Александр Громов.

Первый из могикан

(страница 5 из 30)

скачать книгу бесплатно

И все-таки сегодня я одержал победу. Маленькую-маленькую, сугубо частную и ровным счетом ничего не решающую. Но мне хочется верить, что это только начало.

Я знаю, что обманываю себя. Да, у корабля остались рудименты чувств, свойственных менее экзотическому живому существу, однако вряд ли мне удастся как следует надавить на них. Кораблю легче, чем мне, – он может решить все свои моральные проблемы, просто перестав со мной общаться.

Он так и делает.

Опять я не нашел нужных аргументов, да и есть ли они вообще? А если есть, то согласен ли корабль выслушать их от меня? Не та я, видно, персона. Хоть ты мекай, хоть аргумекай – все равно я перед ним ничего не значащая козявка. И даже не перед ним, а в нем, если уж быть точным. Совершенно непонятно, почему я все еще жив. Оставлен для изучения? Так ведь уже, наверное, изучен вдоль и поперек. Сохранен как собеседник? Вряд ли. Как забавная погремушка для слабоумного подопечного?

Очень может быть.

Что ж, за неимением лучшей роли побудем погремушкой. Если повезет, успею свихнуться и стать таким же дебилом, как первый подопечный. Наблюдая за уничтожением Земли, лучше пускать слюни, чем трястись от бессильной ярости.

– Кис-кис! Иди сюда.

«Кис-кис» ему явно не подходит. Но как подозвать страховидную черепаху – «череп-череп», что ли?

Самому мне двигаться лень – три «же» не шутка. Корабль думает прежде всего о потребностях главного подопечного, а уж потом о моих. Уже который месяц я вешу два с половиной центнера. Любой человек нормального сложения, не говоря уже о толстяках, за такое время, наверное, помер бы, а я живу, досадуя, правда, на то, что я не сухопарый йог. Поначалу адски болели мышцы, особенно дыхательные, но в конце концов они только окрепли, а небогатые запасы жирка давно вытопились. Но двигаться все равно неохота.

Сообщи мне корабль, что изменил свои планы, – да я колесом пройдусь и оторву чечетку! Авось сердце выдержит. А так – лучше полежу. Лежать пластом при тройной тяжести – уже физзарядка.

– Цып-цып, Двускелетный! Ути-ути…

Бронированный урод, равно похожий на черепаху и личинку крупного жука, радостно ползет ко мне – услышал. Первым делом игриво прихватывает жвалами мое запястье. Не всерьез, играючи. Захочет – отстрижет руку начисто. Но и я позволяю ему приближаться ко мне лишь тогда, когда ясно вижу: он хочет игры.

Ему игра, а я устал считать шрамы.

Достаю нож-пилу. Гранату ему лучше не показывать – рассвирепеет. Помнит, как его шарахнуло. А нож в его насекомом восприятии ни с чем опасным не ассоциируется.

Подранить его ножом я мог бы, это точно. Теперь знаю, куда надо просунуть лезвие и как повернуть. Наверное, смог бы и убить, да что это даст? Корабль играючи восстановит своего подопечного, а меня в любой момент может прихлопнуть, как муху. Без восстановления.

Когда я впервые подумал об этом, в голову залезла и другая мысль: чего ради продвинутые корабли-самки возятся со своими выжившими из ума самцами? Нежность, иллюзия материнства, радость заботы о несмышленышах – это ясно, но разве нельзя было модифицировать безмозглых Двускелетных во что-нибудь более разумное? Так-таки нельзя? При потрясающем воображение могуществе живых кораблей? Да не может того быть, чтобы нельзя!..

И сейчас же корабль дал ответ на невысказанный вопрос:

– У нас не было цели.

Теперь цель есть. Ты предлагаешь нам кратчайший путь к ее достижению?

Ирония пополам с горечью звучала в его словах. И я все понял. Я понял, что безжалостно ткнул пальцем в «болевую точку» – живые корабли вовсе не стремились достичь своей цели как можно скорее. Их бы воля, так они бы отодвинули достижение цели в бесконечность. Да, достичь цели – радость. Но достичь ее и вновь остаться без цели и смысла существования – боль и ужас. Разумнее не форсировать, пусть все идет своим чередом: Двускелетные несмышленыши играют в космической песочнице, радостно разрушая чужие куличики, а взрослые заботливо и снисходительно пестуют малышню. Играйте, детки!

– Нюхай, Шарик, нюхай, – бормочу я, тыча рукояткой ножа между жвалами и пористым наростом – предположительно органом обоняния. – Нюхай, ну!

Жвалы клацают, но я успеваю отдернуть руку.

– Я не сказал «хватай», я сказал «нюхай». А теперь – апорт! Взять!

Швыряю нож абы как. Даже если он угодит в живую стенку помещения не рукояткой, а острием, кораблю это не повредит. Вероятно, нож даже не вонзится, а просто отскочит.

Так и есть.

Шумно сопя, Двускелетный лихо разворачивается на месте – маневренность у него что надо – и бросается за добычей. Клац – нож уже в жвалах.

– Апорт! Сюда тащи! Апорт, Бобик!

Двускелетный семенит ко мне, предвкушая удовольствие: сейчас моя роль в игре состоит в том, чтобы отнять у него нож-пилу, а его задача – не отдать. Жвалы у несмышленыша мощные, как гидравлический резак. Нож сработан из очень хорошей стали и только потому еще цел. Но у рукоятки вид плачевный.

– Фу, Полкан, фу! Отдай…

Мне удается поймать рукоятку, и мы тянем в разные стороны. Двускелетный сильнее. Мотает башкой, урчит от восторга и пятится. Я юзом еду за ним по полу. Внезапный рывок – и рукоятка выскальзывает из потной ладони. Слабоумное дитятко вне себя от радости – перевернулось на спину и молотит в воздухе лапами, не разжимая, однако, жвал. Вот урод.

– Эй, Кабысдох! На что тебе нож? Верни владельцу.

Он тешится еще минут пять. Затем следует внезапный вздрыг, и я едва успеваю увернуться. Вращающаяся в полете полоса стали совершает воздушное путешествие, проносясь в опасной близости от моего лица и отскакивает от дальней стены.

Вернул все-таки. Умница. Что я без ножа? Ни постричься, ни побриться, ни ногти обрезать. Лезвие хорошо держит заточку, и не надо просить корабль вырастить для меня наждачный брусок.

Я подбираю нож, а Двускелетный чего-то ждет. Ну чего тебе? Моя-твоя не понимай. Поиграли – хватит.

Его бросок стремителен. При тройной тяжести семенящий бег на коротких лапах – то, что надо. Жираф сразу переломал бы себе ноги.

Клац! Я снова без ножа. Вздрыг – нож опять летит куда-то, а Двускелетный, сомкнув жвалы, тычется в меня головой. Его толчки становятся все настойчивее. Чего тебе, уродец? Никак хочешь поменяться ролями – чтобы ты, значит, метал, а я, значит, бегал?..

А ведь он точно этого хочет… Апорт, Тим!

Ага, сейчас! Еще хвостом повиляю. Уйди.

Не знаю, плакать мне или смеяться. Рыдать от бессилия что-либо изменить или злобно хохотать над чужаками – как опекунами, так и их подопечными. Правда, все это я уже проделывал не раз и не десять. Может, для разнообразия повыть на Луну?

Нет Луны. Возможно, корабль мне ее покажет, если я попрошу, но ведь рядышком я увижу более крупную горошину Земли. Увижу, зная, что с нею произойдет менее чем через месяц.

И тогда я точно завою. Вот только для корабля мой отчаянный вой ничуть не лучший аргумент, чем шорох мыши или стрекот кузнечика. А разве шум леса мешал кому-нибудь наломать дров?

Двускелетный шумно возится, кажется, собираясь устроить под меня подкоп. По-моему, он не отстанет. Ну что тебе, образина? Все-таки хочешь продолжить игру? Уверен? «Что наша жизнь? Игра!» Не помню, чьи слова, но это о нас с тобой. Понял, уродина? Вижу, понял…

Ага, так я и побежал на карачках… Сам бегай. Ладно, уж так и быть, я принесу тебе нож, но только своим способом. Через Вязкий мир путь ближе. Кому-то он наказание, а мне – краткий отдых.

Там хотя бы тяжесть нормальная.

5

– На ольховом дыму все же лучше, – тоном знатока сообщил Гриша Малинин, подбросив в дымящий костерок охапку колючих, словно рыбьи скелеты, можжевеловых веток. Застреляли искры. Клуб дыма рванулся было вверх, но одумался и втянулся в дымоход коптильни, что от него, собственно, и требовалось. Окутал висящие над жерлом куски мяса.

– А на можжевеловом что, хуже? – спросил дядя Лева и закашлялся, глотнув ненароком дыма.

Никто не поддержал тему. Из десяти человек, греющихся возле нодьи, разложенной на очищенной от снега площадке возле действующей коптильни, тема заготовки мяса интересовала сейчас только Гришу.

– Ну ясное дело, хуже! Хотя, по правде сказать, ненамного. Тут некоторые и на березе коптят, а в ней, между прочим, до Первоматери дегтя. Возгонка идет.

– Ты проверял? – спросил, откашлявшись, дядя Лева и полез тереть заскорузлым пальцем слезящиеся глаза. – Умный больно. Ты химик?

– Чего тут химичить? На вкус не чувствуется, что ли? Ольха нужна.

– Нет ольхи, всю извели. Гурман. Неймется тебе, так сходи за излучину, там ольха еще есть.

– Ага! – обиделся Гриша. – В такую погоду? Мечтаешь, чтобы я заблудился? За излучиной родники и лед слабый. По-твоему, нас слишком много, да?

– А по-твоему, кто-то другой должен идти, потому что ты любишь вкусно пожрать?

– Да нет, я так, – сменил тон Гриша. – Скучно же. Поговорить не с кем и не о чем.

– Тогда спи, – посоветовал дядя Лева. – Хочешь, в землянку иди, хочешь – прямо здесь. За мясом я послежу.

– Надоело спать. После смерти выспимся, а повезет – так в шахте. Чем еще там заниматься?

– Вот там и наговоришься всласть… если взрывная волна тебе свод на голову не уронит. Ты коры, коры побольше в огонь подбрось. Дыма мало.

– Хватит дыма, – простуженным басом сказал Тамерлан. – Дышать нечем. Настоящий городской смог, ей-ей.

– Ха, городской! – немедленно отозвался Гриша и все-таки подбросил в костерок немного тальниковой коры пополам с мелко нарубленными сырыми ветками. – Ты городской смог когда-нибудь нюхал? Так, чтобы настоящий?

– В кино видел.

– Ага, в кино! В историческом фильме небось? Бабское вранье. Не было никогда никакого смога.

– Это почему же не было?

– Потому что миф это древнегреческий! Ну ты сам посуди: вот, скажем, ты оказался у власти. Да-да, именно ты. Или он, или я, или вот они… – Гриша замахал руками, указывая то на дядю Леву, то на Тамерлана, то на Ваню Динамита с Гойко Молотилкой. – Мы что, полные кретины? Нам что, надо всего побольше и даром? И за это мы готовы потравить все на свете и сами дышать всяким дерьмом? А после нас хоть потоп, да?

– Так насчет потопа – это мужик сказал, и как раз облеченный властью. Король вроде.

– Ерунда! Это его шлюха сказала, а она безмозглая была, потому что бургундское тянула, как помпа. Пропила мозги. Ее так и прозвали – Помпа Дура.

– Ты это где вычитал? – поинтересовался дядя Лева.

– Между строк! Уметь надо. Бабы нам врут, и дураки уши развешивают, а умные люди подвергают все сперва сомнению, а потом анализу…

– Может, поделишься опытом, аналитик? – Дядя Лева прищурил глаз. – Обучи методу, а?

– Да запросто! – Разгорячившийся Гриша не почуял сарказма. – О ней вот что написано: уродина, притом костлявая. Померла опять же еще не старой. Умному достаточно: хронический алкоголизм! А тому парню, королю, прямая выгода, коли не брезглив: накачал эту Помпу винищем – и раскладывай ее как хочешь, ей уже все до Первоматери. Он над нею шутки шутил: напоит ее вдрабадан, нальет ей в тарелку вместо супа воды с лягушками, прямо из пруда, так она их ловит и ест – во, думает, какие фрикадельки шустрые… Не веришь?

– Верю, – сказал дядя Лева, пряча усмешку. – Кстати, о лягушках. Ты за мясом смотришь, мифотворец?

Гриша потрогал мясо.

– Не, еще рано. Пусть повисит.

– Тогда иди еще веток наломай. Далеко не отходи, но и быстро не возвращайся. Осознал задачу?

– Нет.

– Надоел, – пояснил дядя Лева. – Балаболка. Иди, иди. В ушах от тебя звенит.

– А почему я?

– Потому что правило забыл: о хлебе, соли, выпивке и раскладывании баб – молчок. Был уговор? Был. Шагом марш.

Обиженно кряхтя, Гриша поднялся с подстилки из лапника, кряхтя, перелез через сугроб и скрылся из виду. В последние месяцы он все делал кряхтя – никак не мог приспособиться, хоть и был самым молодым среди беглецов. Остальные, кто выжил, давно заматерели, привыкли к таежной жизни, обросли дремучими бородищами и органично вписывались в окружающую среду. Выдержали лютую зиму, и это главное. А весны не увидят. Весна в эти края приходит в конце апреля, и увидит ли ее хоть кто-нибудь – большой вопрос.

Третий день держалась оттепель. С хвои капало в просевшие сугробы, а иногда с какой-нибудь грузно провисшей под тяжестью снега пихтовой лапы с шумом рушился подтаявший пласт. Мокрая овчина непогоды плотно легла на тайгу. Облака прекратили бег, прижались к земле, смешались с туманом. Мир съежился. Видимость – двадцать шагов.

Хорошо еще, что догадались заготовить впрок большой запас топлива. Очень пригодилось. В такую погоду инстинкт самосохранения не велит далеко отходить от лагеря, а все сушины поблизости давным-давно спилены. В промерзлом зимнем дереве почти нет соков, и, спиленное сонным, но живым, оно может дать пищу обычному костру «шалашиком», а все же не нодье.

Пора бы снова на охоту – добыть кабанчика, а то и лося. Можно взять и медведя, если отыщется еще одна берлога, благо, опыт уже есть. Из того, что добыли на прошлой охоте, уже почти все засолено и прокопчено. Нужно заготовить много мяса, очень много, не брезгуя ни волком, ни филином, ни росомахой. Все сгодится. Зайчатина и тетеревятина – ну, это просто деликатес. Оружия достаточно, боеприпасов пока хватает. А попробуй выйди на промысел, когда ни зги не видно! Ясно, что ничего не добудешь, да еще вернешься ли сам? Сомнительно.

Зато вероятность, что в такую погоду над головой протарахтит, буравя ротором воздух, вертушка, – ноль целых ноль десятых, а значит, можно не слишком прятаться. Вполне позволительно разжечь нодью и поваляться возле нее на подстеленных еловых лапах. Тут и спать можно. Даже лучше, чем в надоевшей землянке на надоевших полатях под вечным пологом сизого дыма, лениво вываливающегося через продух в кровле.

Оно, конечно, пролетающий над облаками самолет, оснащенный тепловизором, засечет нодью куда надежнее, чем коптильню или топящийся очаг в землянке, – ну так что же? Засечет, значит, судьба. И еще не факт, что печальная: мало ли кто ночует в тайге, совсем необязательно беглые эксмены. Кто вообще станет организовывать поиск с воздуха? Чего ради?

А если даже организуют поиск и правильно идентифицируют цель, то еще вопрос, постараются ли обязательно уничтожить горстку беглых. В прежние времена – конечно, постарались бы, не о чем и говорить. Теперь, надо думать, пренебрегут – нынче у них иные проблемы.

То есть одна проблема. Проблема охотника, который вдруг обнаружил, что стал дичью. Разве промысловик будет продолжать выцеливать белку, если сзади на него навалился медведь? Это же нужно иметь какое-то совсем уж извращенное, но пламенное чувство справедливой ненависти, чтобы оставшиеся двадцать восемь… нет, уже двадцать семь дней посвятить одной цели: добиться, чтобы эксмены-преступники погибли раньше всего человечества – пусть на сутки, пусть на час, но раньше!

Логика успокаивала, пыталась убаюкать. Однако Лев Лашезин лучше, чем кто-нибудь другой из десяти беглецов, знал, как опасно доверять логике, когда имеешь дело с людьми. Когда прячешься от людей. Когда вопреки всему поставил перед собой задачу выжить и ради этого стараешься не упустить ни единой мелочи.

Не надо грести против течения. Но и отдаваться на его волю тоже не следует. Не щепка.

Сначала течение взяло верх. Обкусывая грязные ногти, Лев Лашезин вспоминал, как это было и чем кончилось. Завод космической техники лихорадило, полным ходом шли стендовые испытания новой боевой капсулы «Жанна д'Арк» и, невзирая на закономерные сбои и постоянные доводки и доделки изделия, цеховое начальство требовало еще и еще готовых блоков. Впрок. На складах не хватало места. Старые спецы предрекали, что ничего путного из затеи с новой капсулой не выйдет: слишком поздно за нее взялись, не хватит времени довести изделие до ума, не говоря уже о конвейерном производстве, для которого недавно отгрохали чудовищной величины цех. Добавили рабочих мест, смены наладчиков увеличили с двенадцати до четырнадцати часов, а затем и до шестнадцати при одном выходном дне в месяц. Потом отменили и выходные. Скорее! Скорее!

Тех, кто терял сознание или начинал заговариваться, объявляли симулянтами. Перегреваясь, выходили из строя измерительные приборы. Летняя жара и отсутствие кондиционирования в помещении очень этому способствовали. Несколько техников-наладчиков были обвинены в сознательной порче оборудования и отданы под трибунал. Производительность труда, однако, не выросла.

Она и не могла вырасти – давно уперлась в естественный «потолок». И на заводе космической техники имени Савицкой, и повсеместно. Человечество могло напрячь до предела лишь те силы, что имелись у него в наличии. Нельзя заставить работать мускул, которого нет.

В августе по заводу поползли слухи о раскрытии нового «заговора саботажа» и очередных репрессиях. Только этой малости и не хватало для бунта.

И бунт случился – отчаянный, бессмысленный и мгновенно подавленный. Было убито два человека и больше сотни эксменов. По эксменскому персоналу прошлись «частым гребнем»; освободившиеся рабочие места заполнили мальчишками, выпихнутыми из профучилищ ускоренным выпуском. Даешь продукцию! Поставим на конвейер «Жанну д'Арк»!

Лев Лашезин и Гриша Малинин попали в «вычески». Поскольку сами они не принимали никакого участия в кровавой вакханалии, что и было доказано, трибуналу оставалось только поставить им в вину неоказание помощи руководству в деле подавления беспорядков и приговорить отнюдь не к ликвидации, а всего-то к пяти годам трудовых лагерей в местах с неблагоприятным климатом. К пяти годам! За семь месяцев до всеобщего уничтожения!

Смеяться в лицо судьям дядя Лева не стал. Какой смысл без толку грести против течения?

В таежном лагере, вдалеке от населенных пунктов, в лагере, куда можно было добраться либо по воздуху на вертушке, либо баржей по воде, в лагере, где заключенные когда-то только и делали, что валили лес, а теперь в две смены углубляли и расширяли грандиозное подземное убежище для настоящих людей, Лашезин понял, что мир тесен: здесь он неожиданно встретил Руслана, Гойко и Ваню. Бывшие соратники по подполью ютились в другом бараке и работали в другой смене, но все равно это был подарок судьбы. Момент истины наступил, когда дядя Лева рассказал им все, что узнал от Вокульского о Тиме Гаеве по прозвищу Молния, а они сообщили тишком, что готовят побег.

Куда? Зачем? Куда угодно, лишь бы подальше. Грандиозный план гражданской обороны не предусматривал спасения большинства эксменов. Слухи по лагерю бродили разные, в том числе и успокаивающие. Говорили, например, что после завершения стоительства убежища для людей всех эксменов вывезут баржами за пятьсот километров вверх по реке, где уже создаются убежища и для них. Для этого, правда, требовалось успеть завершить все работы до конца навигации. Особенно рьяно эта версия поддерживалась бригадирами и старостами бараков.

Здравый смысл говорил иное. Какие убежища? Кем создаются? Да, всех эксменов совершенно необходимо убрать отсюда, а равно и вывезти все оборудование и материалы до последнего гвоздя включительно. Как можно дальше! Смотать колючую проволоку, выдернуть колья, разрушить вышки, бараки и причал, побросать в реку все, что та может унести, и, конечно, все, что тонет. Лишить чужаков видимых целей, не оставить на поверхности вблизи убежища никаких предметов, свойственных цивилизации, включая сюда и выполнивших свою функцию эксменов. Какой вариант предпочтительнее: вывезти их подальше и рассеять по тайге – или ликвидировать, уничтожив трупы? Вопрос. Одно проще, другое надежнее…

Дядя Лева предполагал, что будет выбрана надежность. Когда о чужаках известно недостаточно много, чтобы знать точно, в состоянии ли они обнаружить замаскированное подземное убежище, лучше подстраховаться. Вероятно, десять тысяч заключенных лагеря действительно подлежали вывозу в последние дни навигации. Но вслед за тем они подлежали ликвидации, чтобы кто-нибудь из них, слоняясь по тайге, ненароком не вызвал на себя антипротонный плазмоид прямо над объектом гражданской обороны. Энергия полной аннигиляции пятидесяти килограммов изможденного тела более чем достаточна для уничтожения любого объекта, спрятанного под гранитной толщей.

Массовый бунт был заранее обречен. Побег небольшой группы – возможен.

Сначала их было семнадцать. Ах, как не хватало Тима Молнии с его умением телепортировать! Даниил Брудастый по прозвищу Крокодил получил штык-нож в живот за мгновение до того, как сломал караульной резервистке хлипкую шею. Выстрела не последовало: в охране лагеря не числилось профессиональных военных, а наспех подученные резервистки плохо знали свое дело. Завладев оружием, шестнадцать эксменов ушли в тайгу. К исходу суток их осталось уже тринадцать, но они оторвались от погони. Шли неделю, держа курс на восток, избегая пустошей, обходя гиблые болота, боясь развести огонь, боясь подстрелить дичь, питаясь одними ягодами, отдавая себя на съедение гнусу. Ночью сбивались в кучу и так грелись.

Лашезин знал: многие в те дни, а особенно ночи мечтали вернуться назад. Он и сам мечтал. Лучше ликвидация, чем такие мучения. Никто не признался в этом вслух, но напряжение и раздражительность росли с каждым часом. То и дело вспыхивали ссоры. Витус Смертельный Удар из-за пустяка подрался с Гойко Молотилкой, и то, что они вытворяли друг с другом, нимало не походило на красивую, но почти безопасную возню на ринге в шоу Мамы Клавы. Разнять их удалось только под угрозой оружия, и то не сразу. В тот же день – шестой, кажется – пришлось отбиваться от волчьей стаи. Выстрелы уложили четверых хищников, остальные растаяли в тайге, но не ушли далеко. Серые силуэты мелькали и справа, и слева, и спереди. Стая ждала ночи.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное