Сергей Герасимов.

Часть той силы

(страница 3 из 32)

скачать книгу бесплатно

   – Тебе не надо, ты все равно в медицине ноль. Эта штука меня поддерживает. Так вот, слушай. Я сказал, что ты не можешь брать из подвала ничего. Есть одно исключение. Можешь взять немного глины. Тогда ты сам проверишь, из этой ли глины был слеплен Адам.
   Дед тоже был скульптором, как и Ложкин, у него было удивительное умение схватить и показать ту суть вещей, о которой никто даже не догадывался. Была и особая проницательность, которая иногда по-настоящему пугала в разговоре: порой дед ронял всего два или три слова и было понятно, что он видит тебя насквозь и даже больше, чем насквозь, – будто вывернутого наизнанку. В свое время деда боялись все в семье Ложкиных.
   Особенно боялась деда бывшая жена скульптора Ложкина, остроносая Эльвира, которая явно не хотела принадлежать к семье и удрала при первой же возможности. Она отказывалась признавать Ложкина скульптором, на том основании, что он ни разу не смог продать ни одну из своих работ, называла искусство игрушками и отказывалась завести ребенка до тех пор, пока Ложкин не устроится на приличную работу. Приличная работа, по ее представлению, валялась на каждом углу. Остроносая Эльвира постоянно шпыняла Ложкина примерами удачно живущих соседских мужей, отвратительно тупых, злых, грубых и громко смеющихся, без малейшей искры божьей, и даже дьявольской.
   В тот день дед все же сходил в больницу и вернулся оттуда веселым.
   – Так было надо, – сказал он. – Если я помру в таком виде, весь поломанный и избитый, то тебе прямая дорога в тюрьму. Тюрьма, она, положим, хорошо вправляет мозги, я знаю, потому что сам сидел, но ты мне нужен живой и свободный. Не злись, это я пошутил. А теперь у меня есть справка о трех переломах, вот, даже рентген прилагается. Еще что тут пишут… Почки им мои не нравятся. Подозревают внутреннее кровотечение. В общем, порядок, прямая дорога на кладбище. У ментов я уже был. Навешал им лапшу про трех хулиганов, которые решили ограбить мою старую задницу. С этим делом теперь полный порядок.
   – А что, хулиганов на самом деле не было? – спросил Ложкин.
   Дед удивленно взглянул на него.
   – Конечно, не было. Я бы не позволил себя так отделать. За кого ты меня считаешь?
   – Точно! – воскликнул Ложкин. – Как же я раньше не подумал! Каким же сильным должен быть человек, который напал на вас и сделал это! Кто это был?
   – Это не твое дело, – ответил дед. – Кто бы это ни был, а я до него доберусь, как только воскресну. Я так до него доберусь, что он забудет даже свое имя. Я заставлю его съесть собственные яйца.
   – Почему же вам не наложили гипс?
   – Я им денег не дал, сказал, что нету. Они сейчас бесплатно не делают. Рентген тоже делать не хотели, но я на них слегка надавил, ты же знаешь, как трудно сопротивляться моему очарованию. Что ты скис? Не горюй, завтра я, пожалуй, помру, и ты от меня отдохнешь.
   Таким он и умер, возбужденным и веселым, до последней минуты.
   Рита докурила сигарету.
   – О чем ты думаешь? – спросила она.
   – О смерти.
   – А я о жизни.
Значит, мы думаем об одном и том же… Откуда твой старик узнал о бородавке?
   – Он ведь колдун.
   – Ага, – согласилась Рита. – Жаль, что я не успела его ни о чем попросить… Кстати, когда я сегодня убиралась в комнатах, я нашла у тебя пистолет. Ты сумасшедший или террорист?
   – Это пневматический пистолет, – ответил Ложкин. – Он бьет маленькой свинцовой пулькой всего на пятнадцать метров. Им можно убить только воробья. Если попадешь.
   – Ты умеешь из него стрелять?
   – Я отлично из него стреляю. Когда-то увлекался. Какое-то время он был моей любимой игрушкой. Дядя Анатолий, сейчас его уже нет в живых, работал инструктором в какой-то секции и бесплатно доставал пульки для этого пистолета. Микроскопические наперсточки из гофрированного свинца. По четыреста штук в коробке. Мне этого хватало на неделю. Я так напрактиковался, что мог попадать с закрытыми глазами. Я попаду с закрытыми глазами даже сейчас.
   – И что же?
   – Я попробовал повторить подвиг Вильгельма Теля. Мне было четырнадцать лет. Я взял яблоко и поставил его на голову своего друга. Тот ни капли не боялся. Но в последнюю секунду меня вдруг покинула уверенность. А отказаться я не мог, потому что девочки смотрели.
   – И ты выстрелил?
   – Да. Нужно было просто приподнять ствол и выстрелить в воздух. Но я этого не сделал, я хотел попасть. Я сказал себе: Андрюха, ты никогда в жизни не трусил, не струсишь и сейчас! И я выстрелил. Пулька вошла ему прямо в зрачок. Глаз не просто вытек: я увидел, как он взорвался, брызнул во все стороны. Это была на сто процентов моя вина. Я больше никогда не стрелял после этого, а мой друг остался на всю жизнь со вставным стеклянным глазом. Я много думал об этом и пришел вот к чему. Бог прощает наши грехи, но никто не может простить нам нашу вину. Сколько бы хороших вещей я не сделал после этого в своей жизни, и сколько бы раз меня ни прощали, стеклянный глаз все равно остается стеклянным глазом. Он никогда не станет живым.
   Рита помолчала, потом взяла новую сигарету.
   – Дурные вы все, мужики, – сказала она, – и чего вам спокойно не живется? А ты ведь об этом никогда не говорил.
   Удачно живущие соседские мужья выпили и поели на похоронах, рассказали пару кладбищенских анекдотов, помогли вынести гроб и разошлись. На похоронах никто не плакал.
   В первую ночь после похорон Ложкин совсем не спал; ему хотелось выть, как животному. Теперь семья Ложкиных состояла из одного человека. Из человека, который знал тайну. И тайна эта была страшной.
   – Понимаешь, малыш, – сказал дед в свой последний день. – Я тебя в некотором роде подставил. Сейчас, когда ты посвящен в тайну, тебе нужно что-то делать. Если ты будешь просто сидеть на своем стуле в своей теплой квартире и с бабой под боком, то ты обречен. Ты просто пропадешь, от болезни, как Яша, помнишь его? Или от несчастного случая, как дядька Афанасий. Помнишь Арину, которая утонула в реке, как раз перед твоим отъездом из Еламово? Я отправил тебя в город, чтобы уберечь от всего этого. Я тебе ничего не говорил, я убрал тебя подальше, – и видишь, сработало. Ты до сих пор жив. А ведь Арина утонула всего через десять дней после того, как узнала тайну. Поэтому тебе нужно спешить.
   – Я помню только ее руки, – ответил Ложкин, – они пахли травой… Так что же мне делать?
   – Я не знаю, – ответил дед. – Проблема в том, что я не знаю. Поезжай в Еламово, это прежде всего. Если спасение есть, то только там. Но я не знаю, что ты должен сделать, чтобы остаться в живых. Не знаю! Но ты последний, кто может спасти наш род. Хотя бы в лице самого себя. Я уверен, что шанс у тебя будет.
   А что касается глины, то ее очень много. Можешь брать, сколько хочешь. Но добавляй ее не больше, чем одну десятую часть. Этого достаточно, чтобы твои фигуры выглядели живыми и настоящими. Если же ты добавишь больше, чем десятую часть…
   – Что тогда?
   – Тогда ты не должен показывать никому то, что у тебя получится. Ты меня понял? Хорошо понял?
   – Да. Не дурак.
   – Когда я умру, сразу же взвесь мое тело на точных весах. Я хочу, чтобы ты знал мой вес с точностью до одного грамма.
   – Зачем? – удивился Ложкин. – На меня же будут смотреть, как на ненормального.
   – Я тебе потом объясню зачем, если встретимся. Запомни, с точностью до грамма! Цифру запиши и носи с собой. Я не могу сказать, в какой день она тебе понадобится, но понадобится обязательно. Сразу же после моих похорон поезжай в Еламово, не позже, чем на следующий день. Не позволяй дому стоять пустым. На втором этаже, в моей комнате, есть магнитофон со вставленной кассетой. Просмотришь, и кое-что узнаешь. Потом пойдешь в подвал и найдешь дубовую дверь. Я поставил там кодовый замок. Это хороший замок, очень надежный. Всегда запирай эту дверь, когда выходишь. И никогда не оставайся там после захода солнца.


   После захода солнца на Еламово опустилась долгожданная прохлада. Поезд остановился на станции, где над разогретым камнем и асфальтом все еще струился воздух, где ленивые, философски настроенные, местные собаки лежали с высунутыми языками, совершенно не обращая внимания на людей. Небо все еще дышало светом, и лишь сиреневые брюшки ослепительных облаков несли с собой весть о тихом приближении ночи.
   Прошло два дня после того, как он похоронил деда. Он вышел из поезда, взглянул на старое, оштукатуриваемое каждую весну, здание вокзала, знакомое до последних мелочей, до скользких полов и исписанных вдохновенными матами сидений, и, кажется, даже до детских припухших желез – была и такая ночь, осенняя, вся проведенная в ожидании опоздавшего состава. У дверей этого вокзала Ложкин когда-то впервые поцеловал удивительно сильную сопротивляющуюся Надю. Он до сих пор помнил вкус ее плотных губ и до сих пор искал этот вкус в губах других, чужих женщин, иногда даже осознавая это.
   Он вдохнул запах мазута, услышал меканье коз и шорох гравия у себя под ногами, нашел глазами старую кирпичную водокачку, в которой, по легенде, утопили немало кому-то неугодных строптивых людей, и сразу почувствовал себя спокойно. Все напряжение последних дней осталось в столице. Его дом был здесь и только здесь: дом трижды перестраиваемый только на его памяти, в первый раз еще крытый ржавым железом и с грязным дощатым полом, затертым до такой степени, что полированные шляпки гвоздей торчат из него выпуклые, как чирьи (или это аберрация генетической памяти?), а теперь отличный двухэтажный каменный особняк, дом однозначно богатый, в котором, к сожалению, просто некому жить.
   Во дворе он нашел собаку на цепи, крупную, рябую, издыхающую от голода; собака лежала спиной кверху, раскинув в стороны все четыре лапы. Она умирала не только от голода, но и от жажды. Каким-то звериным чутьем собака сразу же унюхала в Ложкине хозяина и стала послушно и с благодарным усердием откликаться на кличку "Полкан". Ложкин вошел в дом, который не был заперт, и убедился, что дом остался до последней мелочи нетронутым, идеально совпадающим со своим отпечатком в его, скульптора Ложкина, памяти. Дом двигался сквозь время, как повозка сквозь лес: нисколько не меняясь оттого, что опушка сменилась глухими дебрями. От чего-то Ложкин почувствовал страх: что-то неизвестное таилось в этих дебрях времени, нечто, с чем придется столкнуться. Над Еламово начинала сгущаться ночь, и тени стали серы.
   Ложкин бросил чемодан в большой гостиной на первом этаже, расположился на диване, расстегнул рубашку на груди и вытряхнул из бутылочки жало, свернутое в полукольцо.
   Эту штуку отдал ему дед, причем посоветовал прикладывать к телу как можно чаще.
   – Существо, которому это жало принадлежало, – говорил дед, – называется сморвом. Не могу тебе сказать, как выглядит сморв, потому что его внешность бывает разной. Возьми это жало, оно уже почти израсходовано, поэтому вреда тебе не будет. Польза, напротив, огромная. Приложишь к телу еще пять или шесть раз, и оно перестанет действовать.
   – Это обязательно? – спросил Ложкин.
   – Это очень сильный стимулятор. Поможет сбросить лишний жир. Станешь сильнее, хотя и не будешь таким сильным, как я. Будешь двигаться быстрее и точнее, будешь четче думать, меньше спать. Никаких простуд или гриппов. Жизненный тонус станет как у молодого голодного волка. Стопроцентно природный продукт, ха! Только природа нашей планеты к нему не имеет никакого отношения. Кстати, улучшает потенцию в несколько раз, хотя тебе это пока не нужно. Ты когда-нибудь занимался спортом?
   – Почти нет, совсем немного, – ответил Ложкин, – немножко боксом и немножко плаванием, но в детстве меня водили на балет. Зато организм крепкий от природы, как у быка.
   – Понимаю, сам такой. Все мы такие, – сказал дед. – Говоришь, значит, на балет? Надо же!
   – Это было не долго, я вскоре заболел. Простудил среднее ухо. Я часто простужаюсь.
   – Ничего, жало тебе поможет. Сбросишь килограмм семь или десять. Мышцы укрепятся, станешь злее. Будешь похож на мужчину. Наша порода крепкая, это точно, сила в тебе есть, а вот зла не хватает. Настоящего, хорошего зла, такого, как у меня. В школе тебя били?
   – Никогда, хотя несколько раз пытались, – сознался Ложкин. – Я не любил давать сдачи. Но если меня доставали по-настоящему… Короче говоря, по второму разу никто не хотел связываться. Но я это не люблю. Мне никогда не нравилось кого-то бить, кому-то причинять боль. Наоборот, мне нравятся такие минуты, когда чувствуешь чужую боль, как свою. Тогда понимаешь себя человеком.
   – В этом мы непохожи, – сказал дед. – Ударить врага всегда приятно. Ты это поймешь.
   – Нет, я не хотел бы, – возразил Ложкин.
   – Это как прыгать в воду с берега. Освежает. Прыгал когда-нибудь?
   – Тысячу раз.
   – Ладно, показываю, как пользоваться. Берешь аккуратно, двумя пальцами, и ждешь, пока развернется. Потом прикладываешь к коже на груди или на шее.
   Дед поднял жало на уровень глаз, и оно действительно стало разворачиваться.
   За последние два дня Ложкин прикладывал жало уже пять раз. Стимулятор действительно работал. Уже в первый же день брюки стали соскальзывать с бедер, а подняться бегом на четвертый этаж не составляло никакого труда. Прекратилось сердцебиение и отдышка. Пресс стал твердым, а мышцы упругими. Ложкин чувствовал себя превосходно – так, как никогда раньше. Разве что совсем давно, в девятнадцать лет, когда он недолго ходил в мелкую секцию бокса.
   Сейчас, когда он шел, ему хотелось подпрыгивать, словно под каблуками были пружинки. Он чувствовал себя так, будто раньше у него в животе бултыхался резиновый мешок с жидкими помоями, а теперь этот мешок исчез. Однако, жало сморва оказалось не таким уж и безобидным стимулятором: перед самым своим отъездом Ложкин вдохновенно заехал в морду своему соседу снизу, который имел наглость заявить, что спилит грушу под окнами, – ту самую, которую Ложкин садил собственными руками. Сосед в очередной раз приходил, чтобы занять денег, а когда Ложкин отказал, приплел грушу. За что и получил по полной программе. Ложкин ни капли не жалел об этом.
   Итак, Ложкин расстегнул рубашку на груди и вытряхнул из бутылочки жало сморва. Взял его двумя пальцами, и колечко развернулось, ощутив близость плоти. Сейчас жало было сантиметров пять длиной, но оно вытянется сильнее, когда коснется кожи. Ложкин приложил жало к груди и почувствовал легкий укол. Лечат ведь люди себя укусами пчел или мерзейшими пиявками, так почему бы не лечиться укусами сморва? Это гораздо приятнее, в смысле, не так больно.
   Когда начала капать кровь, он подставил носовой платок. Через минуту жало снова втянулось, Ложкин вложил его в бутылочку и завинтил крышку.
   Покончив с этим, он поднялся на второй этаж и вошел в комнату деда. Комната была почти пуста, в окна, полные его собственных полупрозрачных двойных отражений, желтыми глазами глядела ночь. В углу стояли два стола, придвинутые друг к другу. Под ними было полно давно неметеной пыли. На подоконнике – несколько высохших яблочных огрызков, там же – горшок с мертвым цветком. На стене ковер с большим чернильным пятном в углу. На полу обрывки газетной бумаги. В паутине под потолком тупо билась обреченная муха. Ощущалось, что женщина здесь не появлялась годами. Видимо, дед приглашал уборщицу, чтобы та поддерживала порядок в доме, но не пускал ее сюда. На дальнем столе стояли два дорогих телевизора с большими экранами, компьютер без корпуса и видушка. Ложкин попробовал включить компьютер и убедился, что он не работает. Ничего, потом разберемся, – подумал он. Он подвинул к столу единственный стул и вдавил в магнитофон кассету.
   На экране появился дед. Видимо, старик просто положил камеру на стол и снимал самого себя. Была видна только половина лица, а порой, когда дед поворачивался, лицо полностью выходило из кадра.
   – Приятно встретиться с тобой еще раз, малыш, – говорил дед; он любил называть Ложкина малышом, хотя «малыш» уже был в возрасте Христа. – Меня уже нет, а ты сидишь в моем кабинете, который теперь стал твоим. Прости за беспорядок, мне некогда было заняться уборкой. Не до того в последние дни.
   Ты еще не был в подвале? Если уже спускался, то заметил, что за первой дверью есть вторая, тоже прочно запертая. Сейчас я назову тебе код, это все твое. За первой дверью есть комната, в которой осталось несколько моих незаконченных скульптур (можешь разбить их, эта дрянь ничего не стоит), и большая кадка с глиной – это та самая глина, о которой я тебе говорил. В углу стоит сейф, в нем сорок тысяч баксов. Это мой тебе подарок. Мало, но я в последний год поиздержался. Ничего особенного в этой комнате нет. Все самое главное – за второй дверью.
   Когда ты ее откроешь, то увидишь короткий коридор и лестницу вверх. На лестнице тридцать пять ступеней. Затем будет дверь наружу, она не заперта. Запереть эту дверь невозможно, даже и не пытайся. Когда ты толкнешь ее, то выйдешь во двор. Вначале тебе покажется, что ты во дворе нашего дома. Но это не так.
   Пойми самое главное, осознай: то, что за дверью – это не наш мир. Совсем не наш!
   Не наш дом, не наш двор, не наш город. Не наша вселенная. Ты увидишь там многие знакомые вещи, но не увидишь людей. Их там нет и быть не может. Люди там не живут. А с теми, кто живет там, тебе лучше не встречаться.
   Погуляй, но не заходи далеко. Это опасно. Чем дальше ты зайдешь, тем опасность больше. Ты понятия не имеешь, как жить в том мире, что там правильно, а что нет. Объяснить это невозможно. Поэтому посмотри и уходи. Можешь зайти в соседние дома, только ничего не бери! Любая вещь, которую ты принесешь оттуда сюда, может означать твою смерть. Я говорю совершенно серьезно.
   Ты спросишь меня, что же это за место. Это тот мир, откуда к нашему предку пришли трое ночных гостей. Когда Василий убил их, дверь осталась открытой. Дверь от них к нам. Ни один человек на земле не может запереть эту дверь. Это не в человеческих силах. Но ее ведь можно хорошо замаскировать, правда? Именно так все и было сделано. Над открытой дверью в иной мир был построен целый дом, куда никогда не пускали посторонних. Сейчас эта дверь принадлежит только тебе. И весь мир за ней. Это мой тебе страшный подарок, или наследство, называй как хочешь.
   Но не спеши и не увлекайся. Тот мир когда-нибудь даст нам с тобой большую силу и большую власть, власть над этим миром. Он не дал власти мне, но только потому, что я не успел дожить. Зато я много успел сделать, и тебе будет легче. Мы еще встретимся, и мы добьемся своего. Мы сможем взять все, нам будет принадлежать все. Все золото земли, вся сила империй и вся власть сильных – все это ничто, по сравнению с тем, что можем получить ты и я. Ты и я!
   Каждая песчинка, принесенная оттуда, может означать переворот во всей земной науке и технике, особенно в военной технике. Потому что это не песчинка, это продукт гипертехнологии, которая нам даже и не снилась. Если все будет сделано правильно, мы с тобой получим все это. Только мы! Василий был прав: если золото принадлежит всем, то тебе от этого золота нет никакого проку. Золото, и все остальное вместе с золотом, будет только наше. Тогда мы покажем всему этому дерьму! Жди меня.
   На этом запись закончилась.
   – Прости дед, но мне это не нравится, – сказал Ложкин. – Во-первых, мне не нравится открытый проход между мирами, в который может провалиться все, что угодно. Во-вторых, мне не нравится твое отношение к этому делу. А в-третьих, это слишком много для меня, чтобы я так просто взял и поверил. Но поживем – увидим.
   Ложкин спустился по лестнице и нашел ту дверь, о которой говорил дед. Он не собирался открывать ее ночью. Он просто хотел посмотреть на нее. Потом он прижал к двери ухо. Ему показалось, что он услышал за дверью тихий смех, быстрое движение и мелкий цокот когтей. Скорее всего это были крысы, и просторная тишина пустого дома позволяла хорошо их слышать.
   Затем он лег спать, а когда заснул, увидел все тот же сон, который мучил его уже множество раз, сон, в котором он был гнусным убийцей девушки. Кошмар вернулся: он снова был убийцей, и обреченная машина, в которой лежало его бессознательное тело, двигалась по льду озера, туда, где в густеющей тьме за снежной пеленой едва виднелась черная полынья.


   Полынья еще оставалась очень далеко; машина всего лишь спустилась с пологого берега, проехала метров пять и намертво завязла в сугробе. Рустам тихо выругался.
   – Что делать будем? – спросил Василий.
   – Вытягивать, что же еще? Это всего лишь снег. Лопаты нет, придется разбрасывать его голыми руками.
   – Воспаление легких мне обеспечено. Я такой мокрый, как будто сам побывал в полынье.
   – Заодно и согреешься, – сказал Рустам.
   – Я бы выпил чего-нибудь.
   – Сделаешь дело, потом пей, сколько хочешь.
   Они спустились на лед. Лед потрескивал под их шагами, он был настолько непрочен, что казалось чудом, что машина до сих пор еще не провалилась под воду. Лед таял. Нужно было спешить. Если машина затонет у самого берега, она будет хорошо заметна. Тогда труп обязательно найдут.
   Наконец, они разбросали сугроб.
   – Давай вернемся домой и все забудем, – сказал Василий. – Эрику ведь все равно уже не воскресишь. Да, он убил твою сестру и мою девушку. Но я не хочу убивать его за это. Ты как хочешь, а я ухожу. Я не хочу этого больше. Я не буду…
   Рустам быстро и аккуратно двинул его в челюсть. Удар был таким сильным и неожиданным, что Василий свалился. Рустам наклонился над ним.
   – Еще одно такое слово, и ты у меня пойдешь в полынью вместе с этим. Ты понял? Он убил Эрику. Ты собираешься ему простить?
   Василий поднялся.
   – Я не могу, – сказал он, – я просто не могу. Это выше моих сил.
   – Позволь напомнить, – сказал Рустам, – что это было твоей идеей. Ты первый сказал, что готов убить этого подлеца. Ты сказал, что готов на все, чтобы его наказать.
   – Я был не в себе! Я был пьян!
   – Ну, не настолько же.
   Василий сел, и мокрый снег провалился под ним. Он сидел в луже слякоти, обхватил голову руками. Его плечи содрогались, возможно, он плакал.
   – Ты не хочешь никого убивать, – сказал Рустам. – Ты хочешь остаться чистеньким. Значит, ты ее просто не любил. Хорошо, я сделаю это сам. Твоей помощи, вообще-то, уже и не требуется. Все уже сделано, и полынья ждет. Я все равно убью его, и никто не сможет мне помешать.
   Он поднял глаза и увидел две темные фигуры, приближающиеся к ним сквозь завесу снега.
   – Вставай, залазь в машину! – тихо приказал он.
   – Что случилось? – не понял Василий.
   – Кто-то идет сюда.
   – Кто может сюда идти в такое время и в такую погоду?
   – Сейчас посмотрим. Главное, ничего не говори и ничего не делай. Притворяйся пьяным и старайся не показывать свое лицо. Ты понял? Не делай ничего необычного, вообще ничего, иначе они тебя запомнят.
   Он встал у машины, вглядываясь в снежную пелену. Вскоре он разглядел двух подростков, мальчика и девочку.
   – Вы застряли? – спросил мальчишка.
   – Точно, – ответил Рустам, подражая кавказскому акценту. – Тут, понимаешь, не видно ничего. Ни где твой берег, ни где озеро. Но все уже в порядке, щас вылезем. А что вы тут делаете?
   – Рыбку выпускаем, – сказала девочка.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Поделиться ссылкой на выделенное