Георгий Свиридов.

Ринг за колючей проволокой

(страница 5 из 29)

скачать книгу бесплатно

   В первый же день, рискуя жизнью, немцы, чехи, французы начали устанавливать связь с русскими товарищами. Они провели в лагере сбор продовольствия – каждый политический отламывал от своего скудного пайка кусочек хлеба для русских братьев. Продовольствие с помощью советских военнопленных, прибывших раньше, удалось передать обессилевшим друзьям.
   Все это проводилось в глубокой тайне. Но староста концлагеря уголовник Иосиф Олесс тут же состряпал донос.
   Узнав о солидарности узников, комендант Бухенвальда пришел в ярость и объявил наказание: оштрафовал весь лагерь на три дня. Трое суток десятки тысяч заключенных не получали пищи. Но никакие меры не могли остановить сближение антифашистов самых различных национальностей.
   Олесс на этом не успокоился. По его новому доносу ненавистных ему политических заключенных – шестьдесят два человека – отправили в штрафную команду. Никто из них не вернулся.
   Зеленые снова подняли головы. Бандиты мстили политическим. Борьба внутри лагеря принимала открытые формы. Но зеленые при всем их старании не смогли вернуть утерянные позиции. На этот раз политические оказали им решительное сопротивление. Больница стала для зеленых самым страшным местом. Бандиты, вызванные туда, назад не возвращались. Они «неожиданно» умирали. Это обстоятельство не на шутку встревожило зеленых. Они догадались, в чем тут дело, но перед медициной пасовали. Разоблачить врачей они не могли. Не хватало элементарного – знаний. Наука была той областью, куда с отмычкой не влезешь.
   И когда в комнату старосты вошел начальник хирургического отделения, заключенный Гельмут Тиман, Олесс насторожился. Его белесые брови сошлись у переносицы: политические зря не приходят…
   Гельмут Тиман, плотный и рослый немец, с крупными чертами лица, прошелся по комнате и, убедившись, что они одни, остановился против Олесса. Недобро оглядев старосту, Гельмут начал разговор тихим, удивительно спокойным голосом, но каждое слово врезалось в уши старосты, и по широкой спине Олесса пробежала неприятная прохлада.
   – Я пришел предупредить вас, уважаемый лагерэльтесте. Вы и ваши сообщники должны прекратить гнусные дела. Помните, что за каждого политического мы отправим в крематорий двух зеленых!
   Олесс встал из-за стола. На его лисьем лице появилась сладкая улыбка:
   – Неужели мы не сможем договориться? Мы, немцы, – великая нация и меж собой должны жить в дружбе.
   – Мы разные немцы, – сухо ответил Гельмут.
   Староста лагеря не спал всю ночь. Ворочаясь на соломенном тюфяке, бандит думал. Положение зеленых, если говорить языком Олесса, становилось «пестрым».
   Решение пришло само собой. Утром Олесс вызвал к себе Трумпфа и Гроельца, своих верных помощников и телохранителей:
   – Дела наши принимают неприятный оборот.
Политические грозят. За каждого убитого нами обещают крематорий. В их руках, сто чертей, находится больница. А среди наших парней нет ни одного, который смог бы заменить политических медиков. Сегодня вечером надо собрать главарей. Хватит анархии! Отныне будем действовать сообща. Пора обломать политических!
   К намеченному часу после вечерней проверки в двенадцатом блоке стали собираться бандиты. Вожаки зеленых приходили в одиночку и небольшими группами, приводили с собой двух-трех дружков – телохранителей. У всех на лицах любезные улыбки, а в карманах ножи. Зеленые враждовали между собой, и друг на друга имели «зуб», вели «счеты» и «завязывали узелки». Среди зеленых были уголовники разных национальностей.
   Бандит Юшт, переступив порог блока, остановился, вытащил из кармана очки и водрузил их на длинный утиный нос.
   – Салют Джонни-профессору! – Олесс, широко улыбаясь, поспешил ему навстречу.
   Кличку «Джонни-профессора» Юшт заработал тем, что умел избиениями и надругательствами доводить жертву до сумасшествия. Его побаивались и зеленые. Эсэсовцы приходили к нему перенимать «опыт». Джонни-профессора сопровождали три мордастых парня. Он сел у окна, широко расставив острые коленки, и посмотрел на собравшихся с чувством полного превосходства.
   Ганс-ювелир, «человек без особых внешних примет» – так писали сыщики крупнейших городов Европы об этом специалисте по изъятию драгоценностей – пришел один. Он уселся в углу и мрачно поглядывал на старосту лагеря. Олесс стоял спиной к «ювелиру» и, разговаривая с Трумпфом, почесывал нижнюю часть спины. Ганс ненавидел Олесса. Он помнил, как эти хищные пальцы вытащили у него из нагрудного кармана кольцо с черным бриллиантом. Теперь это кольцо было на пальце лагерфюрера Густа. Олесс отдал его Густу вместе с доносом, чтобы получить выгодную должность старосты лагеря.
   Август Скауц, прозванный Громилой, пришел, блестя глазами и начищенными башмаками. Переступив порог блока, он осклабился:
   – Ха, да тут свой народ! Только держи карманы крепче… – и, заметив Пауля Фридмана, шагнул к нему: – Приятно встретить землячков. А ну-ка, Черный Изверг, гони пачку сигарет.
   Их сразу же обступили.
   – Ребята, наше слово – закон. Сказал – сделал, проиграл – отдай. Заплатить карточный долг – это долг чести!
   – Я же не в карты проиграл, – ответил Фридман, – и ты сам видел, что он умер.
   – Нет, нет, умер после, – Громила призвал всех присутствующих быть судьями. – Давай в открытую. Мы с тобой поспорили. Так? На пачку сигарет. Дело было в каменоломне. Мы стояли наверху. Ты что сказал?
   – Что могу ударом камня прихлопнуть политического, и прихлопнул. Ты сам видел.
   – Но не с первого раза. Ты добивал его потом. Выходит проиграл. Гони пачку сигарет.
   – От тебя не отвертеться! – Черный Изверг полез в карман и вытащил сигареты. – На и отлепись!
   Скауц открыл пачку:
   – Закуривай, ребята!
   Поляк Була, с кривым боксерским носом и массивной челюстью, радостно, как старого друга, приветствовал Жоржа-боксера. Они друг друга знали давно по встречам на профессиональном ринге.
   – Ты, видать, тренируешься? – сказал Була, щупая плечи Жоржа.
   Жорж засмеялся и хлопнул Булу по спине:
   – Я видел, как ты разминаешься.
   – Разве это разминка? Вшивые политические хуже мешка – не успеешь ударить, он уже падает.
   Одесский вор Соколов переминался с ноги на ногу рядом с Булой. Не понимая разговора, он кивал головой и улыбался. Его тонкие усики растягивались, а продолговатые глаза становились еще уже. Напарник Булы Поспешиш тупо смотрел на окружающих и молчал. Он привык больше объясняться руками, чем языком.
   В смежной комнате шли последние приготовления. Косолапый Пауль и Маленький Шульц разрезали толстый круг домашней колбасы, присланной из Нормандии аббату Эноку, Трумпф в суповой алюминиевой кастрюле разбавлял водою денатурат. Он поминутно снимал пробу, отчего глаза его соловели все больше и больше.
   – Объедение! Коньяк… Бьет по мозгам начисто. Раз – и готово!
   Косолапый Шульц не выдержал.
   – Дай-ка ложечку.
   Но попробовать денатурат он не успел. Распахнулась дверь, и кто-то дрогнувшим голосом крикнул:
   – Густ идет!
   Встреча с лагерфюрером не предвещала ничего хорошего. Трумпф схватил кастрюлю и заметался по комнате. Наконец Олесс втолкнул Трумпфа в туалетную:
   – Замри!
   И поспешил навстречу лагерфюреру.
   Бандиты старались принять непринужденный вид.
   Лагерфюрер Густ явился в сопровождении унтер-офицера Фрица Рэя. Сын прусского кулака Фриц Рэй недавно окончил Мюнхенский университет. Он был типичным представителем новых немцев, воспитанных в годы гитлеризма. Среди эсэсовцев Фриц Рэй слыл «спортфюрером» и никто не мог соперничать с ним в изобретательности по части новых пыток. Рослый, с бычьей шеей и выпученными мутно-серыми глазами унтер-офицер считался грозою Малого лагеря.
   Густ, постукивая гибким прозрачным стеком по лакированным крагам, обвел пронизывающим взглядом вытянувшихся зеленых. Заметив поляка Булу и русского Соколова, лагерфюрер молча шагнул к ним и взмахнул стеком. На мизинце сверкнул черный бриллиант. Була и Соколов съежились.
   – Вон!
   Те шмыгнули к дверям.
   – Лагерфюрер будет разговаривать только с немцами, – пояснил Фриц Рэй.
   Через несколько минут в двенадцатом блоке остались одни немецкие уголовники.
   – Стул лагерфюреру! – крикнул Олесс.
   Сев на широкую табуретку, Густ сказал:
   – Рейхедойчи – немцы Великой Германии! Вы совершили тяжелые грехи и отбываете заслуженное наказание. Но мы, командование, понимаем ваше печальное положение. Мы идем вам навстречу, желая облегчить вашу участь. Комендант Бухенвальда штандартенфюрер Карл Кох передает вам свое немецкое сочувствие и просит сообщить, что каждый из вас имеет возможность зарабатывать деньги. Вы должны выявлять активных политических и уничтожать их. Комендант Бухенвальда штандартенфюрер Карл Кох обещает за каждого убитого активиста выплачивать по двадцать марок!
   – Это мы просто, – воодушевленно прорычал Громила, – только считайте!
   – А как платить будете, поштучно или десятками? – спросил Джонни-профессор, прикидывая в уме будущие барыши.
   Олесс молча почесал затылок. Он вспомнил слова Гельмута Тимана: «Помните, за каждого политического отправим в крематорий двух зеленых». Тут, кажется, заработаешь на свою шею…
   – Спокойно! – Фриц Рэй поднял руку. – Лагерфюрер еще не кончил.
   – Вам принесут боксерские перчатки, – продолжал Густ, – дело должно делаться без лишнего шума, чисто. Организуйте подобие спортивных состязаний. Докажите превосходство силы и духа высшей арийской расы!
   «Вот это, кажется, идея! – Олесс ухватился за мысль лагерфюрера. – Тут уже не подкопаешься. Что ж, держись, политические!»


   Если Большой лагерь Бухенвальда называли адом, то Малый лагерь, расположенный в северной стороне, можно было бы окрестить адом в аду. Этот лагерь считался карантинным. Сюда пригоняли пленников со всех стран Европы. Одних отсюда отправляли в другие лагеря, других оставляли в рабочих командах, третьих – уничтожали. Тысячи узников умирали от голода и болезней.
   Андрей попал в шестьдесят второй блок Малого лагеря. Бурзенко уже побывал в трех концлагерях, но вид этого барака заставил его содрогнуться.
   Четырехэтажные нары были разделены вертикальными стойками на отсеки чуть больше метра в ширину и в высоту. В каждом таком кубике находились пять-шесть человек. Люди лежали, плотно прижавшись друг к другу. Громко бредили тифозные, истерически кричали сумасшедшие. В воздухе стоял удушливый запах пота, гниения.
   Новички, осматриваясь, столпились в центре блока.
   Андрей услышал за своей спиной голос:
   – Вот они, салаги!
   Бурзенко обернулся. В дверях стояли трое в полосатой одежде заключенных. На их куртках были зеленые значки. Андрей сразу отметил, что они не были так истощены, как остальные обитатели блока. Андрея поразило, что у одного из них под горбатым носом темнели тонкие холеные усики. Видимо, этот тип имел возможность следить за собой. Стоявший рядом белобрысый верзила что-то тихо сказал своим партнерам, показывая на Андрея, а затем крикнул:
   – Эй ты, галоша, плыви сюда!
   Андрей не тронулся с места. Трое направились к нему. Белобрысый, бесцеремонно ощупывая куртку Бурзенко, смачно прищелкнул языком. Тип с усиками – это был одесский вор Соколов, – засунув руки в карманы брюк, небрежно кивнул белобрысому:
   – Киля, скинь этот макинтош.
   Белобрысый, оглядев Андрея, нарочито вяло ответил:
   – Он не скидывается.
   Соколов ленивым движением полез в боковой карман, вытащил тряпку, очевидно заменявшую носовой платок, и тем же ленивым движением поднес ее к своему носу. Андрей заметил, что в тряпке блеснуло лезвие ножа. Смерив Андрея взглядом, Соколов спросил:
   – А почему ж он не скидывается?
   – В нем, кажется, человек.
   – Киля, а ты его вытряхни.
   Андрей понял, что словесные объяснения не приведут к мирному результату. Нахалы не отвяжутся. Решившись, он резко шагнул к Соколову.
   Удар был настолько молниеносным, что никто не успел его увидеть. Нелепо взмахнув руками, бандит плюхнулся на пол. Нож отлетел в сторону. Оба напарника Соколова бросились к двери.
   Заключенные, притаившиеся на нарах, радостно выглядывали из клетушек.
   – Вот это дал!
   Соколов с перекошенным лицом пополз на четвереньках к выходу. Со всех сторон в него полетели деревянные башмаки. Кто-то запустил ему вслед миской:
   – Получай, гадина!
   Узники с симпатией рассматривали новичков.
   – Эй, хлопец, – позвали Андрея из одной клетушки, – подойди сюда.
   Бурзенко подошел.
   – Лезь, хлопец, есть местечко!
   В отсеке уже находилось четыре человека. Они потеснились и освободили Андрею место.
   Бурзенко вытянулся на жестком вонючем тюфяке: как он устал за этот день!
   Посыпались вопросы: откуда родом, за что попал в Бухенвальд, где воевал? Черноглазый скуластый парень, лежавший рядом, дружески улыбнулся:
   – Русиш?
   Он пожал Андрею руку и, ткнув себя в грудь пальцем, сказал:
   – Славко. Партизан. Югославия.
   Вторым соседом оказался чех Иозеф. Дальше бок о бок с ним лежали поляк Беник и украинец Иван Пархоменко, тот, который назвал Бурзенко хлопцем.
   – А знаешь, кого ты стукнул? – спросил Пархоменко. – Это одесский вор Соколов. Он набрал банду, которая хозяйничает тут. Издеваются, хлеб забирают, одежду…
   Пархоменко говорил с украинским акцентом. Андрей обратил внимание на левое ухо нового знакомого. Оно было наполовину срезано.
   – Это гестапо… за отказ работать на немцев, – пояснил Пархоменко, перехватив взгляд Андрея.
   Иван Пархоменко, слесарь из Днепропетровска, попал в Бухенвальд за организацию вредительства и саботаж на восстанавливаемом немцами заводе.
   Славко и Пархоменко не новички, они в бараке давно и охотно рассказывают о лагерных порядках. Через час Андрей уже знал, что все заключенные Бухенвальда носят отличительные треугольники. Их пришивают на куртках с левой стороны груди и на брюках. А над ними кусок белой материи с номером. Цвет треугольника обозначает «состав преступления»: зеленый – уголовники, красный – политические, черный – саботажники, фиолетовый – представители религиозных культов, и т.д. А буквы на треугольниках обозначали национальность: «R» – русские, советские, «F» – французы, «Р» – поляки… Чистые треугольники, без букв, носят только немцы. А евреям пришиваются два треугольника, образующих шестиконечную звезду.
   – Самое страшное, хлопец, быть «флюгпунктом», – рассказывал Пархоменко. – Нашьют тебе на грудь и на спину белый круг с красным яблоком посредине. Такой знак – его здесь «розочкой» называют – хуже еврейского. Ты становишься живой мишенью. И бьют тебя без всякого повода, и стреляют в тебя ради шутки.
   – А кому такое пришивают?
   – Штрафникам, тем, кто убегал из концлагерей.
   У Андрея отлегло от сердца: он бежал дважды, но, по-видимому, в канцелярии об этом не известно.
   Бурзенко узнал, что старшина блока Отто Гросс – политический заключенный, немецкий коммунист. О блок-фюрере фельдфебеле Крегере Пархоменко сказал, что тот настоящий сатана.
   – Но еще страшнее, – продолжал Пархоменко, – унтершарфюрер Фриц Рэй. Он был на Восточном фронте, и наши стукнули его под Смоленском… Жаль, что не добили. Ох, и зверюга! Мы его Смоляком прозвали. Смотри, хлопец, он новичков допрашивать любит. И если услышит слово «Смоленск», забьет до смерти. Многих он, подлец, на тот свет спровадил…
   Вечером, когда зажглась тусклая электрическая лампочка, к нарам подошел заключенный, появившийся здесь, очевидно, из другого блока. Лицо его показалось Андрею примечательным: высокий лоб, проницательные глаза. На полосатой куртке – красный треугольник. Он был не из шестьдесят второго блока.
   При виде его Пархоменко мгновенно вскочил на ноги. Андрей заметил, что украинец держался с пришедшим хотя и дружески, но как-то подтянуто, будто с командиром. Они отошли в сторону, и Бурзенко с трудом улавливал их разговор.
   – Иван, как профессор?
   – Занятный человек. Вы только поглядите, Сергей Дмитриевич, – он тут просто университет развел, – сказал Пархоменко, показывая на большую группу узников, собравшихся вокруг стола.
   Тут только Андрей заметил в конце барака и стол, и заключенных вокруг, и седого тощего человека в центре. Было очевидным, что усталые голодные люди слушали именно этого старика в больших очках.
   – Это, Иван, замечательный человек. Ученый, с мировым именем! Немцы ему имение дарили. Институт предлагали – купить хотели! Но не вышло. Вот он какой! А ты говоришь – занятный.
   Они направились к профессору.
   Подстегнутый любопытством, Андрей спрыгнул с нар и последовал за ними.
   Заключенные внимательно слушали профессора. Чем же он увлек этих голодных и забитых людей? Бурзенко протиснулся поближе к столу. Через головы узников он увидел, что профессор что-то чертил алюминиевой ложкой. Приглядевшись, Андрей узнал контуры Каспийского моря.
   – Друзья мои, как вы уже знаете, Каспийское море – одно из самых древних водоемов нашей планеты. Да-с. У его берегов постоянно селились люди. Иначе не могло и быть. Ведь море давало все необходимое для жизни. Люди любили Каспий, и каждый народ давал ему свое название. Получилось так, что море пережило огромное количество имен. За многовековую историю название моря менялось более пятидесяти раз! Я уже говорил вам об этом. Последнее название оно получило от племени, которое проживало на его берегах. Люди этого племени называли себя каспиями.
   – Разрешите прервать вас, дорогой профессор? – сказал Сергей Дмитриевич.
   Ученый поправил очки, внимательно посмотрел на говорившего и, узнав, радостно улыбнулся.
   – О, товарищ Котов! Рад, очень даже рад!
   Профессор поднялся, пожал Котову руку:
   – Как дела, молодой человек? Что нового-с?
   – Какие могут быть дела, Петр Евграфович? Просто пришел вас проведать.
   Котов обратился к заключенным, ожидавшим продолжения лекции:
   – Ребята, дайте Петру Евграфовичу отдохнуть. Что же вы его так эксплуатируете?
   Узники, улыбаясь, начали расходиться. А профессор отчаянно запротестовал:
   – Помилуйте, товарищ Котов, меня никто не эксплуатирует! Нет, нет! Наоборот, уважаемый молодой человек, наоборот, это я эксплуатирую! Да-с!
   – Вам нельзя переутомляться, дорогой Петр Евграфович.
   – На самочувствие не жалуюсь, уважаемый. Я – как все. Да-с.
   Котов взял профессора под руку.
   – Вам приветы, – сказал он, когда они отошли.
   – От кого, позвольте узнать?
   – От французов, Петр Евграфович. Кланяется вам профессор Мазо Леон, доктор медицины Леон-Киндберг Мишель. И еще, Петр Евграфович, недавно прибыл новый заключенный, доктор богословия, профессор истории Антверпенского университета Лелуар. Он знает вас, читал труды ваши на французском. Лелуар очень хочет познакомиться с вами.
   Котов достал из внутреннего кармана бумажный кулек и положил в карман полосатой куртки профессора.
   – Молодой человек, вы меня обижаете. Ни, ни, ни! Я не хочу подачек. Да-с. Я как все!
   Котов, пожимая руки профессору, сказал ему властно и ласково:
   – Чудак вы, Петр Евграфович. Французы просили передать. Они любят вас. Ну, что плохого, если хорошие друзья поделились посылкой! Им ведь присылают из дома.
   Андрей подошел к Пархоменко и спросил, кивая в сторону Котова:
   – Кто это?
   Пархоменко с минуту помолчал, поглядел испытующе на новичка и ответил, добродушно усмехнувшись:
   – Всему свое время. Много будешь знать, хлопец, состаришься. Идем-ка лучше спать.


   Алексей Лысенко поднес табуретку к нарам. Встав на нее, он хотел подняться на свое место. Но едва поднял ногу, как гримаса боли исказила лицо. Черт побери, раны еще не совсем затянулись.
   Алексей, забравшись на нары, лег животом вниз. Беззвучно выругался. Уже скоро две недели, как он спит только так. Ни на бок, ни на спину лечь нельзя…
   Он побывал на «козле». «Козлом» узники назвали станок для порки. Попал на него случайно. По ошибке.
   Это произошло после вечерней проверки. Дежурный эсэсовский офицер стал по бумажке называть номера узников, подлежащих наказанию. Вдруг Алексей услышал свой номер. От неожиданности он на мгновение растерялся. Неужели его? Алексей почувствовал на своем плече руку Драпкина. Тот стоял рядом.
   – Держись, Леша.
   Алексей нагнул голову. За что? Ни сегодня, ни вчера и вообще в последнее время он не привлекал внимания фашистов. Работал как все. Надсмотрщик ни разу на него не крикнул. И вдруг порка… Неужели его предали?
   Лысенко молча шагнул вперед и под сочувственными взглядами товарищей направился к центру площади. Туда сходились и остальные. Вид у них был довольно жалкий. Люди шли, как на казнь.
   – Быстрее, свиньи! – прокричал лагерфюрер Густ.
   Узники, стуча деревянными подошвами, поспешно выстроились.
   Дежурный офицер, называя номера узников, монотонным голосом сообщал им причины наказания. У Алексея чуть не вырвался вздох облегчения. Произошла ошибка! Его наказывают двадцатью пятью ударами за то, что он сломал сверло в каком-то сложном станке оптической мастерской. Он спасен! Нужно только объяснить, спокойно и убедительно. Алексей поискал глазами командофюрера котельной. Тот стоял в группе эсэсовцев. Он обязательно подтвердит слова Алексея.
   Лысенко поднял руку.
   – Разрешите обратиться, герр комендант.
   – Ну что тебе, каналья, – лагерфюрер повернулся к нему.
   – Тут произошло недоразумение, герр комендант… Я работаю в котельной… Командофюрер котельной может это подтвердить.
   – Молчать! – рявкнул дежурный эсэсовец.
   – Тут произошла ошибка! Я не ломал сверла…
   Дежурный эсэсовец в два прыжка очутился рядом.
   – Ты, грязная свинья, смеешь упрекать арийцев? Ты, паршивая собака, смеешь обвинять меня во лжи?
   Алексей понял, что оправдываться бесполезно. Эсэсовцы, эти «сверхчеловеки», не ошибаются.
   Лагерфюрер Густ, поблескивая лакированными голенищами, прошелся вдоль строя. Заключенные, затаив дыхание, следили за ним. Каждый знал, что первым достанется больше. Последних уставшие палачи истязали без злости и без пыла. Последним было легче.
   Лагерфюрер остановился перед Алексеем.
   – Ты, каналья, будешь первым. Это большая честь ддя русской свиньи! – фашист ухмыльнулся. – Живо неси станок!
   Порка производилась публично. Заключенный, приговоренный к наказанию, подвергался еще и моральному унижению; он должен сам установить станок для порки на груду щебня, чтобы всем была видна процедура наказания.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное