печали
     В свое мощное сердце возьми.


     Жертвой будь голубой, предрассветной…
     В темных безднах беззвучно сгори…
     …И ты будешь Звездою Обетной,
     Возвещающей близость зари».

 //-- * * * --// 

     По стенам опустевшего дома
     Пробегают холодные тени,
     И рыдают бессильные гномы
     В тишине своих новых владений.


     По стенам, по столам, по буфетам
     Все могли бы их видеть воочью,
     Их, оставленных ласковым светом,
     Окруженных безрадостной ночью.


     Их больные и слабые тельца
     Трепетали в тоске и истоме
     С той поры, как не стало владельца
     В этом прежде смеявшемся доме.


     Сумрак комнат покинутых душен,
     Тишина с каждым мигом печальней,
     Их владелец был ими ж задушен
     В темноте готической спальни.


     Унесли погребальные свечи,
     Отшумели прощальные тризны,
     И остались лишь смутные речи
     Да рыданья, полны укоризны.


     По стенам опустевшего дома
     Пробегают холодные тени,
     И рыдают бессильные гномы
     В тишине своих новых владений.

 //-- А. А. Гумилева --// 
 //-- НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ ГУМИЛЕВ --// 
   Мне приходилось читать в печати кое-какие биографические сведения о моем покойном девере, поэте Н. С. Гумилеве, но, часто находя их неполными, я решила поделиться моими личными воспоминаниями о нем. В моих воспоминаниях я буду называть поэта по имени – Колей, как я его всегда называла. <<…>>
   Николай Степанович Гумилев родился в Кронштадте 3 апреля 1886 года, в сильную бурную ночь, и, по семейным рассказам, старая нянька предсказала: «У Колечки будет бурная жизнь». Ребенком Коля был вялый, тихий, задумчивый, но физически здоровый. С раннего детства он любил слушать сказки. Все дети были сильно привязаны к матери. Когда сыновья были маленькими, А. И. (Анна Ивановна. – Ред.) им много читала и рассказывала не только сказки, но и более серьезные вещи исторического содержания, а также из Священной истории. Помню, что Коля как-то сказал: «Как осторожно надо подойти к ребенку! Как сильны и неизгладимы бывают впечатления в детстве! Как сильно меня потрясло, когда я впервые услышал о страданиях Спасителя». Дети воспитывались в строгих принципах православной религии. Мать часто заходила с ними в часовню поставить свечку, что нравилось Коле. С детства он был религиозным и таким же остался до конца своих дней – глубоко верующим христианином. Коля любил зайти в церковь, поставить свечку и иногда долго молился перед иконой Спасителя. Но по характеру он был скрытный и не любил об этом говорить. По натуре своей Коля был добрый, щедрый, но застенчивый, не любил высказывать свои чувства и старался всегда скрывать свои хорошие поступки. Например. В дом Гумилевых многие годы приходила старушка из богадельни, так называемая «тетенька Евгения Ивановна», хотя тетей она им и не приходилась. Приходила она обычно по воскресеньям к 9 ч. утра и оставалась до 7 ч. вечера, а часто и ночевать. Коля уже за неделю прятал для нее конфеты, пряники и всякие сладости, и когда Е. И. приходила, он, крадучись, не видит ли кто-нибудь, давал ей и краснел, когда старушка его целовала и благодарила. Чтобы занять старушку, Коля играл с ней в лото и домино, чего он очень не любил. В детстве и ранней юности он избегал общества товарищей. Предпочитал играть с братом, преимущественно в военные игры и индейцев. В играх он стремился властвовать: всегда выбирал себе роль вождя. Старший брат был более покладистого характера и не протестовал, но предсказывал, что не все будут ему так подчиняться, на что Коля отвечал: «А я упорный, я заставлю».<<…>>
   …Семья Гумилевых прожила в Тифлисе три года.<<…>> В Тифлисе Коля стал более общительным, полюбил товарищей. По его словам, они были «пылкие, дикие», и ему это было по душе. Полюбил он и Кавказ. Его природа оставила в Коле неизгладимое впечатление. Часами он мог гулять в горах. Часто опаздывал к обеду, что вызывало сильное негодование отца, который любил порядок и строго соблюдал часы трапезы. Однажды, когда Коля поздно пришел к обеду, отец, увидя его торжествующее лицо, не сделав обычного замечания, спросил: что с ним? Коля весело подал отцу «Тифлисский листок», где было напечатано его стихотворение – «Я в лес бежал из городов». Коля был горд, что попал в печать. Тогда ему было шестнадцать лет.
   В 1903 г. семья вернулась в Царское Село. Здесь мальчики поступили в Царскосельскую классическую гимназию. Директором ее был известный поэт Иннокентий Федорович Анненский. В первый же год Анненский обратил внимание на литературные способности Коли. Анненский имел на него большое влияние, и Коля как поэт многим ему обязан. Помню, как Коля рассказывал, как однажды директор вызвал его к себе. Он был тогда совсем юный. Идя к директору, сильно волновался, но директор встретил его очень ласково, похвалил его сочинение и сказал, что именно в этой области он должен серьезно работать. <<…>>
   Но в гимназии Коля хорошо учился только по словесности, а вообще – плохо. По математике шел очень слабо. <<…>>
   В жизни Коли было много увлечений. Но самой возвышенной и глубокой его любовью была любовь к Маше (М. А. Кузьмина-Караваева. – Ред.). Под влиянием рассказов А. И. о родовом имении в Слепневе и о той большой старинной библиотеке, которая в целости там сохранилась, он и захотел поехать туда, чтобы ознакомиться с книгами. В то время в Слепневе жила тетушка Варя – Варвара Ивановна Львова, по мужу Лампе, старшая сестра Анны Ивановны. К ней зимою время от времени приезжала ее дочь Констанция Фридольфовна Кузьмина-Караваева со своими двумя дочерьми. Приехав в имение Слепнево, поэт был приятно поражен, когда, кроме старенькой тетушки Вари, навстречу ему вышли две очаровательные молоденькие барышни – Маша и Оля. Маша с первого взгляда произвела на поэта неизгладимое впечатление. Это была высокая тоненькая блондинка с большими грустными голубыми глазами, очень женственная. Коля должен был остаться несколько дней в Слепневе, но оттягивал свой отъезд под всякими предлогами. Нянечка Кузьминых-Караваевых говорила: «Машенька совсем ослепила Николая Степановича». Увлеченный Машей, Коля умышленно дольше, чем надо, рылся в библиотеке и в назначенный день отъезда говорил, что «…библиотечная пыль пьянее, чем наркотик…», что у него сильно разболелась голова, театрально хватался при тетушке Варе за голову, и лошадей откладывали. <<…>> С Машей и Олей поэт долго засиживался по вечерам в библиотеке, что сильно возмущало нянечку Караваевых, и она часто бурно налетала на своих питомиц, но поэт нежно обнимал и унимал старушку, которая после говорила, что «долго сердиться на Николая Степановича нельзя, он своей нежностью всех обезоруживает».
   Летом вся семья Кузьминых-Караваевых и наша проводили время в Слепневе. Помню, Маша всегда была одета в нежно-лиловые платья. Она любила этот цвет, который ей был к лицу.
   Меня всегда умиляло, как трогательно Коля оберегал Машу. Она была слаба легкими, и, когда мы ехали к соседям или кататься, поэт всегда просил, чтобы их коляска шла впереди, «чтобы Машенька не дышала пылью». Не раз я видела Колю сидящим у спальни Маши, когда она днем отдыхала. Он ждал ее выхода с книгой в руках все на той же странице, и взгляд его был устремлен на дверь. Как-то раз Маша ему откровенно сказала, что не вправе кого-либо полюбить и связать, так как она давно больна и чувствует, что ей недолго осталось жить. Это тяжело подействовало на поэта. <<…>> Осенью, прощаясь с Машей, он ей прошептал: «Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить». Они расстались, и судьба их навсегда разлучила. <<…>>


   Посвящается
   Анне Андреевне Горенко

   Одновременно с благородной страстью, которая запылала в сердце Данте Алигьери к дочери знаменитого Фолько Портинари, называемой ее подругами нежной Беатриче, Флоренция видела другую любовь, радости и печали которой проходили не среди холодных небесных пространств, а здесь, на цветущей итальянской земле.
   И для того, кому Господь Бог в бесконечной мудрости Своей не позволил быть свидетелем этого прекрасного зрелища, я расскажу то немногое, что мне известно о любви благородного Гвидо Кавальканти к стройной Примавере.
 //-- I --// 
   Долго страдая от тяжелого, хотя и сладкого недуга скрытой любви, Кавальканти наконец решил открыться благородной даме своих мыслей, нежной Примавере, рассказав в ее присутствии вымышленную историю, где истина открывалась бы под сетью хитроумных выдумок, подобно матовой белизне женской руки, сплошь покрытой драгоценными кольцами венецианских мастеров.
   Случай – увы! – слишком часто коварный союзник влюбленных – на этот раз захотел помочь ему и устроил так, что, когда Кавальканти посетил своего друга, близкого родственника прекрасной Примаверы, он нашел их обоих беседующих в одной из зал их дома и, не возбуждая никаких подозрений, мог просить разрешения рассказать рыцарскую историю, будто бы недавно прочитанную им и сильно поразившую его воображение. Его друг выказал живейшее нетерпение выслушать ее, а Примавера, опустив глаза, улыбкой дала понять свое желание, обнаружив при этом еще раз ту совершенную учтивость, которая отличает лиц высокого происхождения и не менее высоких душевных качеств.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Поделиться ссылкой на выделенное