Генри Лайон Олди.

Кровь пьют руками

(страница 4 из 27)

скачать книгу бесплатно

     Но занесет хоть к чертям на рога –
     Память жива, и плевать на склероз!


     Вальс не окончен, и дело не в нем –
     Будут и там наших внуков рожать,
     И для кого-то появится дом,
     Дом,
     Из которого не захотят уезжать…

   Я не помнила, как нажала stop, как вскочила, бросилась в коридор. Очнулась у двери – ткнулась лбом, не почувствовав боли.
   Бежать?
   Куда бежать?
   Это вы убили его, мистер Мак-Эванс!
   Ее голос.
   Ее!
   Год назад мы говорили по телефону, я записала разговор, потом прокручивала – целый месяц, пока не стерла. Слишком было тяжело. Ее голос – не спутаю.
   Это вы убили его, мистер Мак-Эванс!
   Это пытка – вновь включить проклятый диктофон, но я решилась.
   Play!
   Это вы убили его, мистер Мак-Эванс!
   Да, это она. Все-таки достали! Нашли!..
   Сквозь черное отчаяние начали пробиваться мысли: странно трезвые, словно за меня думал кто-то другой. Ее нашли. Нашли – и даже постарались намекнуть, чтобы я не сомневалась. Запись идет на русском языке. Почему? Тебе бы прокурором быть, Эми… Куда уж яснее! Вдобавок дурацкая песня… внуков рожать? Намек?! С ее парнем, этим русскоговорящим Полом, случилось что-то плохое. Убит – чуть ли не у нее на глазах. И теперь пленку переслали мне…
   Что должен предпринять внедренный сотрудник Стрела? Слать сигнал «Этна»? И кому это поможет?
   Ей?!
   Я встала и, плохо понимая, что делаю, переоделась. Платье взяла то, что висело слева. Какого оно цвета, сообразить не было сил. Теперь губы… глаза… прическа…
   Эти ублюдки все-таки дали промашку – одну-единственную, но серьезную. Шантажировать внедренного сотрудника с моей подготовкой опасно. Особенно когда доступен сам. Когда не прячешься за черной телефонной мембраной, за корявыми строчками анонимки. Господа Молитвин и Залесский страшно пожалеют. И их мент поганый тоже пожалеет. Не с той связались, подонки!
   Телефон! Если этот мерзавец дома… Или хоть кто-нибудь из их своры!
   Гудки.
   Спрятались, сволочи!
   Взгляд скользнул по распечатке. Я поднесла к глазам первый лист, затем взяла наугад, из середины – и отложила в сторону. То же самое, но подробнее. Так сказать, беллетристика. Наверно, они там не рассчитывали, что я передам жорику диктофон, и думали просто подкинуть мне распечатку в почтовый ящик. Или как-то по-другому – не важно.
   Я гляжу на часы – и понимаю: времени уже нет.
   Восемь.
   Сейчас должен появиться Игорь.
   Улыбка!
   Черт, разве это улыбка, дура! Вспомни, чему учили! Лойолу вспомни, у него на такой случай дельный совет есть.
Закрой глаза! Ты видишь дорогу, пустую дорогу, вдоль нее деревья, листья только начали желтеть…
   Улыбка!
   Уже лучше.
 //-- 7 --// 
   – Д-добрый вечер! К-кажется, не опоздал?
   Игорь улыбается. В руках – три чайные розы, за спиной – гитара. На миг сердце сжимается болью – гитара! Сесть на диван, в руке – рюмка с ликером…
   – Добрый вечер, Игорь! Какие они красивые!
   Розы – в ванную, в таз с водой… Есть. Теперь улыбка!
   Улыбка!!!
   Вводная: пришел гость. Задание: сыграть роль вежливой хозяйки. Ужин, гитара, легкий разговор. Как поняли, сотрудник Стрела?
   Сотрудник Стрела все поняла правильно.


 //-- Допрос с пристрастием спиритус-Залесского * …только боженька у них живой * От стрикулиста ко Второму Грехопадению * На горе, на горочке * По дубу прямой наводкой – пли! --// 
 //-- 1 --// 
   На часах начало второго. Игорь уже в пальто, моя роль подходит к концу.
   Сыграла.
   Господи, неужели я еще жива?
   Получается, жива. Роль отыграна, гость прощается, сейчас останусь одна…
   Нет!
   Внезапно понимаю – не смогу. Кинусь на стену, рвану предохранитель браунинга, сойду с ума – или брошусь в черноту ночи искать этих мерзавцев…
   Улыбаюсь.
   В десятитысячный раз за проклятый вечер.
   – Игорь! У меня несколько дурацкое предложение. Сегодня весь день торчала на работе, голова – как у Страшилы Премудрого, иголки лезут. К тому же коньяк… Давно не пила, признаться. Давайте прогуляемся – полчасика, не больше! Погода прямо новогодняя!
   Он не удивляется. То есть, конечно, удивляется, но виду не подает.
   – С удовольствием! Я т-тоже знаете, сегодня слегка переработался. Очки разб-бил…
   В очках я его еще не видела. Наверное, минус, но небольшой. Бедняжка сероглазый!
   – Очки? Вы, Игорь, что, с кентавром встретились?
   – Уг-гадали! И б-был сей китоврас зело страховиден и зраком м-мерзок…
   Пальто, шапка, сапоги. Диктофон – в карман пальто. И еще: выкатку фотографии, ту, что сделала утром.
   Пистолет? Нет, не надо.
   Понадобится – руками на части разорву.

   Мы идем по улице – тихой, совершенно пустой, покрытой свежим чистым снегом. Давно заметила: в этом городе улицы пустеют с темнотой, особенно зимой. Каким-то образом Игорь берет меня под руку, и мне становится легче. Он что-то рассказывает, я отвечаю – не слыша себя. Это нетрудно, этому учат. Кажется, я смеюсь. Какая все-таки у него красивая улыбка!
   Теперь налево. Похожая улица, только чуть поуже. Направо, пересекаем проспект. Поздний «Мерседес» освещает нас фарами. Направо… Здесь!
   Возле знакомого подъезда – пусто. На белом, искрящемся в свете фонарей, снегу – одинокая цепочка следов. Мужских. Зато чуть дальше, прямо посреди улицы…
   Кентавры! Двое, один – гнедой, со знакомой бородищей. И я впервые жалею, что не взяла оружие.
   Теперь – стоп. Хлопок по лбу… Нет, это лишнее, достаточно удивленного взгляда на подъезд. Мотивация внезапной остановки – этому тоже учили. Итак: удивление, внезапное озарение (надо же, совсем забыла, нужно передать… или забрать, не важно)…
   Игорь слушает весь этот бред, улыбается, кивает.
   – К-конечно, Ирина! Если не в-возражаете, я тут п-подожду, к-кентаврами полюбуюсь…
   Свинство оставлять приезжего человека на ночной улице наедине с кентами, но брать Игоря с собой невозможно. А если встретят выстрелами в упор?
   – Я быстро. Десять минут – не больше!
   Ныряю в темноту подъезда… Все! Дурацкую улыбку – прочь! Первого – кто откроет. Если, конечно, это не будет гражданка Бах-Целевская. Сучонку – по шее. А еще лучше – за шею, за яблочко, и пусть зовет своего сладенького Алика!
   Знакомая дверь – уже с новым замком и новыми петлями. Зато звонок старый. Теперь встать слева, если что – не попадут.
   Шаги!
   Я ждала вопроса, дурацкого «Кто там?», но открыли сразу. Точнее, открыл. Гражданин Залесский – в тапочках, в спортивных штанах, старых, вздутых на коленях, в грязной майке.
   – Вы?!
   Можно не отвечать – вопрос риторический. Quousque tandem abutere, Catilina, patientia nostra? Я улыбаюсь, отступаю на шаг. Способ старый – для дурачков. Писатель-алкаш переступает порог…
   Левый тапочек летит в сторону. Гражданин Залесский покорно сгибается в поклоне, шипя от боли. А как не согнуться, когда его кисть – за спиной, вывернута пальцами к затылку, стоит мне двинуть рукой…
   – Ни звука! Дернешься – больно будет! Понял? Если понял – кивни!
   Он медлит, и я слегка додавливаю. Теперь гражданин Залесский не шипит – стонет. Я же предупреждала!
   – Ну что, сладкий мой, понял? Или руку сломать?
   Кивок. Вот и хорошо!
   – Теперь – вниз! Медленно!
   Он подчиняется без звука – то ли перепуган до смерти, то ли о кентах у подъезда вспомнил. Но и я помню о них. Не помогут тебе кенты, писатель!
   Руку не отпускаю, хотя бежать ему некуда. Пусть почувствует, ощутит каждую ступеньку. Выход! Уже? Да, уже.
   – Стой! Налево, в подвал!
   Подвал я приметила еще в первый свой визит. Дверь сорвана в незапамятные времена, ступеньки сбиты. Наверно, здешние пацаны подружек затаскивают – тискаться. Вот и мы этим делом займемся!
   Ступеньки кончились. Вокруг темно, и я отпускаю его руку.
   Отбрасываю гражданина Залесского к стене.
   – Стоять! Дернешься – стреляю. У меня глушитель – не услышат!
   Кажется, поверил. Дыхание стало чаще – страшно! А мне каково, ублюдок?
   – Ну, добрый вечер, Олег Авраамович!
   – Добрый… добрый вечер…
   – Отвечать будете тихо и короткими фразами. Ясно?
   – Ясно! Но Эра Игнатьевна, почему?!
   Очнулся! Рано очнулся, самое интересное впереди!
   Я прислушиваюсь – наверху тихо. Из квартиры никто не вышел, кенты колесят на улице. Вот и славно! Спросить о пленке? Нет, ведь есть еще и распечатка, значит, не вслепую работал!
   – Вопрос первый. Какое вы имеете отношение к Эмме Александровне Шендер?
   Молчит. Затем изумленное:
   – К кому?
   Ударить? Так, чтобы завыл, скорчился, упал прямо на грязный цемент?
   – К Эмме Шендер. Там, где она живет, ее обычно называют Эми. Иногда – Эмма.
   Молчит. Может, и вправду не знает? Дал ему гражданин Молитвин (или еще какой-нибудь мерзавец) пленку, дал распечатку. Или не давал, сразу Петрову сунул?
   Достаю диктофон. Палец скользит, никак не может найти переключатель.
   Это вы убили его, мистер Мак-Эванс!
   Не мели ерунды, девка! Твоего Пола сожрала его любимая тварюка! Вот, капрал свидетель…
   Выключаю. Молчит.
   – Слушаю вас, Олег Авраамович!
   – Это не ваше дело! Слышите! Не ваше!
   Ого! Откуда только голос прорезался!
   – Не шумите, Олег Авраамович! Итак, что вы знаете…
   – Это… Это вас не касается!
   Бью. В полную силу, до боли в запястьи. Пыльный мешок с отрубями грузно опускается к моим ногам.
   – Можете… Можете забить меня до смерти… Не скажу… Это – не ваше дело!
   До смерти! С удовольствием! И плевать на Первач-псов вкупе со Святым Георгием!
   – Это мое дело, Олег Авраамович! Эмма Шендер – моя дочь. Сейчас она живет в США, побережье Южной Каролины, Стрим-Айленд…

   …Прыг-скок. Прыг-скок. Прыг-скок…
   Мяч катится по пляжу, по сверкающему на солнце белому песку, и мягко падает в воду. Девочка бежит за ним, но внезапно останавливается, смотрит назад…
   Я сама нашла это место – самое тихое и далекое, какое только могла предложить Восьмая Программа. Уговорить свекровушку было непросто, ох, как непросто! Да и не свекровь она вовсе – Сашина тетка, старая, злая, как ведьма, меня на дух не переносит. Помогла жадность – в глухомани пособия гуще, а дальняя родня в Чикаго обещала присмотреть за девочкой, если старуху кондратий хватит. Но жива ведьма, здорова даже – видать, климат на этом Стрим-Айленде способствует!

   – Вы… Вы говорите правду?
   В его голосе – удивление, и это решает все. Такое не сыграть. Не знал. Работал втемную.
   Точнее, его работали.
   – Зачем мне врать, Алик? Эмма живет там уже восемь лет, сейчас ей шестнадцать, у нее есть парень по имени Пол, он тоже из эмигрантов…
   – Был.
   Его голос дрогнул. Был?
   Это вы убили его, мистер Мак-Эванс!
   Не мели ерунды, девка! Твоего Пола сожрала его любимая тварюка!..
   – Извините, Эра Игнатьевна, но я вам не верю.
   Я оглядываюсь – темно. Ни спичек, ни зажигалки. Черт, дьявол!..
   – Поднимемся наверх. Только не вздумайте бежать!
   На улицу выходить ни к чему, в подъезде горят лампочки. Темновато, но сойдет.
   – Вот фотография! Смотрите!
   Я достаю снимок – свежий, только что из принтера – и лишь тогда понимаю, какую делаю глупость. Он никогда не видел Эмму! Я сама – сама, дура! – показываю ему, как она выглядит…
   – О Господи! Пашка!
   Теперь настает время удивляться мне. Какой еще Пашка? Пол?
   – Хорошо. Я вам верю.
   Его голос становится тихим и каким-то странным, словно этот мальчишка постарел сразу на много лет.
   – Эми звонила мне несколько дней назад, чтобы сообщить о гибели моего отца и… и брата. Паши. Павла Авраамовича Залесского. Они живут… жили на Стрим-Айленде последние годы – переселились из Милуоки по Восьмой Программе.
   Не врет? Нет, не врет! Ну и родственничек у бедняги Пола! Но даже если так…
   – Пленка. И распечатка. Откуда? Кто вам их передал?
   Он качает головой, на губах – грустная усмешка.
   – Никто. Все это… получено в пределах моей квартиры. Можете считать это научным опытом. Или спиритическим сеансом – как вам больше по душе.
   Научным опытом? Неужели эти штукари способны?!. Но ведь сюда не зря прислали Игоря! Игорь! Его можно спросить! Или нельзя?
   Во всяком случае, не сейчас.
   – Вы, Эра Игнатьевна, прочитайте распечатку. Там понятнее, чем на пленке.
   Теперь он говорит еле слышно, и я начинаю догадываться, что парню тоже нелегко. Тоже?! Отец погиб, брат погиб… В голове эхом сумасшествия отдается: …будут и там наших внуков рожать – и для кого-то появится дом… дом, из которого…
   – Олег Авраамович! Я вас ударила. Извините! И вообще, извините!
   Он качает головой – на сей раз утвердительно.
   – Да, конечно. Вы, наверное, решили, что наша банда собралась шантажировать работника прокуратуры? Это я, дурак, виноват: хотел вас, так сказать, озадачить. Знаете, что? Лучше вы меня извините. А сейчас… Можно, я пойду домой? Холодно!
   Еще бы! Февраль, мороз, а он в спортивных штанах и майке. И в одном тапочке.
   Правом.
 //-- Взгляд исподтишка… --// 
   Никогда бы не смогла нарисовать его лицо. Не личность – словесный портрет, забывающий бриться: нос прямой, чуть с горбинкой, брови тонкие, щеки слегка впалые – и вечно в щетине (фи!). Особая примета – без всяких особых примет. Тридцатилетний недоросль, любящий пялиться на женские ноги. И чего в нем нашла гражданка Бах-Целевская, не пойму?
   А еще у него странный голос – какой-то водянистый, бессильный.
   Или это я все от злости?
   Таков ли он на самом деле, господин литератор?..

   – Конечно, Олег Авраамович! Только… Если некоторые люди узнают о моей дочери… Об Эми… Плохо будет не одной мне, плохо будет ей. Ей шестнадцать лет, отца убили, когда девочке и шести не было…
   – Не надо! – Алик морщится, гладит рукой бок. – За кого вы меня принимаете? За сентиментального агента 007?.. Ну и бьете же вы, Эра Гигантовна! Вас бы с Фимкой познакомить…
   Пожалуй, надо улыбнуться, но я не могу.
   Нет сил.
 //-- * * * --// 
   Мне казалось, прошла целая вечность, но взгляд на циферблат убедил в ином. Одиннадцать минут, на минуту больше, чем обещала. Игорь! Кенты! Как он там?!
   Кентавры никуда не делись. Теперь их не двое – пятеро, и вся пятерка сгрудилась у подъезда. Маг по имени Истр стоит прямо перед ними – ровно, широко расправив плечи. Ни он, ни кенты не двигаются, но мне почему-то чудится, будто сероглазый фольклорист не просто стоит на заснеженном асфальте. На миг вспыхивает: между ними стена – радужная, полупрозрачная, мерцает синеватыми огоньками.
   Я помотала головой. Померещилось! Просто стоят.
   Наверное, Игорю интересно с непривычки.
   – От-тдали д-дискету?
   Он улыбается, а я никак не могу сообразить, что за дискета, пока не догадываюсь: никакой дискеты нет, зато есть мотивация внезапной остановки.
   Завралась, дура!
   – Отдала. Сажали пить чай, но я героически отбивалась. Очень скучали?
   Улыбка. Какая у него улыбка!
   – Без вас – очень! А вообще-то интересно, любовался к-китоврасами…
   Он вновь берет меня под руку; на миг я вся обмякаю, прижимаюсь к его крепкому плечу. Но сразу прихожу в себя. Нельзя – ничего нельзя. Нельзя заплакать, завыть, нельзя даже показать ему фотографию. У меня гость. Мы с ним гуляем, потом попрощаемся, я пожелаю сероглазому Магу спокойной ночи.
   Выдержу?
   Не сдохну?
   Кто знает?
 //-- 2 --// 

   Срочное. Вне очереди!
   Прошу сообщить, какие объекты на территории города и области связаны с фамилией Голицын или сходными с нею.
 Стрела. Экстренный № 258.

   Я нажала enter и полюбовалась делом рук своих. Хорошо, если сегодня дежурит Пятый! Экстренный в полседьмого утра – удачная закуска к кофе. Забегает, извилиной своей фуражечной зашевелит, Голицыных взыскуя. Это ему за «Воздух»!
   Итак, запрос уже в паутине, чайник закипел, значит, можно брести на кухню и мыть посуду. Вчера на это сил не хватило. Удалось лишь снять – бросить на пол – пальто и добраться до комнаты, после чего я (как была, в платье) рухнула на кровать.
   Мертвая.
   Ожила я полчаса назад, с удивлением обнаружив, что каким-то чудом умудрилась отдохнуть. Во всяком случае, в голове обнаруживались разумные мысли, а не только шум прибоя и крики чаек. Тогда и села за компьютер, решив совместить приятное с полезным – и начальство потревожить, и дело Капустняка вперед двинуть. Хотя с уверенностью утверждать, что доктора наук Крайцмана похитили железнодорожники, еще рано.
   Пока рано.
   Кофе обжигал, и я с сожалением – в очередной раз – подумала, что Господь ведает, как наказать грешную рабу Свою. Хоть в крупном, хоть по мелочам. Вчерашний вечер, например. Изображать любезную хозяйку было настоящей пыткой. Интересно, заметил ли Игорь? Кажется, я слишком много смеялась. И слишком часто – как дурочка-лимитчица, первый раз попавшая в ресторан. Обидно, я ничего не помню из того, что он пел. Даже странно, разговор помню (учили запоминать, учили!), а вот песни – нет. Обидно! Не до песен было. Приходилось думать над каждым словом, каждым жестом, иначе бы не выдержала – сорвалась, завыла, а то и вовсе кинулась бы к нему, глупая старая баба, наговорила бы с три короба…
   Ладно! Этот вечерок я еще припомню господину Залесскому! Пошаманить решил, духов из бездны повызывать! Проклятый городишко, скорей бы отсюда!..
   На распечатку даже смотреть не стала. Потом! Эмма жива, здорова, остальное – потом. Лучше всего выволочь сюда самого господина бумагомарателя, сунуть ему под нос листочки – и пусть все объяснит. Сам! И про научный опыт, и про все хорошее.
   Оставалась пленка – проклятая пленка, которую без промедлений нужно переправить в неведомую даль. Еще ночью, перед тем, как рухнуть на кровать, я решила стереть все, начиная с крика чаек. Моим шефам требуется разговор, а не голоса духов. Но сейчас, покрутив в руках диктофон, так и не решилась. Стереть – значит соврать, а за подобные вещи полагается визит чистильщика. Никакие псы Егория не защитят: шлепнет чистильщик рабу Божью Стрелу – и мигом на вертолет, подальше.
   Рутина, стандартная процедура.
   Ладно, отправлю, как есть. Пусть Пятый сам разбирается!
   Голова слегка гудела, и я не стала пить вторую чашку кофе. Уцелевшую булочку спалила пред ликом Анны Кашинской, которая в это утро выглядела особенно кисло. Точь-в-точь мое отображение в зеркале.
 //-- 3 --// 
   …Вы, гражданин начальник, меня на пушку не берите! Видели меня там, не видели, а все одно – мокруху не пришьете! Я на мокрое в жизнь не пойду. Западло это! Мы тут, в городе, даже стволы не носим, разве не знаете, начальник? А почему не носим? А потому как работа наша горячая, не сдержишься – и вот уже Первач-суки за загривком…
   Магнитофон крутился, дуб дымил сигаретой (первый раз его с сигаретой увидела!), а на столе остывал чай. Не вечно же коньяк с ликером на работе хлестать!
   Пленку добыл лично господин Изюмский, за что я сразу воздала ему хвалу. Мысленно, понятно, чтоб не зазнавался. А приплыла пленочка прямиком из городской уголовки, где не первый месяц благополучно висят два мокрых дела. Очень похожие на наши: продырявленный пулями труп – и никаких Первач-сук. Месяц назад кто-то из стукачков вывел оперативников на одного из железнодорожников. Того видели в ночь убийства совсем рядом с местом происшествия. Крутые парни из угро как следует тряхнули субчика – и вот результат. Запел.
   …Так что не гоните чернуху, начальник! Не там роете! Вы среди ганфайтеров пошустрите! Слыхали? Хлопцы Капустняка… Бывшие, понятно, Капустняк-то – аминь, вечная память! Вот его хлопцы как раз со стволами ходили. Почему? А потому, что им боженька разрешил, ясно?..
   Я нажала на stop, чтобы записать самое важное в протокол. Итак, хлопцы Капустняка. Видимо, личная охрана или спецгруппа, вроде внутренней полиции. У братвы такое встречается.
   – Вот, блин, словечко выдумали! – недовольно скривился дуб. – Ганфайтеры, мать их!
   – Язык оторву! – вздохнула я. – Не им – вам, господин Изюмский. За мать, чтоб неповадно было.
   – Да ну, блин!.. – смутился племянничек, но я была неумолима.
   – И без блин! А ганфайтер – это по-английски. Точнее, по-американски, так на Диком Западе стрелков называли. Вестерны смотрели?
   По виду дуба стало ясно, что слово вестерн тоже нуждается в переводе.
   – Ладно, слушаем…
   …Только боженька у них живой. Понятливый бог. Он им и разрешает. Как чего? Мокруху, бля, разрешает, со стволами ходить разрешает. А вот как, это уж вы сами, гражданин начальник, выясняйте. Может, жертвы особые, а, может, просто боженька в законе. Да не знаю, какие жертвы! Не знаю! Кровь, говорят, нужна. Кровью этой их бог Первач-псам глаза вроде как замазывает. А не знаю, кто; говорят, и все. И чья кровь, не знаю! Все, гражданин начальник, чего ведал, все как на духу! А мочить – западло, так что не я это, и кошка не моя!.. и вообще: по сторонам хранители мои, избавители от всяких властей и их мудростей, от всяких чинов и их подчинов, от всех мундиров и их командиров…
   – Дальше неинтересно, Эра Игнатьевна, – не став слушать заговор на ментовские козни, известный всякому блатному, дуб выключил магнитофон. Отхлебнул чай, вновь скривился. – И как вы такое пьете, блин!..
   – Зажигалку! – потребовала я и, получив требуемое, щелкнула кремнем. – А теперь – язык. Вытягивайте, вытягивайте!
   Господин Изюмский покосился на лиловый огонек и на всякий случай отодвинулся подальше. Я встала, взяла охломона за ухо:


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное