Генри Лайон Олди.

Иди куда хочешь

(страница 3 из 32)

скачать книгу бесплатно

   – Пиявка на слоне, – процедил сквозь зубы аскет и стал наблюдать за дальнейшим развитием событий.
   Наг делал то же самое в четыре глаза.
   Казалось, что Здоровяк легко должен стряхнуть с себя Кришну-миротворца, после чего довершить начатое. Но не тут-то было! Черный Баламут клещом вцепился в брата-великана, и все усилия Здоровяка высвободиться оказывались тщетны. Здесь и сейчас, в зародыше мира нового, для Кришны не существовало невозможного, и самым простым было удержать брата, вдесятеро превосходившего силой прежнего Баламута.
   – Остановись, брат! – пел звучный голос, и эхо подхватывало многоголосым хором, разглаживая складки на лицах воинов:
   «Остановись, брат!..»
   – Нет вины на убийце, ибо убитый пал во исполнение былой клятвы!
   «Нет вины!» – соглашалось эхо, и воины переглядывались, кивая:
   «Нет вины… вины… нет…»
   – Нет вины?! – опешил Здоровяк, едва не выронив свое грозное оружие; и Кришна наконец отпустил брата, видя, что опасность почти миновала.
   – Конечно, нет! Исполнение обета… кроме того, пойми: возрастет могущество родичей наших – возрастет и наше могущество!
   Баламут осекся. Великан смотрел на него с невыразимым презрением, которое мешалось с былой любовью, и никакого Жара не доставало в любом из миров, чтобы закрыться от этой отравленной стрелы.
   Наверное, остановить «Беспутство Народа» было проще.
   – Убивайте всех ради их же блага? – еле слышно спросил Здоровяк. – Пленных не брать, да?
   Черный Баламут не ответил.
   Великан повернулся к нему спиной и побрел прочь из круга.
   Поднял взгляд.
   И встретился глазами с аскетом у смоковницы.
   Так они и столкнулись: дикий огонь пекла и вечный покой бездны, кипень пламени и неколебимость утеса, молния и гора, взор и взгляд.
   – Дети рабов, следующие бесчестным советам, – рык Здоровяка раскатился над примолкшим кругом, заставляя воинов вжимать головы в плечи. – Не побежденный, а вы достойны жалости! Он правил всей землей, попирая головы своих врагов. Кто более счастлив, чем он?! Он честно встретил смерть в бою, уступив не силе, но подлости. Кто более счастлив, чем он?! Он идет на небо вслед за своими братьями, друзьями и наставниками. Кто же более счастлив, чем он?!
   Тишина была ответом.
   Здоровяк плюнул под ноги доспешному и молча пошел к смоковнице, где его ожидали аскет и наг.
   И никто не обратил внимания, как разлепились губы старого отшельника, выплевывая мантру-приказ – но туманные нити сами собой протянулись из адской бездны в глазницах Рамы-с-Топором, намертво связывая хозяина с Черным Баламутом.
   Рама-с-Топором увидел.
Плотный переливающийся кокон окружал гибкого красавца, кокон Жара, где не таилось ни боли, ни страха – только любовь. Любовь, которая заставляла бойцов обеих сторон избегать в сражении Господа Кришну, беречь как зеницу ока, отводить в сторону удар, прощать обман, внимать Песни… высшая любовь. Сотни, тысячи, миллионы безжалостно спрессованных душ, душ бхактов-любовников, нитей в черном покрывале, крупиц тапаса, сгоревшего на Курукшетре! Не зря пустовали райские миры и Преисподняя, не зря пошатнулись основы основ, не зря возмутились воды Прародины…
   Кришна Джанардана.
   Черный Баламут.
   Зародыш нового мира.
   Мира, где бьют ниже пояса.


   Бали сказал:
   – Раньше, о Индра, пред моим гневом все трепетало,
   Нынче же я постиг вечный закон сего мира.
   Раз уж меня одолело Время, чтимого владыку гигантов,
   То кого иного, гремящего и пламенного, оно не одолеет?!
   Тебя также, царь богов, Многосильный Индра,
   Когда придет час, угомонит могучее Время,
   Вселенную оно поглощает, поэтому будь стойким!
   Ни мне, ни тебе, ни бывшим до нас его отвратить не под силу…
 Махабхарата, Книга о Спасении, шлоки 26, 40, 56-57





   Проникшийся величием сказанного здесь никогда не вкушает скоромного, к супруге приходит только в положенное для зачатия время, соблюдает пост и ест лишь по вечерам! Но и при нарушении законов людских и человеческих лишь одна строка из сего святого писания дарует небо и освобождает ото всех грехов! Вспоминайте же нашу мудрость всегда: во время приема пищи, в час сношения с супругой и в суетный миг ловли барыша – да будет вам благо!..


 //-- 1 --// 

   Теплые огоньки масляных светильников один за другим загорались в саду. Проступили очертания беседок, нитками драгоценных ожерелий высветились террасы, а павильоны превратились в силуэты глубоководных рыб-гигантов – я видел таких, навещая дворец зеленоволосого Варуны.
   Послушные светляки-индрагопы (поймать бы умника, который их так обозвал!) гроздьями облепили ветки ближайших кустов, а также – резной потолок выбранной нами беседки. В общем, стало уже достаточно светло, а неутомимые апсары все продолжали добавлять иллюминации. Я лениво потянулся и подумал, что если их не остановить, то красавицы, пожалуй, спалят все запасы масла в Обители!
   Придется у Семи Мудрецов одалживать.
   Спалят? О чем ты беспокоишься, глупый Громовержец?! На всю Эру Мрака маслом все равно не запастись. Можно было, конечно, не мудрствуя лукаво, подсветить грозовыми сполохами или связаться через Свастику Локапал с другом Агни… Можно, да не нужно. Как там поучал меня один знаменитый асур: «Но теперь не время отваге, время терпенью настало!» Именно что время терпенью. И сейчас мне хотелось живого света: индрагопы, светильники, трепет желтых язычков пламени…
   Да, так – куда лучше.
   Обычно ночи в Обители проводились иначе: бурно и буйно, с гулянием дружинников, визгом апсар и неодобрительным кряхтением Словоблуда. Я вспомнил дюжину особо замечательных гуляний и со вздохом признался сам себе: слово «обычно», похоже, надо забыть навсегда.
   После чего грустно моргнул в подтверждение.
   Братца Вишну удобно устроили на импровизированном ложе прямо здесь же, на полу беседки. И сейчас Опекун Мира мало-помалу приходил в себя, потягивая из чаши теплую амриту с молоком. А мы расселись вокруг и тихо переговаривались между собой. На светоча Троицы, заварившего ту крутую кашу, которую нам теперь приходилось расхлебывать, демонстративно не обращали внимания. И с вопросами не торопились набрасываться – пусть сперва оклемается!
   Мы – это, понятно, в первую очередь я; великий и могучий Индра-Громовержец, Стогневный, Стосильный и прочее, за что прошу любить и жаловать. Во вторую очередь – вон они, сидят рядышком, как куры на жердочке: мой мудрый наставник Словоблуд и сынок его, толстый Жаворонок, который и папашу-то перемудрил!
   Третья с четвертой очередью расположились ближе к порогу. Та еще парочка: Лучший из пернатых, орел наш Гаруда, нахохленный, озабоченный – и мой возница, синеглазый Матали, безуспешно притворявшийся опорным столбом. Знал, подлец: не хватит у меня духу погнать его после наших мытарств над гнойным нарывом Поля Куру!
   Он знал, и я знал, и все знали – чего уж там…
   Завершал великое сидение отставной Десятиглавец Равана. После героического спасения братца Вишну, которого Равана приволок в Обитель на своих широченных плечах, у меня просто не поднялась рука отослать Ревуна в казармы, где временно расположились его подчиненные-ракшасы. Равана лишь ненадолго отлучился, чтобы перекусить, и вернулся, просто лучась счастьем! Еще бы, кухня Обители после постно-праведнического хлебова братца Вишну…
   – Скажи, Владыка, а у тебя здесь тоже рай считается, или как? – гулким шепотом поинтересовался вдруг царь ракшасов.
   – Рай, – кивнул я. – Царствие небесное.
   – Тогда странно…
   Я собрался было обидеться; и передумал.
   – У меня сейчас как раз время месячным, – продолжил деликатный Равана, – и ничего!
   – Что?! – аж подпрыгнул я. – Чему у тебя время?!
   – Мучаться пора, – доступно разъяснил великий мятежник. – Чтоб рай не отторгал. А твоя Обитель нас и так принимает, будто родных! Живот не пучит, руки-ноги не крутит, в глазах не темнеет. И не тянет никуда. Я-то помню, как в Вайкунтхе бывало, ежели вовремя в местный ад не сходишь! Опять же, кормят у тебя не в пример…
   Равана покосился на Опекуна Мира, но тот никак не отреагировал на упрек ракшаса.
   – Слышь, Владыка, а может, мы у тебя останемся? Тебе тут никого охранять не надо? А то перетащим из Вайкунтхи сюда всех Зловещих Мудрецов, будем их пасти! Вот, один уже сам перебежал… – он кивнул в сторону Жаворонка, о чем-то тихо беседовавшего со своим отцом.
   – Посмотрим, – туманно пообещал я, с ужасом представив, как убитых в бою кшатриев встречает в раю Индры эта развеселая компания. – На недельку останетесь, а там видно будет. Трехмирье ходуном ходит, наперед загадывать не приходится. Вот сейчас братец Вишну очухается, расскажет нам, скудоумным, как в игрушки игрался – тогда и решим.
   – Но-но, решат они! – мигом вспух от порога бдительный Гаруда. – Я своего Опекуна тиранить не позволю! Ему покой нужен, одеяло шерстяное, а не ваши вопросы!..
   Если честно, я даже малость позавидовал Опекуну. Когда от шума драки и грохота моего перуна малыш пришел в себя, мы втроем – Брихас, Жаворонок и я – немедля набросились на него с вопросами. Но Лучший из пернатых горой (в прямом смысле!) встал на защиту любимого хозяина. И каркать ему в этот момент было на все мои громы и молнии! Нет, все-таки он молодец, наш Проглот! Замахал на нас крыльями, подняв маленькую бурю, прикрыл Светоча Троицы собственным телом, как квочка цыпленка…
   И мы отступили, устыдившись. Действительно, пристали к больному с допросом! Позор, суры-асуры!
   – Не надо завидовать, брат мой Индра, – Вишну, всегда чутко улавливавший мои настроения, аккуратно поставил на пол беседки пустую чашу. – Не тебе удивляться преданности. Помнишь, Змий-Узурпатор предложил уважаемому Брихасу и твоим головорезам облаков перейти к нему на службу? И чем дело кончилось?!
   Я помнил, чем кончилось то давнее дело.
   Если я сижу здесь, а Змий по сей день ловит козлят в дебрях Кишкиндхи – как не помнить?
   – Я действительно наломал дров, – Вишну криво улыбнулся. – Пора разжигать костер. Надеюсь, что не погребальный… Но прежде чем судить меня, ответь, брат мой Индра: ты можешь представить себе, что значит быть младшим в семье? В нашей семье, в семье не просто суров – братьев-Адитьев? Вечный мальчик на побегушках? Бог, который, по большому счету, никому не нужен? До которого никому в семье нет дела? Не отворачивайся, Громовержец, смотри мне в лицо, не моргая – раньше ты никогда не моргал, глядя на милого маленького Упендру!
   – Ты прав, – чуть слышно ответил я. – Ты прав, малыш. Я слушаю. Рассказывай и ничего не бойся.

 //-- 2 --// 

   Было у Брахмы-Созидателя шестеро сыновей: пятеро умных, а шестой – мудрец. Кашьяпа-риши звался, а если по-простому, то Черепаха-пророк. Все сыновья как сыновья, а этому неймется. Брахма его уж и из сыновей во внуки перевел – не помогает. Пришлось женить. Одна беда: дел у Брахмы невпроворот, вчера дело делал, сегодня забыл – делал ли… Встретит сына-внука, Кашьяпу дорогого, и спросит на бегу: «Ну как, родимый, жениться будем?» А Кашьяпа (вот ведь какое чадо послушное!) кивает. Раз кивает, два кивает, три… вот тринадцать жен и накивал.
   А детишек и вовсе немеряно.
   Мудрец потому что.
   Сами посудите: когда вокруг полыхает заря бытия, а тебе приписывают отцовство чуть ли не каждого второго дитяти в Трехмирье… Что остается? Признать себя ходоком из ходоков? Примерить рога? Или сделать так, чтобы все вокруг твоей мудрости позавидовали?
   Кашьяпа-риши выбрал последнее.
   И все шло бы тихо-мирно, если б не любимая из жен, пылкая Адити-Безграничность. Сердце у бабы горячее, душа нараспашку, вот и поди уследи за Безграничностью: которым боком она к тебе, а которым – к подозрительно румяному суру-асуру! Тыщу глаз вылупи – заслезятся! Многие, ах, многие успели затеряться в жарких объятиях красавицы, но немногие обратно вернулись. Зато одиннадцать сыновей-Адитьев стали в ряд, все как на подбор! Вылитый папа Черепаха, муж законный: у одного кудри с прозеленью, второй светило из светил, третий буян-громыхатель, четвертый…
   Что?
   Где ж сходство, говорите?!
   Вы это не нам, а самой Безграничности скажите: авось, отыщут вас через югу-другую…

   (Я слушал братца Вишну и думал, что не я один избрал в эти безумные дни роль шута. Видимо, когда последний доспех пробит, и в бреши светит голое сердце, только и можно закрыться, что наглой ухмылкой. Иначе я давно бы отвесил Упендре подзатыльник за глумление над отцом-матерью.
   Хотя знал, что он говорит правду.
   А кто не знал?..)

   …Двенадцатая беременность упала, как снег на голову. Старовата была мама-Адити, опытна, судьбой бита неоднократно, да проморгала сроки-числа. Подзалетела, как говаривали апсары, принося в подоле младенца с обезьяньей или рогатой головой. Рожать? вытравить плод?! подкинуть дитятю бездетной асурихе? Голова пухла от размышлений, голова пухла, и живот пух, наливался не по дням, а по часам.
   А когда откричала свое мама-Адити, отплакала-отвыла, поднесли ей мальчика новорожденного. Ледащенький, темненький, квакает лягухой, одни глаза на лице – драгоценный миндаль.
   Не вынесла мама-Адити взгляда.
   Оставила ребеночка при себе.
   Усладой старости; живой игрушкой.
   Муженьку плевать, он Атману-Безликому кости перемывает, ему Вечная Истина всех дороже: и друзей, и гостей, и жен с детишками! Сыновья выросли, заматерели, у самих давным-давно внуки-правнуки… А этот, темненький, еще долго при маме будет.
   Вот такие-то дела бабьи.
   Рос маленький Вишну при живом отце безотцовщиной, при одиннадцати братьях подкидышем. Когда-никогда забежит Лучистый Сурья или там Индра-Владыка, козу ребенку сделает, к потолку подкинет. И все. Ну о чем Индре с малышом-голышом лясы точить?! У него, у Громовержца, свои заботы, взрослые: Червь Творца на полнеба разлегся, Шушна-Иссушитель в Прародину яйца с кромешным злом отложил, дочка Пуломана-убийцы замуж просится… Пока, мама, бывай, Упендра, я побежал. А малыш вслед смотрит, слезы по щекам градом: пока подрастешь тут, всех чудищ под корень изведут, все Трехмирье поделят на уделы – живи при Свастике божком-приживалой!
   Мама спросит: «Что глаза на мокром месте, сынок?»
   «Да так, – отвечает. – Землю из пучин на одном клыке вытаскивал, вот горой Меру и оцарапался.»
   Выдумщик.

   (Я покраснел. Шутовство малыша незаметно превратилось в отравленную стрелу. И ничего ведь не возразишь – прав.
   Трижды прав.
   Эх, братья-Адитьи! – моргать не обучены, а проморгали…)

   Гулко шлепались капли из кувшина Калы-Времени: вот и Индра женился, вот и Варуна в своей пучине новую обитель отстроил, с отдельным раем для убитых в бою гигантов, вот и Лучистый Сурья очередную колесницу насмерть заездил.
   Вырос малыш Вишну.
   Вытянулся.
   Гибок, высок, собой хорош. А при маме да маминых товарках обучился не доспех – ожерелья с гирляндами носить, не поножи-наручи – браслеты на запястьях и щиколотках, не шлем боевой – шапку синего бархата. Опять же грамотен, на язык боек. Все суры-асуры, у кого девицы на выданьи, стойку сделали: завидный жених! Особенно тем завиден, что будет при тесте дома сидеть, женушку ублажать! А куда ему деваться, болезному: братьям-племянникам до него дела нет и не было, до Брахмы высоко, до Шивы далеко.
   Отличный бог.
   Бесполезный и роду хорошего.
   В случае чего родня будущему тестю во как пригодится…
   Мама-Адити долго носом крутила, через губу цыкала. У той невесты спина кривая, у другой нос коромыслом, третья всем хороша, да теща будущая из таких стерв, что не приведи Тваштар! Выбрала наконец. Славно выбрала – юную Лакшми, которую в позапрошлом году единогласно признали богиней счастья.
   Шутили на свадьбе братья-Адитьи, подкалывали женишка: держись, малыш, Счастье привалило!
   Держусь, отвечал.
   Обеими руками.
   А сам про себя иное думал. Хоть бы кто спросил: любишь невесту, парень? Он-то счастье свое впервые в жизни на свадьбе увидел, даже понять не успел: его это счастье или чье чужое?
   Без меня меня женили.
   Пляши, малыш!
   Не оттого ли юная Лакшми нерожухой оказалась, что свели их не спросясь?.. или это просто со счастьем всегда так?

   (Я обратил внимание, что сын Брихаса, толстый Жаворонок, слушает малыша в оба уха. И губы поджимает сочувственно. Видно, задел рассказ какую-то звонкую струнку в мудром брюханчике, выросшем без отца и отцом же проклятом за опыты над собственным потомством.
   Остальные тоже молчали. Прятали глаза – кто куда.
   И чужак во мне, с которым мы вместе моргали, болели и бились грудью о броню Курукшетры, притих.
   Слушал.)

   …Выделили молодоженам имение. Хорошее, уютное, и от торных путей сиддхов недалеко. Живи-радуйся, пожелай-деревья расти, жена варенья из райских яблочек наварит. Хлебай скуку златой ложкой. Вселенная-то с овчинку: звания названы, дела поделены, один отдых свободным остался. Съездить к брату Варуне, окунуться в море-океан, завести философскую беседу? Рвануть к брату Сурье на солнечной колеснице прокатиться? Предложить брату Индре вместе на демонское племя паниев, истребителей коров, походом отправиться?
   Смеются братья: рожей не вышел.
   Для бесед, колесниц и походов.
   Напрямую, ясное дело, не говорят, но по плечу треплют. Ласково так треплют, снисходительно, с усмешечкой. Сиди дома, Упендра-красавчик, сопи в две дырки, не лезь в дела взрослые. Вон, попроси кого надо – пусть тебе еще один дворец поставят. Два дворца. Из яшмы. Или из рубина цельного.
   Красота.
   Сидит молодой Вишну в красоте, жену отослал куда подальше, со всей ее сворой Летящих Гениев; и думы-мечты в голове, как дитя кубики, перебирает.
   А что бы я сделал на братнем месте, дай мне волю?!
   Утони земля в безбрежных пучинах, в недрах Паталы – стал бы я вепрем с телом, подобным грозовой туче, и вынес бы землю к свету… ах да, я уже об этом маме в детстве рассказывал, она еще смеялась!
   Спасуй Шива-Разрушитель перед невиданным асуром и его воинством – взял бы я диск-чакру, пустил бы выше солнца стоячего, снес бы нечестивцу косматую голову… ау, асуры невиданные, где вы?
   Похить хитрый враг у старенького Брахмы святые писания да скройся в океане – сделался б я рыбой о четырех руках, не ушел бы от меня подлый похититель… эй, Брахма старенький, у тебя ничего не крали?
   Ах, ничего… жаль.
   Мечтает Вишну, грезы грезит, да так явственно, словно и на самом деле было.
   Было?
   Не было?!
   Зашел как-то к райскому мечтателю один Летящий Гений из жениной свиты. Растекся в поклоне киселем и спрашивает почтительно: супруга, дескать, интересуется – не пора ли съездить в гости к маме-Адити, навестить свекровь? А Вишну возьми и брякни гонцу-молодцу от тоски душевной: некогда, мол, мне, пусть сама едет. Я тут вместе с Великим Змеем Шеша, Опорой Вселенной, вторую неделю похищаю супругу у могучего демона Джаландхары.
   Как похищу – догоню.
   Летящий Гений глаза жабой выпучил, а Вишну и рад слушателю. Все не сам с собой – опротивело. Давай мечты словами в сто цветов раскрашивать: как Владыка Индра сдуру оскорбил Разрушителя, возжелав сравняться с ним мощью. Как вышел из Шивиного гнева страшный демон Джаландхара. Как разбил наголову в сражении всех богов: и Индру, и Шиву, и Яму, и этого, как его?.. и вообще всю Свастику вдребезги-пополам.
   Хоть в рассказах на старших братьях, которым до младшего дела нет, отыгрывался.
   Дослушал Летящий Гений до конца, восторгом преисполнился, откланялся… и чаще захаживать стал.
   Еще чего новенького узнать.
   Правда или нет? – кому какое дело! Не у Шивы же спрашивать: было? не было? Зато интересно. И с друзьями после есть о чем поговорить. Пересказать по-своему, к ста цветам сто первый добавить. А у друзей свои друзья, а у своих друзей еще и жены с родственниками; а у тех… пошли языки чужие уши вылизывать!
   Зашумело Трехмирье: великий бог живет в Вайкунтхе!
   Ба-альшие дела ворочает.
   Вишну б радоваться, пыжиться от величия обретенного, ан нет: еще противней жить стало.
   И грезы не спасают.

   (Я вспомнил, как ко мне захаживал Медовоокий Агни и, привязав своего ездового агнца к столбу беседки, взахлеб пересказывал последние сплетни о подвигах малыша.
   Я еще смеялся до упаду, а потом апсарам излагал.
   На сон грядущий.
   Говорил, что правда-истина, и от себя половину добавлял.
   Веселый я тогда был…)

   Больше всего на свете Вишну хотелось быть нужным – но в нем никто не нуждался. Трехмирье существовало само по себе, и менее всего требовался бог без определенного рода занятий. Становиться же мелким покровителем и заведовать употреблением долгого «а-а» в южном диалекте Пайшачи… Или того хуже: всю жизнь пить сому на дармовщинку, подобно хромому Матаришвану-бездельнику, который когда-то по пьяной лавочке снес огонь с неба на землю!..
   Это было ниже достоинства одного из братьев-Адитьев, пусть даже и младшего.
   Семья бы не допустила.
   Заперла бы позорище в глубинах Прародины – как заперли однажды таинственного сура по имени Третий, взявшего моду отпускать грехи смертным и бессмертным, принимая на себя всякую вину.
   Вишну всем сердцем хотел, чтоб его любили – но любовь обходила стороной хозяина Вайкунтхи. Мама и раньше-то не любила младшего сына: стареющей Адити поначалу было лестно слушать комплименты («Ах, молоденькая матушка с младенчиком!.. прелестно, прелестно…»), потом ей нравилось выходить в свет с красавцем-юношей («Где вы отхватили такого ухажера, дорогая?.. что?! Сын?! Ваш сын?! Быть не может…»); потом… Они не виделись уже много веков. Смысл? Перестав быть дорогой игрушкой, украшением на привялой груди, Вишну утратил расположение матери.
   Отец его тоже не любил. Кашьяпа-риши любил истину; последнего вполне хватало, чтобы не размениваться на иные мелочи. Истина ревнива. Кроме того, Вишну подозревал в отце определенную неприязнь к собственным детям, символам той костяной диадемы на лбу, которая отравляет жизнь большинству мужчин.
   К младшему это относилось в наибольшей степени.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Поделиться ссылкой на выделенное