Евгений Гришковец.

Асфальт

(страница 3 из 33)

скачать книгу бесплатно

   Ещё она звонила в начале сентября, звала Володю с детьми к себе в гости на выходные. Звала к себе в квартиру на Яузе или, если погода позволит, хотела сводить племянников в зоопарк или в парк Горького. Володя обещал подумать. Они тогда ещё поболтали. Юля спросила Володиного мнения по поводу того, куда лучше поехать в отпуск. Она спросила, что думает Володя по поводу осенней поездки в Италию. Юля нигде и никогда, кроме нескольких поездок к своему профессору в Швецию да двух командировок в Америку, где ей очень не понравилось, не бывала. Ей хотелось съездить в Рим, во Флоренцию и, конечно, в Венецию. Володя был тогда занят, подробно с Юлей говорить не мог, но идею поездки в Италию в целом одобрил.
   Ещё Володя вспомнил, что Юля очень сильно переживала в мае из-за смерти своего кота Тихона. Кот был довольно старый, беспородный и своенравный. Юля его сильно любила. Она его давно подобрала где-то котёнком, так он у неё и жил. Миша хорошо знал и помнил этого Тихона. Тот регулярно весной убегал и скитался неделю или две, Юля волновалась и ждала. А этой весной он шлялся где-то и вернулся, волоча задние лапы. Едва приполз. Соседи сказали Юле, что видели её кота у подъезда. Она лечила его, пыталась выходить, но пришлось Тихона усыпить, чтобы он не страдал.
   Володя подробно рассказал, что Юля так сильно горевала из-за своего кота, что ему пришлось её пару раз навестить. Она плакала, говорила, что не простит себе того, что сама вызвала ветеринара, чтобы Тихона усыпить, что Тихон всё, дескать, понял и принял смерть стойко. Володя вспомнил, что Юля сказала, когда они сидели у неё на кухне, после смерти кота. Она сказала в том смысле, что, когда умирает любимое животное, человек остаётся один со своим горем, никто сильно не сочувствует. Когда умирает близкий человек, тогда все понимают, и кто искренне, кто формально, а кто за компанию, но все понимают и сочувствуют. А вот умер кот, говорила она, и одиночество страшно обнажилось. А ещё она сказала, Володя привёл её фразу точно, она сказала: «Ну вот теперь в мире нет ни одного живого существа, которое не смогло бы без меня жить».
   Миша тут же вспомнил, что Юля часто говорила ему, что её кот – это единственная душа, которая в ней действительно нуждается и жить без неё не сможет.
   – Ага! – говорил ей на это Миша. – Ты забыла ещё про добрую сотню приличных людей и про систему здравоохранения страны в целом.
   Юля на это отмахивалась и говорила, что все без неё проживут. Она смеялась, шутила, что без неё им всем придётся поискать другую няньку, но, в общем-то, никто не помрёт. А вот её кот без неё точно не сможет.
 //-- * * * --// 
   Миша слушал Володю, не торопил. Но ему нужны были другие подробности. Он жаждал хоть намёка на причину такого немыслимого Юлиного поступка. Не из-за кота же она такое сделала.
   – А вчера она позвонила уже за полночь.
Была половина первого ночи. Я удивился, – говорил Володя, держал пальцами дымящую сигарету, но не затягивался, – она себе такого никогда не позволяла. Я ещё не спал, но Вику она своим звонком разбудила. Я её спрашиваю: «Юль, ты чего не спишь? Что-то случилось?» А она так сонно-сонно говорит, мол, ничего пока не случилось, но очень просит утром к ней заехать. Я её спрашиваю: зачем? А она говорит: «Братец, даже не спрашивай!» А голос у неё был такой… – Володино лицо сморщилось, он задышал носом, но не заплакал. – Знаешь, Миша, ну кто её знает лучше меня? Но я её такой не слышал. Такой голос у неё был… почти спящий и совсем без интонации. Я ей: «Слушай, сестра, точно ничего не случилось?» А она, слышу, еле языком ворочает, но не пьяная, это точно. Попросила прощения за беспокойство, повторила, что нужно заехать к ней утром. Потом, Миша, она замолчала, я думаю: что же с ней такое там? И ещё так весело ей говорю: «Сестричка, ты что там, уснула?» А тут Вика, громко так, специально, чтобы Юля слышала: «Да жизни никакой нету, уже и ночью покоя не дают!» Юля, видно, услышала и говорит: «Прости, братец мой родной…» Она меня так только в детстве называла, давно я такого обращения от неё не слышал. У меня аж мурашки по всему телу… А она: «Прости, хлопот со мной, конечно, много! Прости!» – Володя едва мог говорить. – И потом она сказала совсем почти неслышно: «Ну всё. Всё», – и пошли гудки. – Володя затрясся от беззвучных рыданий, отвернулся к окну и затянулся сигаретой. Через пару секунд он выпустил дым и смог говорить дальше. – А я что-то почувствовал. Мне Вика: мол, ложись спать, – а я не могу. Покурил, попробовал уснуть – не могу. Позвонил Юле, она трубку не берёт. Раз двадцать её набрал – не отвечает. И тут мне как гвоздь в мозг – надо ехать к ней. Вика кричит: «Ложись спать, не пущу!» А я чувствую, что меня аж в пот бросает. Короче, около двух выскочил на улицу, поймал такси, поехал к ней. Быстро доехал, Миша, очень быстро.
   Миша слушал, и ему становилось всё хуже и хуже. Он чувствовал испарину на лбу и нехватку кислорода. Страх и какая-то очень конкретная жуть мешали дышать, но он слушал.
   Дальше Володя рассказал, что входная дверь в Юлину квартиру была не заперта. Да ключей у Володи и не было. Свет везде горел. Он с порога стал Юлю звать. Но никто не ответил. Володя пометался по квартире, заглянул в ванную, там Юлю и увидел. Она почти стояла на коленях в ванне, бельевую верёвку Юля привязала к душевому креплению. Ванна и крепление для душа были старые, чугунные…
   На этом моменте рассказа Миша встал, чуть не упал сам и чуть не уронил стул. Он, как мог, быстро пошёл в ванную комнату. Его не стошнило. Но он едва не потерял сознание. Миша долго стоял, держась обеими руками за раковину, тяжело дышал, потом пустил холодную воду и сунул голову под струю. Своё тело он в этот момент ощущал, как неуправляемый, набитый пыльной ватой мешок, от которого очень хотелось отделиться и больше его так не ощущать.
   Потом Володя ещё рассказал, что не знал, что делать. Юлю он долго не мог вынуть из петли, но всё-таки справился.
   – Я, Миша, совсем не понимал, что делать. Выл, сидел на полу в ванной и выл. Оставил Юлю лежать в ванне. А она одета была в рубашку какую-то серую и брюки. Босая. Потом позвонил в милицию. Повыл и позвонил. Я просто хотел, чтобы кто-нибудь приехал. В «скорую» тоже звонил. Лучше бы не звонил. Это они сказали звонить в милицию, если медицинская помощь уже не нужна. Я бы убил тогда эту тётку, которая со мной разговаривала. Миша, она так разговаривала…
   Главное Володя сказал почти в конце. Записки никакой ни в квартире, ни в одежде при Юле не нашли. В спальне обнаружили много разных таблеток, в том числе и пустые упаковки сильнодействующих успокаивающих и снотворного. Юля выпила очень много таких препаратов, но явно не смертельную дозу.
   – Ночью Вика стала мне звонить, – говорил и говорил Володя, – а тут милиция. Их много было, человек пять сначала. Они, суки, очень долго ехали. Я чуть с ума не сошёл, пока они ехали. Да… Вика стала звонить, а я и не стал отвечать.
   Не смог. А к утру уже так устал, изнемог буквально. Думаю, если сейчас какой-то родной человек не приедет, то всё. Тогда я тебе и позвонил.
   Володя посидел у Миши часов до двух. Они ещё выпили чаю. Бутылка коньяку простояла на столе, не тронутая. Потом Володя уехал домой. Миша проводил его до такси. Уснул Миша, на удивление, моментально. Уснул сразу, как только лёг. Спал он в ту ночь крепко, без сновидений, проснулся от писка будильника. Обычно он просыпался раньше сигнала и отключал будильник, чтобы не слышать неприятный писк. Проснулся невыспавшийся, сразу вспомнил то, что накануне говорил Володя про страшный сон, и убедился в справедливости его слов. Миша быстро собрался, сказал Ане, что не знает, когда вернётся, и поехал на работу.
   Он ехал и удивлялся сам себе. Удивлялся тому, что его как-то не беспокоит то, что происходило вчера в его отсутствие в его же делах. Он никогда не успокаивался и для себя самого не заканчивал свой собственный рабочий день, пока не получал отчётов и информации со всех направлений деятельности. Ему для спокойствия и умиротворения нужна была логическая точка дня. Иначе он волновался, тревожился, звонил кому-то, что-то уточнял, корректировал планы на следующий день. Миша не отключал телефон во время отпуска и не мог удержаться от регулярного контроля за делами, даже если пытался отдыхать где-то далеко от дел. Он даже ругал себя за излишнюю нервозность и ревнивое отношение к работе, старался укладываться в рабочий день и не думать о делах дома, но…
   А в то утро он не беспокоился, хотя накануне вечером даже не принял отчёта о проделанной за день работе от своего помощника и заместителя по многим вопросам, Леонида. Леонид пытался дозвониться до Миши всю вторую половину дня и весь вечер, но Миша сначала не отвечал на звонки, а потом ответил коротко, что выслушает всё утром. При других обстоятельствах он сам бы звонил Леониду и, если бы не мог дозвониться, то очень сердился бы. А тут он ехал на работу и понимал, что едет туда потому, что ехать больше некуда. «А куда ещё ехать? Куда?» – думал Миша.
   Когда он уже подъезжал к работе, позвонил Володя, ещё раз поблагодарил и сказал, что выезжает в Рязанскую область к отцу. Сказал, что езды туда часа три, не больше, ну и обратно так же. Сказал, что по телефону отцу про Юлю сказать не смог, потому что не видел его уже почти год и потому что по телефону не смог. Сказал, что едет с Викой, она за рулём. Миша знал, что Володя машину практически не водит, не любит, нервничает и боится. Володя попросил Мишу созвониться с ним ближе к вечеру, ну, или раньше, если возникнут вопросы или проблемы.
 //-- * * * --// 
   Миша зашёл к себе в кабинет, сел в своё любимое рабочее кресло и уставился на книжку Фицджеральда, которая так и лежала сутки на том самом месте, где он её вчера оставил, распахнутая на той самой странице, которую он сутки назад читал. Потом он оглядел свой небольшой, красивый, модный, не без претензии сделанный кабинет. Посмотрел на несколько фотографий, висящих на стене. Вот он с известным оперным певцом, вот он в компании коллег на белой лестнице, а в середине фото столичный мэр. Вот он, Миша, стоит в элегантном пальто, а за спиной у него большой дорожный знак, на котором написано: Лондон – столько-то километров, Манчестер – столько-то, Ливерпуль – столько-то, Глазго – столько-то.
 //-- * * * --// 
   Ещё на стене висел дорожный знак, Мишина гордость. Когда-то он его сам придумал, нарисовал, и ему его изготовили, как настоящий. Потом он много раз заказывал у себя же на производстве такой знак и дарил его разным людям по разным поводам. Когда-то он придумал и нарисовал знак, точно такой же, как знак «кирпич», то есть круглый, красный, с белым горизонтальным прямоугольником по центру, в простонародье именуемым «кирпичом». Так вот, Миша нарисовал вместо этого белого прямоугольника знак «бесконечность», то есть белую, жирную, горизонтальную восьмёрку. Всем очень нравилось. Миша гордился своей идеей. Он сделал с «бесконечностью» и синие и белые знаки. Но красный был самый красивый и символичный. Он висел на стене по центру.
   Миша оглядел это всё и снова уставился на книгу. Он быстро её захлопнул, взял в руку, потряс ею в воздухе, чуть было не бросил в мусорную корзину, но рука с книгой зависла, а потом книга снова легла на стол.
   Миша чувствовал, что что-то ушло из его кабинета и из его жизни, что-то, что ему было дорого, и то, что он ценил и даже любил. Он ещё не понимал, что это, и безвозвратно ли оно исчезло. Только сильнейшее беспокойство и тревога наполнили все его ощущения, мысли и чувства. Ему стало страшно. А вдруг эта тревога не уйдёт? Вдруг это надолго? За те сутки, что его не было в этом кабинете, с кабинетом ничего не случилось, а с ним что-то стряслось. Он понял это и испугался. Он понял, что переживает не горе и ужас утраты близкого и очень важного в его жизни человека. Он чувствовал, что такое стройное и с таким трудом выстроенное ощущение жизни, к которому он в последнее время пришёл, уходит из-под ног и улетучивается из него самого. Улетучивается или уже улетучилось, уходит из-под ног или уже ушло? Вот что он силился понять. В эти минуты он отчётливо осознал, что ему необходимо вернуть своё гордое спокойствие и свою жизненную основу, к которой он так непросто пришёл.
   И для этого ему обязательно нужно, как можно скорее, а лучше немедленно выяснить и понять, почему Юля сделала то, что сделала. А Юля сделала такое!!! Она сделала то, что никак не вязалось с его представлениями о том, что такое вести себя хорошо или вести себя плохо. Тому, что она сделала, в его системе не было названия. И при этом Юля была самый близкий ему и лучше всех в мире понимающий его человек. Ближе родителей, по целому кругу вопросов, направлений и переживаний ближе жены и намного понятнее детей. А тут такое! Ему нужно было разобраться и понять, как такое мог сделать такой ясный и родной человек. То есть не просто человек, не человек вообще, а Юля. А ещё, и он это осознавал, ему нужно было всё это понять не сегодняшним, растерянным и испуганным собой, а вчерашним, спокойным и рациональным.
   Миша в последнее время боролся с тревогами и беспокойствами в себе. Он даже старался не допускать никаких тревожащих его ситуаций.
 //-- * * * --// 
   Около года назад Миша почувствовал беспокойство. Это была короткая тревога, и он об этом вспоминал не без улыбки. Случилась эта тревога поздней осенью, в середине ноября. Он точно не помнил. Помнил только, что было уже довольно холодно, но снега ещё не было вовсе. Как-то в пятницу вечером, с переходом в ночь, несколько его приятелей и он пошли в новый клуб. Клуб открылся недавно, все либо хвалили его, либо ругали, либо говорили, что ничего особенного. Но просто много о нём говорили. Пошли тогда большой компанией, человек семь, все в возрасте тридцать плюс.
   Самый старший был в той компании Стёпа. Стёпа вообще по клубам любил ходить больше всех остальных Мишиных знакомых. После того как Стёпа развёлся с женой пару лет назад, он погоревал с полгодика, и его прорвало. Он уже давно периодически влюблялся в восемнадцатилетних, а тут его буквально понесло. Миша всё удивлялся, неужели его зоомагазины приносят ему так много денег, чтобы можно было себя так разухабисто вести, да ещё и ездить регулярно в далёкие страны, чтобы там дорого лечиться. К тому же, как только Стёпу понесло, он стал дорого одеваться. Но, насколько Миша знал, Стёпа никогда ни у кого не брал в долг.
   В той компании был ещё Сергей, остальные были менее близкими и старыми приятелями. Клуб оказался как клуб. То есть хороший, то есть ничего особенного. Народу было много, даже очень много. Музыка звучала так, что о разговорах не могло быть и речи. В такой обстановке компания из семи человек быстро распалась. Сергей спиртного не выпивал совсем, не любил и не понимал алкоголь, хотя пару раз на Мишиной памяти надирался ни с того ни с сего до изумления, был безобразен и небезопасен. Короче, Сергей стал пить сок. Он знал очень много самых разных людей, и через десять минут он уже общался с несколькими барышнями. Тем самым он отвлёк часть компании. Стёпа быстро выпил пару рюмок чего-то и ушёл, как он говорил, «на разведку». В общем, вскоре Миша выпивал вдвоём с малоизвестным ему парнем, который всё время вертел головой по сторонам и явно чего-то большего ждал от вечера. В итоге Миша остался у стойки бара один.
   – Мишенька, здесь работы непочатый край! – неожиданно вынырнув из общего движения, прокричал Мише на ухо вернувшийся Стёпа. – Там две студентки из Самары та-а-акие! Пойдём со мной, Мишенька. Они чудесные. Но мне одному с ними никак.
   Они долго протискивались сквозь танец к дальнему столику. Стёпа тащил Мишу за руку. Студентки из Самары показались Мише несовершеннолетними. Они были бледные, аж синие, при клубном свете. Им было весело, и они постоянно шептались между собой. Короче, Миша вскоре вернулся к своему месту за барной стойкой.
   Но у полукруглой стойки, пока он ходил, появились две молодые женщины, лет около тридцати. Они сидели практически напротив Миши. Одна из них сразу Мише понравилась, он внимательно её разглядел, и она ему понравилась ещё сильнее. Пока Миша заказывал себе выпивку, одна из двух женщин исчезла, а другая сидела за стойкой, пила через соломинку что-то красное из высокого стакана и отрешённо смотрела перед собой. Она была красивая и элегантная. Миша рассматривал её и даже не понимал, что рассматривает её очень откровенно. А потом она обожгла его взглядом. Он взгляда не выдержал, улыбнулся и отвёл глаза. Но мурашки по спине побежали самые приятные и знакомые. Через пару минут он снова смотрел на неё, ждал и искал её взгляда, и когда дождался, улыбнулся и приподнял свой стакан, предлагая выпить, она улыбнулась и подняла в ответ свой.
   Стёпа появлялся ещё пару раз. То он снова звал Мишу пойти с ним, потому что он познакомился с волейболистками с Сахалина. Миша не пошёл. Он не отпускал глазами свой объект внимания и интереса. Потом Стёпа появился с двумя девицами, которые были выше его ростом. Ему было весело, но Миша его в его веселье не поддержал.
   Короче говоря, Миша посидел ещё немного, взял свой стакан и направился в обход стойки к той женщине, которую рассматривал и которая смотрела на него. Он без особых церемоний представился, она тоже прокричала своё имя, наклонившись к Мишиному уху, чтобы он услышал. Музыка звучала страшно громко, а её голос был тихий.
   – Соня! – прокричала она.
   – Соня?! – обрадовался Миша. – Это моё любимое имя. Мою дочь так зовут.
   – Как зовут моего сына, я вам не скажу, – также наклонившись близко к Мише, прокричала она, – потому что его зовут не Михаил.
   Они посмеялись.
   Вскоре они сидели в кафе недалеко от клуба и разговаривали. Оба пили коньяк, кофе, оба курили. У Миши кончились сигареты, и они курили её сигареты. Им было весело. Соня работала в большой транспортной компании, занималась логистикой. Сын, как Миша понял, у неё был, а мужа, как Миша смог догадаться, не было. Его дорожные знаки Соню, как нормального человека, да к тому же связанного с транспортом, заинтересовали. Так что им было о чём поговорить. Семейного положения друг друга они не касались. Так, слегка задели эту тему – и всё. Соня была москвичка, причём не в первом поколении. Они говорили и говорили. Хорошо выпили. Потом шли вместе по улице. Было холодно, но расставаться не хотелось обоим, а заходить куда-то и снова сидеть и пить не было смысла, и тоже обоим не хотелось. Так они дошли до бульвара, прогулялись по бульвару, уже держась за руки. Потом некоторое время целовались, потом обменялись номерами телефонов, снова целовались. Целовались сильно, судорожно и откровенно. Потом Миша усадил Соню в такси, она уехала восвояси, и Миша поймал такси следом и поехал домой спать.
   А утром с ним случилась тревога и беспокойство.
   Он проснулся в субботу уже ближе к полудню. В постели и в спальне он был один. Детские голоса доносились из кухни. Голос жены звучал оттуда же. Миша ощутил сухость во рту, вполне предсказуемую тяжесть и муть в голове. Но все эти ощущения были несильными. Так, слегка шумело, и слегка было мутно в голове. Бывало хуже, много хуже. Он лежал так, не сообщая жене и детям, что проснулся, вспоминал то, что было ночью, и вспомнил всё до мелочей. Тут-то тревога и посетила его.
   Он снова и снова вспоминал все подробности, вспоминал, как смотрел на Соню, сидящую за стойкой, и ещё ему не знакомую. Вспоминал её взгляд, вспоминал, как она согласилась пойти с ним в кафе рядом с клубом, вспоминал их разговоры, вспоминал бульвар и то, как Соня сняла перчатку, прежде чем позволить ему взять её за руку. Он подробно вспомнил поцелуи и где были его руки во время этих поцелуев. Миша вспомнил, как, сидя в такси, он всю дорогу улыбался.
   Он вспомнил всё это и встревожился. Он усиленно стал анализировать своё состояние и свои ощущения по поводу того, что вспомнил. Он внимательно изучал сам себя, чуть ли не прислушиваясь к тому, как бьётся сердце. При этом Миша задавал себе один-единственный вопрос: «Неужели я влюбился? Опять?! Неужели влюбился?»
   То, что он в себе обнаружил, его встревожило. Тогда он встал и пошёл в ванную комнату.
   – А-а-а! Вот и папа проснулся, – не без иронии сказала Аня.
   – Привет! – хрипло сказал Миша.
   – Привет! – закричала младшая Соня.
   Старшая Катя ничего не сказала, а только радостно помахала ему рукой и подмигнула, состроив весёлую гримасу.
   – Как самочувствие, как головушка? – всё тем же тоном спросила Аня.
   – Милая моя, я не так вчера выпил, чтобы нужно было сегодня беспокоиться о моём здоровье.
   – Да? – наклонив голову и вполне дружелюбно спросила Аня.
   – Да! – сказал Миша и показал жене язык. – Сейчас приму душ, побреюсь и готов буду соответствовать.
   – Папа, а пойдём в кино, ты обещал, – слегка растягивая слова для жалостливости, сказала Катя.
   – Дайте мне двадцать минут, и пойдём куда угодно, – всё ещё хрипло сказал Миша. – Папа веселился вчера, сегодня ваша очередь, – на этих словах он подмигнул жене.
   Миша долго чистил зубы и смотрел отражению прямо в глаза. Тревога не оставила его, и во время разговора с женой и дочерьми тоже не оставила. Наоборот, усилилась тревога. «Неужели я влюбился? – так и звучало в голове. – Неужели?!»
   Он долго принимал душ, долго брился у запотевшего зеркала, долго сушил волосы. Тревога усиливалась. Перед тем как выйти из ванной, он накинул на себя свой любимый старый халат. Он прошёл в халате через комнату, нашёл сигареты и зажигалку и прямо в халате и тапочках вышел на свой маленький балкончик. Морозный воздух приятно и резко ухватил Мишу за влажные, всклокоченные волосы и скользнул по лицу. Миша увидел редкие снежинки, которые медленно падали с серого осеннего неба. Ветра совсем не было. Это были первые снежинки наступающей зимы. «Неужели я влюбился?» – подумал Миша, плотнее запахнув халат, подтянул пояс потуже и закурил. Было холодно. Почти морозно. В прозрачном воздухе дым сигареты был белый-белый.
   «Нет! Всё-таки не влюбился. Не влюбился. Это точно!» – вдруг получил он ответ из своих собственных недр. «Слава Богу! – тут же подумал Миша, с удовольствием затянулся и с благодарностью посмотрел в серое небо, на первые снежинки и на по-субботнему не очень шумный город. – Слава Богу!»
   Тревога тут же улетучилась. Наоборот, Мише стало хорошо и радостно. «Всё хорошо! Не надо, этого сейчас совсем не надо!» – думал он. А потом ему даже стало смешно. Он беззвучно смеялся над своими страхами и над тем, как он сам себя изучал на предмет наличия в нём самом влюблённости. «Смешно! Ой как смешно! А вот влюбился бы, и тут было бы не до смеха!» – докуривая, думал он.
   Тогда он и всем с емейст вом сходи ли в к ино. К ино девчон к а м не понравилось, так что его удалось досмотреть едва до середины. Но это никому не испортило настроения. Миша повёл всех есть мороженое. В общем, суббота прошла хорошо.
   Соня позвонила в воскресенье днём. Миша был дома, сидел, читал что-то, какой-то журнал. Аня была рядом. Миша взял телефон, увидел, что звонит Соня, и отвечать не стал.
   – Не хочу сегодня отвечать на деловые звонки, – сказал он как бы сам себе.
   Соня не долго ждала ответа. Телефон подал буквально три-четыре сигнала и затих. «Деликатно», – подумал Миша.
   Он снова встревожился. Но не сильно. «А вдруг влюбилась она? – подумал Миша. – Это было бы совсем некстати».
   В понедельник он сам позвонил ей днём. Он извинился за то, что не ответил в воскресенье.
   – Не услышал звонка, прости! – соврал он.
   А Соня и не обижалась. Извинилась сама. Сказала, что позвонила и только потом подумала, что рядом может быть жена.
   Они хорошо поговорили. Договорились созвониться в среду-четверг и, может быть, что-нибудь придумать. Из того разговора Миша понял, что Соня не влюблена. Это его слегка царапнуло, но и успокоило в то же время. Тогда Миша понял, что тревога миновала. И ещё он понял, что впервые так сильно встревожился по такому поводу. «Значит, что-то теперь не так, как раньше, – думал он. – Значит, теперь есть то, что нужно поберечь от разных тревог и переживаний. Значит, теперь важнее другое…»


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное