Генри Лайон Олди.

У слепцов хороший слух

(страница 1 из 2)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Генри Лайон Олди
|
|  У слепцов хороший слух
 -------


   «Горе тебе, великий город! Вот они, короли, вооруженные Господом; и огонь уже сравнял тебя с землей! Дракон пройдет, распространяя смуту, террор и кровь, скосив хвостом Лилию, пожрав Петуха, кричавшего дважды и трижды на куче своей. Оставь кучу, глупец! Спасись! Не тебя ли предупреждает Ангел, восклицая неустанно: „Беда! Беда грядет!“ Увы, живые глухи к воззваниям; такчеловек играет пророчествами и гибнет, потому что не поверил посланцам Всеведущего.»
 Из пророчеств Д'Орваля и Премоля

   Утром проснулся
   Живой.
   Разве не повод для счастья?
   Пусть выпадает не часто —
   Хватит с лихвой.
 Ниру Бобовай

   Каваррен гудел растревоженным ульем в момент явления пасечника. Вот он снимает крышку, вырезанную из душистого тополя: пчелы-каварренцы сердито жужжат, щетинятся жалами рапир, шпаг и палашей, суетятся… Но вселенскому пасечнику нет никакого дела до возмущения крылатых бестий.
   Он пришел за положенной данью.
   Именно таким представлялся сейчас город Петеру Сьлядеку, когда бродяга шел по кварталам, и впрямь напоминавшим пчелиные соты. Шум, страх, раздражение, предчувствие чего-то… Беды?!
   – Рожает, слышь? Фрида рожает…
   – Наконец-то… давно пора…
   – Именно что давно! С полуночи орет…
   – Я до утра глаз сомкнуть не мог…
   – Ох, чует мое сердце, не разродится!
   – Вы так думаете?
   – Что тут думать? Кабы все хорошо, уже б нянчила…
   – Верно, верно. Никак ей не разродиться, бедняжке…
   – А если и родит – так мертвенького. И сама родами помрет. Кровью изойдет…
   – Раньше бабы легче рожали…
   – Ежели ребенок неживой родится, а Фрида вслед уйдет – Остин руки на себя наложит…
   – Ясен день, наложит… сердце у него слабое…
   Складывалось впечатление, что на улицы, бросив дела, вышло посудачить все население разом. Сьлядека поминутно толкали, наступали на ноги, не обращая внимания, спешили дальше, – но он, прижимая к груди драгоценную лютню, упрямо сопротивлялся прибою толпы. Путь лютниста лежал к местному университету. «И чего меня туда несет?» – в который раз сам себе изумлялся Петер, перепрыгивая сточную канаву и уворачиваясь от зеленщика с тележкой. Впрочем, слово есть слово. Никто вчера за язык не тянул, а данные обещания надо выполнять. Тем паче, дело пустяковое: заглянуть в университет, найти Влада Цепеша, доктора искусств с музыкального отделения, и наиграть ему мелодию валашской песни «Дунай – вода глубокая».
Доктор Цепеш собирался использовать тему в качестве основы для будущего пятиголосного мотета. Только и всего. Кто ж мог знать, что придется окунуться в вавилонское столпотворение?! Праздник сегодня, что ли? Не похоже…
   – …обрезун бесплодный!
   – Это что ж за напасть такая?!
   – А вот такая! Хворь богопротивная. Турки занесли.
   – Кто угодно теперь подхватить может. И лекарств никаких нету…
   – Ась?
   – Обрезун, говорю! Дети сразу обрезанными рождаются. Крайнюю плоть будто мыши объели. И фитиль с мизинец…
   – И мужской силы лишены!..
   – А если девочка?
   – Дурачина! Девочки от бесплодного обрезуна вообще не рождаются!
   – Ужас-ужас!..
   – От турок все беды. От турок и золотарей…
   – Какие турки?! Черный аспид в округе гуляет! Проползет во сне по телу…
   – Ась? Спид? Черный?
   – Аспид! Аспид, говорю, глухая тетеря…
   Вчера, в таверне «Золотой горшок», где молодого фукса, то есть студента-второгодка, посвящали в честные бурши, тоже дым стоял коромыслом. Однако там было не в пример веселее, чем сегодня на улицах. Кандидат на почетное звание предстал пред светлые очи старших студиозусов, а также магистров и бакалавров. По мнению Петера, эти головорезы, сплошь покрытые жуткими шрамами, вооруженные рапирами и эспадронами, хлещущие пиво без меры и хватающие за грудь любую смазливую служаночку, куда более смахивали на банду разбойников, нежели на людей, изучающих схоластику, медицину, право, теологию и прочие мудреные науки, не говоря уже о музыке. Тем не менее, высокая латынь, знание которой отличает ученых мужей, звучала в «Золотом горшке» куда чаще любого другого наречия, и почти вровень с виртуозной бранью, свидетельствуя: отчаянные бурши знают толк не только в дуэлях, драках и бесчинствах.
   Перво-наперво, по знаку председателя корпорации, кандидат осушил две кружки пива, размерами способные устрашить великана. Затем стал отвечать на вопросы председателя. В основном он цитировал параграфы из студенческого Устава, касающиеся дуэлей – кодекс сей наш славный малый знал назубок. После каждого ответа ему подносили очередную кружку: пиво требовалось выпить залпом, не отрываясь. Из речей фукса Петер уяснил, что короткие рапиры, с каковыми бурши не расставались даже в нужнике, серьезным оружием не почитались. На рапирах молодые люди рубились между собой без всякого повода, так, забавы ради, едва ли не ежедневно. Мензур-дуэли с запретом отступать и уклоняться устраивались с единственной целью: обзавестись почетными шрамами на лице и руках. Шпаги же использовались в более серьезных поединках, где повод мог предполагать смерть обидчика; например, отказ передать «шпаргалет» на сдаче зачета по каноническому праву. В итоге рубаки из буршей выходили еще те! – редкий наемник взялся бы тягаться с тишайшим бакалавром из обители чистых искусств. Встретив на улице человека в корпоративной шапочке, заглянув в иссеченное лицо висельника, можно было смело говорить:
   – Здравствуйте, господин студент! Как сессия?!
   Таверна гудела, фукс благополучно становился полноправным буршем, Сьлядек устал слушать ответы кандидата, и лишь подскочил от испуга, когда собравшиеся вдруг радостно взревели доброй сотней глоток. Нет, ничего страшного: испытание завершилось! Вот тут-то и пошла лихая гулянка всерьез. Лютнисту заказывали одну песню за другой («Гаудеамус» – трижды!), пиво лилось рекой, бурши отплясывали так, что, казалось, вся таверна ходит ходуном. Петер и сам заразился общим весельем, исторгая из лютни сумасшедшие ритмы и мелодии. Вскоре к нему подсел не старый еще господин весьма приятной наружности, представившийся, как доктор искусств Влад Цепеш. Из внешности доктора Петеру запомнились тонкие пальцы музыканта, белый парик с буклями, обрамлявший бледное холеное лицо, и рассеянная улыбка, блуждавшая на губах. Господин Цепеш был само обаяние; это подчеркивалось уважением к нему со стороны буршей. Он заказал для Петера баранье жаркое с чесночной подливой, и большой кувшин красного вина – для обоих. Разговор быстро свернул на Венецию, на тамошние консерватории, дальше поспорили о различных способах табулатуры, о сложностях с записью народных песен. И едва Цепеш попросил Сьлядека заглянуть назавтра в университет, дабы записать «Дунай – воду глубокую», – лютнист с радостью дал доктору соответствующее обещание.
   Теперь вот идет: выполнять.
   «Да ведь сегодня воскресенье!» – дошло вдруг до бродяги. С этими пьянками вовсе счет времени потеряешь… И все равно, на его взгляд, людей на улицах было слишком много даже для воскресного дня. К счастью, до площади, где стоял университет, оставалась пара кварталов.
   – И каков ваш диагноз, коллега?
   – Боюсь, это чума.
   – Бубонная?
   – Разумеется, коллега!
   – С чувством глубокого удовлетворения, имею честь с вами согласиться.
   – Вряд ли я смогу помочь этому бедняге…
   – А его семья?
   – Как честный врач, я указал им на необходимость соблюдения всех мер предосторожности.
   – Боюсь, уже поздно.
   – Именно, коллега! Именно! Весьма вероятно начало эпидемии.
   – Говорят, к нам добрались беженцы из Гаммельна.
   – Я в курсе, коллега. Гаммельн – рассадник заразы.
   – Следовало бы выставить кордоны…
   – Вряд ли нас станут слушать в магистрате, этом прибежище мздоимцев и глупцов…
   – Вы правы, коллега. Кроме того, карантин потерял смысл. Если черный мор уже в Каваррене…
   Петер поежился. И дал себе слово завтра же покинуть город. Только чумы ему не хватало! Однако «веселые» разговоры, донимавшие бродягу по пути к университету, оказались пустяком в сравнении с тем, что творилось на площади. В самом центре ее, скалой над морем голов, возвышался памятник: рыцарь в доспехах попирает чудовище, сходное с драконом и пауком сразу. На постамент к чугунному герою минутой раньше вскарабкался лысый пророк в одежде, являвшей собой компромисс между сутаной священника и мантией профессора. Ветер развевал седоватые волосы, придавая дерзкому отдаленное сходство с пострадавшим от меча чудищем. Выраженьем же лица оратор более походил на рыцаря, чей шлем имел глухое забрало, вытянутое вперед на манер песьей морды.
   – Покайтесь, несчастные! Близок, близок день Страшного Суда! Ибо семь тысяч сто семьдесят четыре минус пять тысяч пятьсот восемь равно тысяче плюс еще шестьсот шестьдесят шесть! Вот они, века и годы! Вот оно, число звериное! Грядет!!!
   Сложная арифметика Петера не убедила. Зато собравшимся она явно пришлась по душе. Толпа зашумела, выражая готовность каяться.
   – Математик! – завистливо шепнул кто-то совсем рядом. – Алгебраист-эсхатолог!
   – Полна чаша терпения Господнего! Седлают коней всадники Апокалипсиса, и заря Армагеддона встает над миром! В Малых Брюхачах черная свинья зачала от петуха двухголового василиска, – пророк перешел на более доступные народу аргументы, – и змей зеленый летал над Хенингом! Пастух из Луговца видел камень, испражнявшийся амброй и мускусом, а также…
   – Эй! Кто это такой?
   – Ученый муж Леовитус. Большой дока по концам света.
   – Воплощение пророка Ездры…
   – Тю! Разве ж он воплощение?! Нострадамус, вот кто воплощение…
   – Настрадались от Нострадамуса, катрен его за душу…
   – Ох, сходить бы в церковь!.. исповедаться…
   – Ага, пустят тебя в рай! Хоть с исповедью, хоть без…
   – Догонят и еще раз пустят…
   Межевой камень, отмечавший территорию университета, был уже хорошо виден. Но толпа, как на грех, стояла стеной: не протолкнешься. Петера влекло куда-то в сторону. Еще немного, и людской водоворот окончательно закружит, завертит, опрокинет на брусчатку и втопчет в булыжник сотнями равнодушных ног. В отчаянии Сьлядек рванулся, заработал локтями. Камень начал медленно приближаться. Вокруг по-прежнему гомонило, ахало и сладко ужасалось толпище:
   – Слыхали? В округе пастор Штифель снова объявился.
   – Тоже математик?
   – Он самый! По деревням ходит. Мол, последние дни наступают.
   – Крестьяне имущество за бесценок распродают – все одно пропадать…
   – Ну и?..
   – Ну и пропивают, ясное дело!
   – Говорят, в снежной Московии кюре Аввакум, божий человек, с епископом Спиридоном Потемкиным точный час вычислили. Когда, значит, накроемся…
   – Да у них годы не по-нашему считают!
   – Вот именно! Если и у московитян сошлось, тогда ой…
   – Вчера шотландец Непер, логарифмист, народ стращал… линейкой махал…
   – И его коллега Штофлер из Тюбингема подтверждает…
   Ни жив ни мертв от этих ужасов, а больше – от немилосердной давки, Петер выскользнул из тисков толпы. Затравленно прижался спиной к межевому камню. В университетской ограде помимо запертых ворот наличествовала отдельная калитка, за которой маячил бдительный сторож: детина грандиозной ширины. Интересно, а сам-то он в калитку протиснуться сможет? Разве что боком… Видать, нарочно подобрали: встанет в проходе – тараном не сдвинешь.
   Петера настойчиво потянули за рукав. Бродяга дернулся, но тут же вздохнул с облегчением: рядом обнаружился мирный на вид авраамит. В черных, длиннополых одеждах он напоминал печального грача. Хотя, заметим, печаль на этот раз оказалась светла: лицо сына Сиона лучилось счастьем самой высшей пробы. Сьлядек невольно улыбнулся в ответ. Наконец-то перед ним оказался человек, который не пророчит себе и окружающим сто сорок восемь тысяч бед и несчастий, а просто радуется жизни.
   – Он таки пришел! – шепотом заговорщика уведомил Петера счастливый человечек.
   – Кто?
   – Мошиах! Реб Шабтай Цеви из Измира! Сейчас он как раз требует от султана Порты восстановить Эрец-Исраэль! То есть день, два, и все эти пожиратели свинины…
   Грач склонил голову набок. Счастье его слегка омрачилось:
   – А вы что, молодой человек, не наш? Странно… а еще со скрипкой…
   Дальше Петер не слушал. Вырвавшись из цепких пальцев, он сломя голову кинулся вперед, в калитку, едва не снес широченного сторожа – и опомнился только у входа в здание. Оглянулся. Авраамит мечтал у камня о лучших временах, а привратник с сочувствием грозил лютнисту толстым кулаком, не двигаясь, впрочем, с места.
   К университетским дверям вели ступени из мрамора. По бокам стояли два изваяния: железная змея и деревянная обезьяна. Видимо, олицетворяли необходимые качества бурша-отличника. Медная, отполированная ладонями ручка. Створка открылась величественно, без скрипа. В холле царил полумрак, рассечен косыми лучами солнца: простак-день рвался к знаниям сквозь узкие окна под потолком. Шарканье подошв; мимо прошел дородный профессор в парике и мантии. Обратиться к нему Петер постеснялся. Уж лучше студентов расспросить. Однако ни одного бурша вокруг, как назло, не наблюдалось. Вправо и влево вели длинные коридоры, центр холла занимала лестница на второй этаж.
   Бродяга ощутил душевный трепет: нечасто доводилось ему посещать храмы науки.
   Слава Богу, он быстро углядел дверцу под лестницей. Сообразив, что в подобной каморке наверняка обитает человек попроще, уборщик или служка, Петер решительно направился туда. Постучал. Не дождавшись ответа, постучал вторично, и наудачу толкнул дверь. В лицо ударил солнечный свет. Дверца вела во внутренний двор, где прогуливались бурши и фуксы, занятые увлекательными беседами. Встревать в их разговоры бродяга не решался, памятуя вспыльчивый нрав студиозусов, чуть что хватавшихся за свои рапиры.
   К слову сказать, темы у разговоров были соответствующие.
   – Дуэль! Дуэль!
   – Кто?!
   – Бальтазар Эст, честный бурш, против Цахеса Циннобера, тайного экспедитора магистрата!
   – Чтоб наш бурш, и какого-то чинушу не уделал…
   – Много ты знаешь! Цахес сам из буршей.
   – Насадит Бальтазара на шпагу, как свинью на вертел!
   – Думаю, оба эту дуэль не переживут…
   – …кстати, о дуэлях. Помните, в прошлом месяце Отчаянный Данвер повздорил с гвардией из-за дочери декана? Троих уложил, одного за другим, а лейтенанта изуродовал, на память! Говорят, вояка теперь от клинка шарахается, как черт от ладана!
   – Смейтесь, смейтесь… Гвардейцы всем полком явятся, поквитаться…
   – Ох, заварушка будет!
   – Это что, бурши! Слыхали: ландскнехты де ла Марка на днях Шонвальд взяли! Мы на очереди…
   – Быть резне…
   Всерьез мечтая оглохнуть, Петер вскоре наткнулся на одинокого фукса, с задумчивым видом гулявшего по боковой аллейке, и поинтересовался, где можно найти доктора Цепеша. Юный студент указал на библиотеку, однако там доктора не оказалась. Зато двое буршей посоветовали искать доктора в аудиториях левого крыла, на втором этаже. Петер долго плутал по сумрачным лабиринтам коридоров, боязливо совался в разные двери; трижды на него шикали, вынуждая ретироваться.
   Рискнуть еще раз?
   Скрип. Тишина. Вначале бродяга решил, что здесь никого нет, и хотел двинуться дальше, но почти сразу услышал низкий голос, обращавшийся вроде бы к нему. За кафедрой обнаружился пожилой профессор в мантии и без парика, читавший лекцию. Перед пустой аудиторией. Сьлядек невольно задержался в дверях, дивясь подобному чудачеству – и тут преподаватель обернулся в его сторону. На лютниста уставились два мутных бельма: лектор был слепым! А прохвосты-студенты, видать, сбежали под шумок, пользуясь увечьем преподавателя…
   Лютнисту стало жаль обманутого слепца. Да и ноги давно просили отдыха. «Пусть у несчастного будет хотя бы один слушатель,» – решил Сьлядек, тихо присаживаясь на угловую скамью. Одна беда: смысл речей ученого слепца плохо укладывался в сознании.
   Слова по большей части были знакомые, но между собой сочетаться никак не хотели.
 //-- * * * --// 
   – …В доме смердит от пророчеств, – мрачно сказал Деифоб.
   Грузный, малоподвижный, он холмом высился у окна, глядя на город. Много лет уже не воин, но глава совета, гвоздь, на котором держалась оборона, видимая не в блеске доспехов и бранных кличах, а в неприступности стен и надежности союзников. Сегодня Деифоб был неприветлив, как обычно.
   Даже плащ ниспадал презрительными складками.
   – Брат – предсказатель. Сестра – пророчица. Остальные родственники, к счастью, не столь щедро одарены богами. Любители, но от каждого только и слышишь: «Завтра! Нет, послезавтра!» Голубь нагадил на портик – к счастью. Или к чуме в стане ахейцев. Плешивый орел летал над Идой – знамение. У царя на носу чирей вскочит. Колесничему Энея во сне привиделся покойный дедушка: грозил пальцем. Дедушка – к большим потерям во время штурма. Ах, штурм не состоялся? Значит, дедушка имел в виду что-то другое… Будущее, будущее, будущее! Меня тошнит от будущего. Я живу в настоящем, и лишь поэтому мы держимся – но почему я остался один?!
   – Ты не один, брат, – отозвался Гелен, играя костяным стилосом. – Не надо оскорблять оставшихся. Мы с тобой, мы живы, и Троя неприступна.
   Глава Совета обернулся, как если бы услышал крамолу. Оба Приамида долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Деифоб был надежен, Гелен – обаятелен. Деифоб был властен, Гелен – убедителен. Деифоб приказывал, Гелен – направлял. Правитель и ясновидец. Утес и ветер.
   Два троянца.
   Два сына Приама и Гекубы.
   – Гелен врет, – без особых чувств сказала Кассандра, дитя тех же чресел и той же утробы. – Троя падет, а Гелен нас предал. Или собирается предать. Или предаст в ближайшее время.
   Красивый рот пророка оформился в приятную улыбку. «Я тоже люблю тебя, сестричка! – говорила эта улыбка. – Обратись к отцу, посмотрим, примет ли царский суд такие обвинения. Особенно если обвинитель путается не только в действиях и намерениях, но и во временах. У тебя добрая слава, сестричка, она бежит впереди тебя, вызывая гнев и недоверие…»
   Отвернувшись, Деифоб продолжил глядеть в окно. Спустя минуту пожал плечами от бессильного раздражения. Будь его воля, он вообще запретил бы Кассандре говорить. И выходить к людям.
   Увы, отец даже слышать о таком не желал.
   Кивая в такт мыслям старшего брата, молодая женщина взяла кубок с водой. Отхлебнула глоток. Уже давно она не пила ничего, кроме воды, и редко – молока. Хотя что значит «давно» для Кассандры?! Вспоминалось, как после первого явления Париса в Трою, увидев огонь на его челе, и пожар в глазах юноши, услышав хохот толпы в ответ на свои предупреждения, она искренне пыталась заглушить тревогу вином. Тщетно. Голова оставалась ясной. Лишь тело на следующий день ломило, будто толпа не смеялась над Кассандрой, а била ее ногами за дурные слова. С тех пор женщина отказалась от вина.
   Если бы так же легко можно было отказаться от вины!..
   – Я действительно плохо различаю времена: вчера, сегодня или завтра равны перед Кассандрой. Но предательство уже живет рядом с моим высокомудрым братом. Когда возьмешь за себя Андромаху, вдову Гектора, когда родишь с ней троицу сыновей, вспоминай о сегодняшнем дне. Потому что счастливыми вам не быть. Тени Гектора вечно стоять у вашего ложа.
   – Прекрати!
   Ударив кулаком по подоконнику, Деифоб заставил женщину замолчать. Не от страха, нет. Страх был Кассандре неведом – человеческий страх хрупок перед молотом предвиденья, а об ужасе, доступном пророкам, не стоит говорить вслух! Но ей не хотелось причинять боль старшему брату, жить которому осталось день или два. Не больше. Наступит ночь, одна из многих, и Троя закричит от отчаяния, потому что деревянный конь поскачет улицами павшего города. Медный нож – вот рок твой, Приамид, глава Совета!
   Судьба венчала лоб Деифоба черной диадемой смерти.
   Судьба клеймила щеки Гелена тавром разумной измены.
   Сестра смотрела на двух братьев, скорбно качая головой. Избавиться от знания судьбы было ее единственной, заветной и невыполнимой мечтой.
   – Зачем грозить Кассандре, брат! – со всей возможной кротостью улыбнулся Гелен, указав рукой вдаль, где над крышей акрополя хлопал крыльями одинокий голубь. – Полно! Она не желала оскорбить меня. Лучше пожалей нашу сестру: только имя отца и твой гнев удерживает народ от расправы со зловестницей.
   – И твое слово, Гелен.
   – И мое слово. Мой посох еще имеет вес среди троянцев. Хотя люди гневаются: язык Кассандры разит лучше копья Ахилла и стрелы Одиссея, – рука провидца снова указала на птицу над крышей. – Этот голубь говорит мне о многом, что сокрыто за пеленой лет…
   Перебив его, Кассандра язвительно осведомилась:
   – Скажи, зоркий: о чем именно говорит тебе этот превосходный, чудесный голубь, посланец Олимпа? О моем дурном характере? О проклятии Аполлона, которое не позволяет мне молчать, – а вам запрещает верить?! О завтрашнем дожде? Ответь, пророк!
   – Отвечу. Я не ты, мне верят. Спустя многие годы скажут: не было меж ахейцев и троянцев более ловкой убийцы, чем Кассандра, Приамова дочь! Она убила Долона. Она убила Гектора. Она убила Париса. Она убила Ономая. Она убила…
   – Прекрати!
   Это уже кричал не Деифоб. Взбешенная, с кудрями, мокрыми от выступившего пота, сверкая очами, Кассандра нависла над улыбающимся Геленом, словно и впрямь собиралась увеличить оглашённый список жертв. Расплескивая воду, покатился по столу опрокинутый кубок; с костяным, мертвым стуком упал на пол и застыл у сандалий Деифоба. Лужица невинной влаги в лучах заката напоминала кровь.
   – Ты лжец! лжец! Я никого не убивала! Гектор погиб в бою с неуязвимым Пелидом, Долона поймали и зарезали Одиссей с Диомедом, Париса застрелил отшельник Филоктет… Это не я! Я всего лишь говорю правду, а вы, глупые слепцы…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное