Сергей Герасимов.

Только не ешь бритву

(страница 1 из 2)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Сергей Владимирович Герасимов
|
|  Только не ешь бритву
 -------

   Вечер и ночь директор Юрич провел в лагере.
   Лагерь носил имя «Романтик», как и все подобные места, изобретенные необъятной ширью педагогической мысли. О повышенном романтизме местности сообщала прямоугольная древоплита выцвевшего цвета, стоявшая между трех пушистых сосен, – поставленная незаметно, чтобы не слишком часто красить. Плита стеснялась своего имени и оттого год от году кривилась, подгнивая. Под романтичную плиту обычно сметался мелкий мусор – и в трех соснах мусор терялся.
   Здесь же ночные чешуекрылые устраивали праздники любви. По ночам воздух гудел от множества мелких крыльев, влюбленная мелочь кружила, воображая себя эльфами или дюймовочками, на худой конец; кружила, сталкивалась, ползла по клейким стволам, прелой хвое и по рубахам худоребрых мальчиков, которые вышли, чтобы осветить летнее таинство сигаретным огоньком.
   Лагерь заканчивал последний день работы. Здесь работали только те, кто не отработал повинность за крепкое детское лето. Каждый ученик из тысячи двухсот должен был отработать в свое личное, свободное от учебных кошмаров, время. Если же он не хотел работать, то должен был заплатить деньгами или мелкими полезными предметами. Вениками, например, или зеленой краской. Те ученики, которые не сделали ни первого, ни второго, ни третьего, были искусно пойманы директором Юричем, собраны в лагере и над ними производились полезные для воспитания экзкекуции.
   Юрич приехал проинспектировать лагерь. Он был немножечко навеселе и деревня, проезжавшая мимо автобуса, покачивалась весело, напевала песни с завалинок, выпускала на дорогу смешных упрямых коров, автобус смеялся и глох мотором, избыточно жизнерадостен. Директор Юрич сидел, насупившись, не допуская к себе веселье местности. Миссия его требовала сосредоточенности души. Он прибыл около четырех часов и примерно до семи спал в личной двухместной палатке с пастовыми надписями на стенах (надписи сообщали кто в кого влюблен, никого не пропуская и порой замахиваясь на обобщения), и во сне же обдумывал, кого наказать за обнаруженные надписи. Руководящий человек ценит свое время, а потому думает и во сне. Проснувшись, он сел и стал ждать доклада.
   В стену палатки тихо поскреблись и появилась лаборантка Люся.
   – Зайди, – сказал директор Юрич.
   Лаборантка Люся вошла и принялась выполнять свои непосредственные обязанности.
   – По порядку, пожалуйста.
   – Первое, – начала лаборантка Люся и проинформировала.
   Ее непосредственными обязанностями было докладывать обо всем, что происходит в лагере. Дело в том, что как лаборантка кабинета биологии она уже давно профессионально умерла.
В кабинете биологии даже заложили кирпичом стену, из принципа – там, где была раньше лаборантская комната. Делать лаборантке было все равно нечего, потому что не было лабораторных работ. А лабораторных работ не было из-за отсутствия учебного инвентаря. А инвентаря не было из-за отсутствия финансов. А финансов не было просто так, без причины.
   Предпоследний микроскоп дети разобрали в позапрошлом году. Последний Юрич унес к себе домой. На всякий случай, вдруг в хозяйстве пригодится. Еще он смутно помнил, что в детстве мечтал посмотреть в микроскоп. Так и не посмотрел до сих пор.
   Итак, непосредственной обязанностью лаборантки были доклады и она отчитывалась регулярно, два раза в неделю. Если случались ЧП, то отчитывалась чаще. Лаборантка имела лицо, внушающее неограниченное доверие, и большие уши, развившиеся от регулярных тренировок. Ее уши могли двигаться как у лошади. Уши прикрывались пышной прической.
   – Хорошо, – сказал Юрич, – я разберусь. И взял на заметку.
   У него был блокнот, где он рисовал звездочки – знак твердости и принципиальности. Звездочки уже заполняли пятую страницу блокнота. А на каждой страничке их было триста шестьдесят (18 на 20). Именно столько огранизационных мероприятий Юрич наметил и исполнил за годы своего демократического правления.
   – Дальше.
   – Дальше, не могут найти ключ от ящика с инструментом, – продолжила лаборантка.
   – Кто виноват?
   – Не признаются.
   – Я найду. Дальше.
   – Дальше Анжела боится сторожить по ночам. Говорит, что слышит шаги.
   Юрич нарисовал очередную звездочку. Если слышала, но не донесла – преступление налицо.
   – Дальше.
   – Принесли зарплату, но не могут досчитаться ста тысяч.
   – Дальше.
   – Разговаривали о вас, разговаривали невежливо, с обидными словами.
   – Кто?
   Лаборантка Люся начала перечислять; было заметно, что в процессе общественнополезного труда она развила в себе не только уши, но и феноменальную память.
   – Это не столь важно, отложим пока, – сказал утомившийся Юрич. – Дальше.
   – Дальше мужчины собрались и пьют.
   – Как, просто пьют?
   – Нет, играют в карты и пьют.
   – И все?
   – Рассказывают анекдоты, играют в карты и пьют.
   – И все?
   – У Короткого две девятки в рукаве.
   – Что пьют?
   – Водку.
   – Свою или общественную?
   – Свою.
   – Много выпили?
   – Только начали.
   Юрич поставил звездочку и решил явиться тогда, когда выпьют много. Чтобы преступление было не только налицо, но и на лицах.
   – Сколько их? – спросил Юрич.
   – Шестеро. Пьют, ругаются и играют в карты.
   – А почему седьмого нет?
   – Физног отсутствует по непонятной причине.
   – Ладно, – ответил Юрич. – Иди и продолжай работать.
   Директор Юрич вышел из любвеобильной палатки и начал строить всех в единую линию, чтобы учить маршевому шагу. Дети слушались неохотно и с бестолковинкой, но строй был создан, марш отмарширован с пользой для воспитания; детям было велено разбредаться по палаткам. В воздухе повисла пыль. Закат прижался к горизонту и светил из-за чешуйчатых сосновых стволов. Казалось, что в темно-розовое небо брошена горсть риса – к хорошей погоде, должно быть.
   Хотелось кидаться шишками и конфетными бумажками. Было еще светло; дети вбрели в палатки и выбрели из дырок, предусмотрительно прорезанных сзади. Те, кто не прорезывал дыр, пролезал под брезентом и пачкался в песке, на себя же и пеняя.
   Кидаясь шишками и конфетными бумажками, дети убредали.
   Юрич собрал детей вновь. Построил их в каре и провел воспитательную беседу с целью вразумления и запугивания. Воспитательная беседа была тихой, но жесткой, с называнием имен, прозвищ, оценочных эпитетов, неутешительных выводов и обязательных наказаний, поэтому все стояли напряженно, и серое вечернее небо накрывало каре колпаком. Песок стал цвета цементной пыли, а верхушки сосен сияли и оплывали, как свечи, и ближняя сосна крутила веточкой у виска, намекая на что-то. Особенно напряженно стояли воспитатели, которым должно было влететь пуще всего. На землю опускалась ночь. Чешуекрылые слетались к романтичной доске на праздник любви.
   На землю опустилась ночь; мяукали лесные птицы, усердствовал множественный комар, спал столовский кот, слопав столовскую же мышь; Млечный Путь запрокинулся в небо и покатился колесом; планета сжалась, заметив свою малость во вселенском великолепии; замычала корова на заречной ферме и умолкла, прислушиваясь к ночному звуку своего голоса; горела одинокая лампа-контролька; директор Юрич уснул.
   Ему снился зал с профсоюзным собранием внутри. Было десять пятнадцать утра. Он чувствовал напряженность в зале. Напряженность была неопределенной и висела в жарком воздухе, как вопросительный знак. На собрании предполагалось кого-то разнести, но Юрич пока не решил кого.
   – Пусть откроют окно, – приказал он.
   Затрепетали занавески и стало свежее; Юрич сделал перекличку, хотя видел, что явка стопроцентна. Полный зал, – удовлетворенно подумал он.
   Он любил называть свой кабинет залом. Все-таки здесь проводились собрания под его, директора Юрича, руководством. В зале легче смотрится в даль, а собрания затем и нужны, чтобы смотреть в даль, указанную направляющим пальцем.
   Он любил говорить на собраниях и увлекался так, что начилал верить себе сам.
   Тогда стены зала раздвигались вширь, и превращались в горизонты. По четко очерченным горизонтам маршировали правильные дети; столь же правильные дети не царапали парт и не брызгались молоком в столовой, родители стекались на собрания, привлеченные призывами классоводов, а после собраний прикладывали горячие руки к своим примерным детям, и дети делались еще примернее. Он любил свой труд и вкладывал в труд всю душу.
   Директор Юрич читал доклад. Доклад был о модном в данный воспитательный период милосердии. Он говорил о милосердии и о том, что часто учителю нехватает именно любви, чтобы понять ребенка. О том, что любовь может творить чудеса, что любовь может вырастить оазис в пустыне и растопить ледники; о том, что если в детское сердце закрадывается холодок, то согреть его можно только любовью. Он говорил так и, время от времени, сообщал оргвыводы. За окнами запела мелодия, воздух стал свеж и прозрачен, как утром над рекою, портрет Пифагора умилился и сморгнул, пряча слезу, кактус развесил свой колючий язык, а неблагодарный коллектив рисовал в тетрадках чертиков, пускал по залу записки, вешал на спины своих членов бумажки, чтобы посмеяться, наблюдал за пушинкой, влетевшей в окно, спал, обрывал цветы на подоконнике – любит, не любит, любит – делал самолетики, гонял по парте жучка, подталкивая его карандашиком. Трудолюбивая часть коллектива заполняла свежие бланки отчетности.
   После доклада начались прения. Прели о том, о чем всегда: то ли каялись, то ли ругались, естественно, не трогая руководство. Дионисий Второй прел о наглости воспитуемых, Аглая Никитишна прела о материальной базе. Трое склочников называли друг друга склочниками и прели от желания сделать что-нибудь плохое. Короткий взопрел от желания покурить и выскользнул из зала, не спросив разрешения. Нужно будет принять его наедине и попросить его объяснить свое поведение, – подумал директор Юрич и от скуки проснулся.

   Чу, тайное шевеление. Физног вышел из палатки. Ага, мелькнула тень.
   По должности Физног был физруком, но, так как любил футбол, бег, велосипед и всякие другие ножные виды спорта, то был переименовал в Физнога. А еще свое любимейшее воспитательное воздействие Физног обычно производил носком ноги.
   Физног был невысок, белокур, болезненно бледен и имел белые, болотные глаза – как будто и на глаза распространилась бледность тела. В темноте Физног умел становиться невидимым. Он последовал за тенью и дождался сигаретного огонька.
   – Стоять!
   Огонек прыгнул и был мгновенно затоптан.
   – Какая палатка?
   – Я больше не буду!
   – Палатка, я сказал! – шлепающий звук.
   – Третья!
   – Идем со мной!
   Тень была быстро опознана и материализована, палатка номер три разбужена и получила приказ выносить кровати. Как только кровати были вынесены и поставлены очень аккуратно, он приказал лечь. После этого сказал шутку, дождался смеха, заставил всех встать и внести кровати обратно. И снова лечь. Потом снова встать и снова вынести кровати. Так продолжалось до тех пор, пока палатка номер три выбилась из сил и сказала, что хочет спать.
   – Хорошо, – сказал Физног, – спите. И палатка уснула, успокоенная руководящей волей.
   Он прождал еще час, занятый отловом мелких нарушителей. Часа достаточно, чтобы палатка номер три прониклась томной сладостью сна. Он снова разбудил мятежную палатку и повторил экзекуцию. Час спустя – еще раз. Пусть узнают, что такое не спать всю ночь. Сам Физног спать не хотел – он возбуждался от экзекуций.
   После двух часов нарушитель пошел реже, все утомляются, даже дети. Физног приоткрыл полог произвольной палатки и вытащил того ребенка, который лежал поближе.
   – Я больше не буду! – сказал ребенок сонно.
   Ребенок был отправлен в палатку самого директора Юрича – для уничтожения пастовых надписей, – тех, которые пели о любви так сладостно, что были читаемы даже в ночном мраке.
   Физног побродил по террирории, сбивая шлепанцами песчаные барханчики, потом широко зевнул, порадовал спину громким шкрябом и ушел в палатку. Там он согнал с кровати столовского кота – жирного, но удачливого в охоте, – лег и быстро уснул.
   Ему приснился кошмар.
   Действие сна разворачивалось в школе. Во сне он был грандиозно зол. Так зол, что просто беда. Чтобы помочь беде было несколько средств. Первое: подраться с кем-нибудь; второе: пойти домой и заняться любовью (жена, увы, прогонит) и третье: хорошо напиться. Хорошо напиться было самым простым и, главное, быстрым средством. Физног решил попробовать.
   Даже во сне он знал, что сейчас все мужчины собрались в комнатке сторожа чтобы играть в карты, пить, ругать директора и наслаждаться безнаказанностью. Но он был не в том настороении, чтобы играть в карты.
   Короткий обычно прятал девятки в рукаве и если был так случилось и на этот раз Физног бы не вытерпел и стал бить кому-то морду, все равно кому. А, расходившись, он бы не смог остановиться. Он чувствовал, что не может держать себя. Я тебе покажу! – думал Физног. Но как он будет показывать, он не знал и сердце было смутным.
   Он достал из-под стола бутылку и налил. Отпил немного. Все-таки что-то нужно делать, – подумал он, – работа слишком действует мне на нервы. Я совсем разболтался. Он вспомнил время, когда выступал в соревнованиях, и чуть не зарычал от горечи. Все прошло. Тогда его нервами можно было гордиться. Он был человеком без нервов. Волновался ли он хоть раз перед выступлением? – да никогда! Ничто не могло вывести его из равновесия. А теперь из равновесия его выводит ничто. Что бы такого сделать плохого? Он зарычал по-настоящему.
   Оконный кактус втянул колючки от страха.
   Он отпил еще немного и приготовился поставить стакан на стол, чтоб растянуть удовольствие. Провел рукой по подбородку, щетина отросла. Когда рычишь, щетина растет быстрее. Вдруг в дверь затарабанили.
   Он бросился к двери и зацепился по пути за угол стола. Удар был силен, наверняка на ноге останется кровоподтек. Человек, стучавший за дверью, поспешно убежал, волнуясь за свою целость. Когда Физног отпер дверь и выглянул, в зале никого не было, кроме потных запахов, зато запахи бесцеремонно лезли в нос.
   Он налил еще один стакан и выпил. В бутылке оставалось только на глоток.
   Успокоение не приходило. Он заметался по комнате. Душа грызла сама себя и уже отгрызала жизненно важные части, причем находила удовольствие в грызении. Нет, надо, надо успокоиться, думал он, так же нельзя. Но успокоения не было. Надо ображаться с собой осторожно. Но сейчас Физног был не в том настроении, чтобы что-нибудь делать осторожно. Он услышал звуки женского смеха и не выдержал. Он толкнул шкаф; шкаф пошатнулся и сверху упал кубок. Это был единственный (а потому горячо любимый) кубок Физнога, единственный выигранный за всю жизнь – выигранный в профсоюзных соревнованиях по вольной борьбе. Физног сразу же прыгнул, чтобы поймать кубок, но кубок все же ударился о пол и раскололся надвое. Ах ты…………., – сказал Физног и, пытаясь подняться, задел могучим плечом стол. Стол перевернулося и упал кулечек с яйцами: два десятка яиц, купленных по приказанию жены. Бедные куры, они, наверное, старались нестись.
   Физног сгоряча ударил по столу кулаком и рванул его за ножку. Стол упал плашмя и расплющил остатки яиц. При этом был задет шкаф. Из шкафа выкатились мячи разных диаметров и стали весело прыгать, радуясь развлечению, попадая в питательную яичную лужу и оставляя яичные отпечатки здесь и там.
   Физног совершенно рассвирепел. Это была полоса невезения – вот что это было. Просто не поднимались руки. Он ясно чувствовал, что любое, даже самое правильное действие будет только ухудшать ситуацию. Полоса началась со счета 28-28, с того момента, как команда Физнога начала проигрывать.
   Он взял четыре детских реферата о пользе холодных обтираний и порвал навосемь.
   По полу рассыпались гвозди. Он взял один, потом бросил. Он не знал, что ему делать, поэтому стал бить в стену кулаком. Он бил в стену кулаком, зажмурив глаза и слегка оскалив зубы. Щетина стала расти еще быстрее. Он хотел болью погасить ярость. После десятка ударов кожа на косточках стала кровоточить и он чуть успокоился.
   Кто-то вошел в зал и стал бросать мяч. Физног отпер дверь и выглянул:
   – А ну иди сюда!
   Мальчик подошел.
   – Иди сюда, бери тряпку и будешь убирать.
   Мальчик посмотрел на разгром.
   – Мне надо идти домой, – сказал он отговорку.
   – Вот тряпка, а вот ведро. А ну бегом!
   – Нет, я не буду, – начал мальчик другую отговорку, – у меня сегодня мама приезжает.
   – Я сказал убирать!
   – Сегодня праздник, работать нельзя, – сказал мальчик третью отговорку.
   Мальчик хотел убежать, но Физног схватил его за рубашку. Мальчик закрылся рукой и первый раз Физног ударил его легко.
   – Я все равно не буду! – кричал мальчик.
   Физног ударил его еще один раз и почувствовал, что переборщил. Мальчик упал и начал кричать.
   – А ну выйдем, – сказал Физног.
   Он знал, что в этом месте его могут подслушать, зато в спортзале можно говорить свободно. Мальчик поддерживал одной рукой другую. Его правая рука заметно напухла. Перелом.
   – Так, – сказал Физног, – как ты сломал руку, обьясни мне?
   – Вы меня ударили.
   – Что? – щетина стала превращаться в бороду.
   – Тогда я не знаю, – сказал мальчик.
   – Зато я знаю. Ты зашел в зал без разрешения и начал бросать мяч. Потом ты начал водить мяч и споткнулся о… И споткнулся вон там, о ножку зеленой скамейки. Подойдем туда.
   Они подошли.
   – Вот об эту ножку ты споткнулся. Ты споткнулся, упал и поломал руку. А ну покажи, как ты это сделал!
   – Я не хочу, – сказал мальчик, – мне больно.
   – Показывай!
   Мальчик показал: споткнулся и аккуратно присел на пол. В его глазах были слезы, не успел вытереть.
   – Плохо, – сказал Физног, – еще раз показывай.
   Мальчик встал и показал еще раз. На этот раз Физног был удовлетворен.
   – Вот правильно. И запомни – у этой зеленой скамейки. И запомни: ты вошел в зал без спроса. И запомни: тебе еще три года учиться здесь. Если ты что-то сделаешь не так…
   Физног глубоко вздохнул во сне и начал успокаиваться. Ему всегда хотелось иметь бороду, погуще и поокладистей, но наяву борода не росла, совсем не росла.

   Лаборантка Люся уснула, не выключив приемник. Всю ночь приемник передавал музыкальные звуки и сны лаборантки Люси были избыточно музыкальны. Уши лаборантки Люси шевелились во сне и высовывались из-под прически. В своих снах лаборантка Люся всегда занимала некоторое общественное положение – от учительницы химии до принцессы – была амбициозна. Еще лаборантка Люся любила мужчин, и без мужчин ни один из ее снов не обходился. В сегодняшнем сне она была учительницей химии, новенькой, и Физног подвозил ее на машине директора.
   За окном машины падали листья. Еще за окном играл духовой оркестр.
   Кое-где его играние было чуть слышно, кое-где было очень громким. Особенно толсто выделялся барабан: он был слышен не ушами, а неопределенным местом чуть пониже груди – каждый удар далекого барабана отдавался здесь будто биение второго сердца.
   Духовой оркестр играл все что попало, начиная от старины и заканчивая модерном. Сейчас он заиграл вальс. Вальс тяжко вздыхал от звукового ожирения, но крепился.
   – Что-то слишком много музыки, – заметила Люся.
   – Да, – сказал Физног, – такие уж мы веселые люди.
   Они ехали по дороге, ведущей к школе. Физног взял машину Юрича, для того, чтобы привезти новую учительницу химии. Старому учителю химии становилось хуже с каждым днем. Он заболевал странной болезнью, неудобной для работы. Болезнь эта проявлялась в болях в разных местах тела; болях острых, сильных и едва переносимых, а также в икотке. Приступы икоты были неудержимы и, как только начиналась икота, учитель вынужден был убегать из класса. Поэтому его следовало бы убрать, заменив более новым экземпляром.
   – У вас совсем нет нет учителя химии? – спросила Люся.
   – Есть, – ответил Физног. – Но что-то надо еще одного. А такая хорошенькая как ты нам точно не помешает. Ты не икаешь, случайно?
   – У тебя платье красивое, – сказал Физног.
   – Да? Спасибо.
   – Мне нравятся платья с большим вырезом, – сказал Физног и заглянул в вырез. В вырезе кое-что было.
   – Мне больше нравятся низкие женщины, – сказал Физног, – такие, вроде тебя.
   Которые ниже, те тоже нравятся. Мы подружимся.
   Духовой оркестр все играл. Сейчас он играл какую-то длинную неразборчивую мелодию. Вдоль улицы мел ветер.
   – Какой сильный ветер, – сказала она.
   – Сильный, – ответил Физног, – просто чувствуешь, как сносит машину.
   Барабан ударил так сильно и так одухотворенно, как будто бы хотел выразить совершенно особый смысл одним ударом, но выразил только «БумЪ!». Музыка заиграла тише, испугавшись.
   – И как много деревьев, – продолжила Люся.
   – Да, наш город очень зеленый, наш город самый зеленый в стране, – похвастался Физног. – Мне воообще нравится зеленый цвет. Приятно, что ты надела зеленое платье. Хотя без платья мне больше женщины нравятся.
   – Мне тоже нравится зеленый.
   – Где ты будешь жить? – спросил Физног.
   – Да мне тут выделили, – ответила Люся.
   – Я тебя провожу. Сегодня вечером, – сразу сказал Физног и отказаться было невозможно. – Я тебя обязательно провожу. У нас иногда опасно ходить без провожатых.
   Оркестр как будто сорвался с привязи. Начал играть что-то бравурное.
   Откуда здесь столько духовых оркестров? – подумала она.
   – Это один, его на машине везут, – ответил Физног. – Обслуживает весь город.
   На дорогу выскочило белое существо, величиной с кролика, и бросилось под колеса.
   – Что это было?
   – Не знаю, кролик, наверное.
   – Нет, это не кролик. Я видела кроликов.
   – Кролик, – сказал Физног, – кролик. Не переживай.
   – Зачем вы его переехали?
   – Пусть не бегает по дорогам.
   – И на кошку не похож, – сказала Люда, – я таких и не видела никогда.
   Что-то совсем несусветное. Таких зверей ведь не бывает, правда? Остановимся?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное