Генри Лайон Олди.

Иди куда хочешь

(страница 2 из 32)

скачать книгу бесплатно

   – Меня мантра и отпустила. Еле до ручья дополз… а он кровью течет. Притаился я в ложбинке, слышу – кричат: «Царь Шалья убит! Последний воевода пал! Бегите, Кауравы!» И тут до меня доходит, что это МНОЙ бедолагу и прикончили! Вижу: часть воинов побежала, оружие бросают, иные ниц валятся… И голос отовсюду, как оползень в горах: «Убивайте! Павший в бою наследует райские миры!.. Убивайте ради их же блага! Пленных не брать!» Я проморгался, смотрю: огненный дождь всех накрыл… и тех, что бегут, и тех, что ниц…
   Наг осекся, лизнул пересохшие губы парой раздвоенных жал и заморгал чисто по-человечески.
   Удавьи глаза Васятхи предательски заплывали слезами.
   – Короче, я обратно, а тут вы со своими шутками! Будто я и так мало натерпелся!
   И наг обиженно умолк.
   – Врет! – с уверенностью заявил Здоровяк. – Быть такого не может. Кшатрий сдающегося никогда не убивает. Слышь, тезка: врет, слякоть двумордая!
   – КТО приказал не брать пленных? – тихо спросил Рама-с-Топором у нага, и сухие пальцы аскета непроизвольно сжались, врастая в древко секиры.
   От этого чуть слышного голоса передернуло не только нага, но и могучего Здоровяка. Лицо аскета казалось бесстрастней обычного, но уж лучше бы он ругался самыми страшными словами и размахивал своим топором… Увы, не такой человек был Парашурама Джамадагнья, Палач Кшатры, что наполнил в свое время Пятиозерье кровью варны воинов и поил этой кровью призрак невинно убиенного отца.
   Былой хозяин Курукшетры, где сейчас гибли тьмы и тьмы.
   Нет.
   Не гибли.
   Погибли.
   – Я н-не знаю… – растерянно выдохнул Васятха. – Клянусь жалами Отца-Шеша, не знаю!
   – И голос отовсюду, словно оползень в горах, – медленно повторил Рама-с-Топором. – Голос ЕГО…
   – Кого – ЕГО? – не понял Здоровяк.
   – Братца твоего ненаглядного! Черного Баламута! – аскет выплюнул это имя, как ругательство. – Кого ж еще?!
   И бесстрастным старик теперь выглядел не более, чем весеннее половодье в отрогах Восточных Гхат.
   – Да ты что, тезка, сдурел?! – брови Здоровяка вспугнутыми шершнями взлетели на лоб. – Кришна, он же… да не мог он такого приказать! Он вообще не любит приказывать… и в битву обещал не вмешиваться!
   – Любит, не любит! Ты мне еще на лотосе погадай! Ах я, старый дурак! Вот она, Эра Мрака! Павший в бою наследует райские миры? Убейте всех ради их же блага! Пленных не брать! Любовь – побоку, Закон – на плаху, одна Польза осталась, и та с гнильцой… Убивайте! Всех, всех, а там Господь разберется, где свои… и огненный дождь на головы! Это ж какой сукой надо быть, чтоб «Южными Агнцами» сдающихся полоскать?! Дурак я, дурак… решил отсидеться…
   – Мне надо туда, – катая желваки на скулах, сухо бросил Здоровяк. – На Поле Куру.
Я отказался участвовать в бойне – но бойня закончилась. Пора вернуться. И взглянуть в глаза своему брату. Извини, тезка, но я не верю, что это – он. Ведь я люблю его…
   Насмерть перепуганный Васятха смотрел на огромного человека, в котором только что все добродушие переплавилось в нечто совсем иное, и сердце змия захлебывалось от страха.
   Наг, разумеется, слыхал рассказы о том, как бешеный Баларама убивал на арене Матхуры лучших борцов-демонов, смеясь в лицо царю-выродку – но раньше порученец никогда не принимал это всерьез.
   – Ну, я пополз? – робко поинтересовался наг.
   – Пополз, – согласился аскет. – Да не туда. Вот доставишь его на Курукшетру – тогда посмотрим… И меня заодно, – неожиданно закончил он.
   – Да как же так? – бедный Васятха чуть не подпрыгнул от растерянности. – Мне же к Повелителю с докладом…
   – Повелитель обождет, – аскет был неумолим. – Думается, по возвращении твой доклад будет куда полнее. Давай, поехали!
   – Да не снесу я вас двоих! – взмолился наг.
   – Еще как снесешь! – заверил его Здоровяк, мигом приняв сторону тезки. – Уменьшаться умеешь? Умеешь. Сам говорил. Значит, и увеличишься, ежели подопрет!
   – Ну не настолько же! – продолжал упираться Васятха. – Кроме того, если я с докладом опоздаю, с меня семь шкур…
   – Скажи-ка, тезка, чтишь ли ты Шиву-Милостивца? – словно забыв о существовании нага, обратился аскет к великану.
   – Ясное дело! – удивленно ответил тот, еще не вполне понимая, куда клонит старик.
   – А хотел бы ты хоть в самой малости уподобиться Синешеему?
   – Ну… а в чем именно?
   Видимо, в душу Здоровяка при воспоминании о привычках чтимого Шивы закрались сомнения.
   – Шива, подвижник из подвижников, как ты знаешь, любит подпоясываться царской коброй. Ну хотя бы в этом мы с тобой могли бы последовать его примеру?
   – Могли! – уверенно кивнул Баларама, убедясь, что никто не предлагает ему посвятить остаток жизни аскезе и с утра до вечера стоять на одной ноге. – В этом могли! Запросто.
   – Вот и я так мыслю, – аскет задумчиво пробовал ногтем остроту секирного лезвия. – Наш чешуйчатый приятель, конечно, не кобра… зато головы у него две, и длина вполне подходящая. Так что ежели аккуратненько располосовать вдоль – быть у нас с тобой по замечательному поясу! Полагаю, Шива одобрит.
   Здоровяк хлопнул в ладоши и расплылся в радостной улыбке, явно предвкушая водопад будущих милостей Синешеего.
   – Ладно, уговорили, – промямлили обе головы нага, который внимательно следил за развитием щекотливой темы. – Все вы, люди, одной сурьмой мазаны: чуть что не по-вашему – сразу топором! Хоть нас, хоть киннаров, хоть друг дружку! Отойдите, дайте место…
   – Вот и умница, – похвалил его Рама-с-Топором. – А Повелителя своего не бойся. Станет ругаться, скажешь: дескать, срочно понадобился самому Балараме, земному воплощению Змея Шеша. Тем более, что так оно и есть, – добавил аскет тихо.
   Васятха тяжко вздохнул и начал быстро увеличиваться. Когда длина его достигла почти двадцати посохов, а в обхвате в самом толстом месте наг вполне мог сравниться со средней упитанности слоном, змий прекратил наконец расти, критически оглядел себя двумя парами глаз и, видимо, остался доволен результатом.
   – Ну что, поехали? – поинтересовался он у тезок.
   Здоровяк подхватил лежавшую под деревом цельнометаллическую соху, с которой почти никогда не расставался; аскет наскоро затоптал костер босыми ногами – и вот уже оба Рамы восседают в ложбине у шейной развилки змия.
   – Поехали! – один седок хлопнул нага по левой шее, другой – по правой; и ездовой змий принялся споро ввинчиваться в Махендру, лучшую из гор.
   – Хоть когда-никогда свой плуг по назначению использовал, – донесся из-под земли удаляющийся бас. – Сегодня, например, тебе огород вспахал! Теперь этого погоняю, подколодного… А то все больше заместо дубины…
   Голос стих. Вскоре перестала дрожать и земля. Тишина вновь вернулась к пепелищу былого костра – и лишь огромная воронка, окруженная валом вывороченной земли, напоминала о странной троице, покинувшей благословенные склоны.
   Ашока тревожно качнула ветвями и наконец успокоилась. Сейчас был тот редкий момент, когда ее действительно можно было назвать Беспечальной.
   «Не зря его все же кличут „Добрый Рама-с-Топором“, – думало дерево, засыпая. – Все в итоге добром решил. А мог ведь и рубануть…»

   Тишина. Звезды. Легкий шелест листвы, которую ерошит проказливый ветерок-гулена.
   И не слышно больше в этом шелесте лязга металла о металл, стонов умирающих, конского ржания, скрежета стрелы по доспеху…
   Великая Битва закончилась.
   Все убиты.
   Все ли?..

 //-- КУРУКШЕТРА, --// 
 //-- лучшее из полей --// 

   – А, вот ты где! – насмешка звенела и переливалась, и хлестала семихвостой плетью.
   От души.

   Это было первое, чем встретила Курукшетра подземных путешественников, когда те выбрались наружу.
   Насмешка-невидимка.
   И лишь потом до их слуха донеслось сытое карканье бесчисленных ворон, круживших над Полем Куру.
   Люди осматривались по сторонам, пытаясь сориентироваться; наг же спешно уменьшился до обычных размеров, затем подумал и уменьшился еще вдвое.
   Светало. Медленно редея, плыла над землей кисея тумана, и сквозь нее углами проступали изломанные кусты, обугленные, сиротливо торчащие остовы деревьев – и трупы, трупы, трупы…
   Видно было не дальше, чем на два-три посоха; но этого хватало.
   Кусты, трупы…

   – Тростники вместо дворцовых стен, жабы вместо наложниц? – насмешка ширилась, обжигая слух. – Озеро вместо державы?! Думаешь, это спасет тебе жизнь, Боец?
   В ответ расхохоталось несколько голосов – пять? шесть? дюжина?..
   Нет, не в ответ.
   В поддержку насмешке.

   – Царь Справедливости?! – удивленно спросил сам себя Здоровяк, тщетно пытаясь высмотреть хоть что-то в туманной мгле. – Раньше он был куда учтивее! Даже с врагами.
   Рама-с-Топором молчал. Он знал, что Царем Справедливости с рождения именуют старшего из братьев-Пандавов, братьев-победителей – но никогда не встречался с ним лично, чтобы теперь распознать голос.
   А еще аскет знал: Бойцом звали хастинапурского раджу Дурьодхану, сына Слепца – того, кто сумел настоять на своем еще при жизни Гангеи Грозного, Деда Кауравов.
   Догадаться об остальном было проще простого.

   – Где твоя хваленая гордость, Боец? – насмешка хищным ястребом взмыла над хохотом остальных. – Выходи, сразись с нами!
   – Ну?! – подхватил хор.

   – Значит, не все погибли! – Здоровяк явно воспрял духом. – Может, еще кто-нибудь уцелел?
   – Может быть, – сумрачно процедил Рама-с-Топором, разглядывая опрокинутую набок колесницу, запряженную четырьмя скелетами. – А может и не быть.
   – Ну что, теперь я свободен? – с надеждой осведомился наг.
   – Свободен, – кивнул аскет. – Но я бы посоветовал тебе задержаться. Возможно, ты скоро увидишь кое-что, о чем небезынтересно будет узнать Нагарадже и Адскому Князю.
   Любопытство перевесило, и после изрядных колебаний наг решил остаться.

   – Я прячусь здесь не из страха за свою жизнь! – ярость и боль отшвырнули насмешку прочь, и даже язвительный хор приумолк в смятении. – Одна жизнь из миллионов, подвластных мне – думаете, я дорожу ею больше прочих?! Я просто хотел отдохнуть и смыть кровь с моего тела…
   – Мы уже отдохнули, – насмешка вернулась, игриво струясь в тумане. – Да и ты, надо полагать, успел омыться вдоволь. Выходи, прими вызов – и если ты победишь, царство будет твоим! Клянусь чем хочешь!

   Здоровяк отчетливо представил себе обессиленного вождя Кауравов, по грудь в воде, обнаженного, израненного, безоружного (хотя это – вряд ли!) – и столпившихся на берегу озера воинов.
   В сверкании лат и смертоносного металла.
   Воображение обожгло сердце ледяными брызгами гнева.

   – Что мне в царстве, построенном на костях друзей и родичей?! – ярость и боль, боль и ярость, последнее прибежище Бойца. – Ты хочешь быть царем над кладбищем?! – будь им! Ты победил. А я облачусь в рубище отшельника и удалюсь в леса, проведя там остаток дней…
   Дружный гогот вновь был ответом законному радже Хастинапура.
   – И ты думаешь, что я поверю тебе? – вкрадчиво поинтересовалась насмешка. – Поверю, пожалею и дам уйти живым? Ты даришь мне царство ТЕПЕРЬ, когда перестал им владеть? Щедрый дар, Боец! Выходи и сражайся!

   – Нет, ты погляди, как он гладко стелет! – искренне изумился Здоровяк. – Попробовал бы он так говорить с Бойцом, когда тот был в силе!
   Аскет молчал, хмуря кустистые брови.
   Наг тоже помалкивал – от греха подальше.

   – Я буду сражаться! – взревела из озера ярость, заставив боль умолкнуть. – Один на один! С каждым! Или вы собираетесь задавить меня скопом, подтвердив врожденную подлость? Ха!
   – Вот теперь я слышу речь истинного кшатрия, – удовлетворенно проворковала насмешка. – Недаром же мы братья… Выходи. Бой будет честным, обещаю.
   Плеск расступившейся воды, шелест тростника…
   – Ты даже можешь выбрать оружие, которым станешь биться, – милостиво разрешила насмешка.
   Было слышно, что говоривший может позволить себе великодушие в таких мелочах.
   – Ты храбрый человек, о Царь Справедливости, – ярость позволила и себе криво усмехнуться. – Я принимаю твою милость и выбираю палицу! Пусть тот из вас, кто осмелится, выступит против меня с равным оружием!
   Тишина.

   – Да, тут они, похоже, дали маху, – Здоровяк ткнул аскета локтем в бок. – Кроме Бхимы-Страшного…

   – Я, брат твой, Бхимасена, вырву шип, терзающий твое сердце, о Царь Справедливости! Сейчас я своей палицей лишу негодяя царства и жизни!
   – Когда это ты научился красивым речам, Волчебрюх? Когда строгал ублюдков сукам-ракшицам? Когда пил кровь моих братьев? Когда подлостью убивал наших общих наставников?! Хватит понапрасну молоть языком – выходи и бейся со мной!

   – Посмотрим? – предложил аскет.
   – Пошли, – кивнул Здоровяк.
   Ветви кустов хлещут по лицам, словно Поле Куру старается задержать бывшего хозяина, не дать пойти на звук, зябкий дождь из росы осыпается на плечи, руки… Впереди мелькают размытые силуэты, слышатся крики, треск первых ударов.
   Позади, стараясь не отстать, резво ползет Васятха.
   – Постоим здесь, – шепчет Рама-с-Топором, останавливаясь на пригорке, у чудом уцелевшей смоковницы, и придерживая тезку за плечо. – Не спеши.
   С этого места берег злосчастного озера и поединщики, окруженные изрядной толпой воинов из лагеря победителей, были видны, как на ладони. На новых зрителей же никто не обратил внимания – всех захватило зрелище.
   Ох и зрелище!
   Странно: почему убийство сотен и тысяч вызывает омерзение или ужас, а вот так, один на один, в кругу возбужденных зевак…

   Подобные матерым быкам-гаурам на брачном лугу, кружат двое: нагой и одетый, плоть и доспех, всклокоченная шевелюра и плоский шлем с налобником, босые ноги и боевые сандалии в бронзовых бляшках. Вот с треском столкнулись шипастые палицы – единственное общее, что было у обоих… ложь, не единственное! – еще общей была сила. Удар, другой, третий… глаз человеческий безнадежно опаздывает, пытаясь уследить за молниеносными взмахами. Кажется, что подобным оружием с его чудовищной тяжестью невозможно биться, словно легкими булавами для метания; много чего кажется, глядя со стороны и гася в груди вопль восторга, но быкам в кругу нет дела до наших представлений о паличном бое.
   Они просто ежесекундно опровергают эти представления.
   Боец и Страшный, царь бывший и царь будущий; побежденный и победитель.

   Рама-с-Топором смотрел на поединок и чувствовал себя посторонним.
   Мумией из седых бездн прошлого, миражом с сияющих вершин будущего; незваным пришельцем, что явился к концу чужого пира и теперь нагло разглядывает гостей с хозяевами. Осознание собственного возраста впервые обрушилось на костлявые плечи, грозя стать последней соломинкой, ломающей спину буйволу. Сменились поколения, пока аскет предавался добровольному затворничеству на Махендре, возвелись и разрушились города, люди стали иными, лик земли стал иным, Поле Куру забыло грозного Палача Кшатры, пустив на свой простор новых палачей, помоложе – и сотню раз успел сгнить до основания старый ашрам старого отшельника. Сейчас же он смотрел и не узнавал лиц, путал имена с прозвищами, плохо разбирался в хитросплетениях родословных внутри Лунной династии и прочих царских семей; плохо разбирался хотя бы потому, что его это абсолютно не интересовало до сегодняшнего дня.
   Рама знал лишь: трое его учеников были подло убиты один за другим здесь, на этом поле, которое согласилось лечь под армии друзей и родичей, как шлюха под гогочущий сброд в порту.
   Сердцу аскета было видение тех смертей.
   Гангея Грозный по прозвищу Дед.
   Наставник Дрона по прозвищу Брахман-из-Ларца.
   Карна-Подкидыш по прозвищу Секач.
   И бой нагого с доспешным в кругу зрителей, сгоравших от предвкушения финального удара, был сродни тем видениям.
   Аскет не замечал, что его пальцы скоро раздавят секирное древко.
   Он смотрел.

   …Противники разом отскакивают друг от друга, стремясь перевести дух на безопасном расстоянии. Доспешный потерял шлем, лицо его залито кровью из рассеченного шипом лба, а на губах пузырится бурая пена – второй удар пришелся наискось в зерцало панциря. Голый, в свою очередь, движется, изрядно скособочась и подволакивая правую ногу – похоже, у него треснуло ребро или два.
   Но ненавидящие взоры продолжают сталкиваться с беззвучным грохотом.
   Доспешный жаждет победить и насладиться победой.
   Нагой ничего не жаждет.
   Он умирает, выбрав смерть по своему вкусу.
   Он счастлив.

   – Если так пойдет и дальше, братьев-Пандавов останется четверо, – равнодушно произносит Рама-с-Топором.
   Здоровяк не отвечает, опершись на соху.

   Будто в подтверждение слов аскета, нагой внезапно кидается вперед, забыв о ранах и усталости. Палица описывает в воздухе сложную петлю, достойную древесного удава, выскальзывает из-под, казалось бы, неминуемого столкновения – и металл уже пострадавшего зерцала становится треснутой кожурой кокоса.
   Доспешный рушится наземь сбитой влет гридхрой, содрогаясь всем телом. Он надсадно хрипит, и бурая пена на его губах мало-помалу становится алой… ярко-алой, цвета свежевыстиранных одеяний Адского Князя.
   Цвета смерти.
   Нагой издает торжествующий клич и, верный закону паличного боя, отходит прочь в ожидании.
   Доспешный поднимается на одно колено. Время обтекает его, боясь столкнуть обратно, на землю, и клочья пены летят на палицу и бугристые руки доспешного. Любой другой на его месте беседовал бы сейчас с киннарами или дружинниками Индры по пути в иные сферы – но Бхима-Страшный играючи ломал шеи ракшасам озерного Манаса и лесистой Экачакры!
   Впрочем, видно по всему: в глазах доспешного плещет огненными крыльями призрак погребального костра.

   И тут раздался голос, который заставил вздрогнуть двухголового нага. Васятха плотнее обвил ствол дерева, откуда наблюдал за поединком, но унять дрожь не удалось. Змий уже слышал этот голос. Тогда он был гораздо громче, тогда он рушился горным оползнем, и слова были совсем другие: «Павший в бою наследует райские миры! Пленных не брать!»
   Сейчас же голос был тих и спокоен:
   – Ты не можешь погибнуть, мощнорукий Бхимасена, не выполнив своей клятвы! Помнишь, ты поклялся отомстить злокозненному Бойцу, раздробив его бедра?! Помнишь?!
   – Проклятье! – утробно взревел Здоровяк, наливаясь дурной кровью и мало заботясь о том, что подумают стоявшие внизу воины-зрители. – Позор! Что ты делаешь, брат!
   И великан рванулся вниз, к бойцам.
   Но было поздно.
   Польза перевесила Закон, а над Любовью давным-давно каркало сытое воронье.

   Напоминание тихого голоса, казалось, мгновенно придало сил доспешному. Нагой еще только оборачивался, лишний раз убеждаясь в небоеспособности противника, а окровавленная палица в клочьях пены уже отправилась в полет.
   Клятва, была она на самом деле или нет, исполнялась.
   Доспешный бил ниже пояса, достойно завершая Великую Битву.
   Со страшным хрустом палица врезалась в бедро нагого, ближе к паху, и двое закричали одновременно – искалеченный Боец и Здоровяк, который видел, что не успевает… он не успел вдвойне. Потому что доспешный на четвереньках подполз к упавшему противнику, привстал, палица его взмыла в воздух заново, и оба бедра нагого стали похожи на гущу мясной похлебки с торчащими наружу обломками костей.
   Только тогда доспешный поднялся, довольно ухмыльнулся и наступил ногой на голову поверженного Бойца.
   – Мои клятвы всегда исполняются! – наверное, он ожидал всеобщего одобрения, но ответом было подавленное молчание. Воины прятали глаза. Попрать ногой голову законного царя, близкого родича, пусть даже… пусть.
   Пусть?!

   В следующую секунду, расплескав шарахнувшуюся прочь толпу, как соха расплескивает податливую землю, в круг молча вошел великан.
   Волоча за собой настоящую соху.
   Баларама Халаюдха, трус и изменник, который позволил себе увильнуть от Великой Битвы…
   Сохач шел убивать.

   – Ты подлец. Твоя честь – собачья моча. Твоя жизнь – жизнь псоядца, – рубленые, тяжелые фразы камнями падали из уст Баларамы. – Твой погребальный костер – отхожее место. Но я добр. Я отдам твой труп шакалам.
   И впервые в жизни доспешный ощутил, что такое страх. Здоровяк возвышался над ним, «быком среди кшатриев», как слон над гауром, а сверкающий металлический плуг – любимое оружие Сохача – уже начал свое неумолимое движение, набирая разгон для единственного удара, от которого доспешный не мог ни уклониться, ни отбить его.
   Это была смерть.
   Баларама слов на ветер не бросал.

   Когда Здоровяк вошел в круг, Раму-с-Топором пробрал озноб. Секундой ранее старый аскет думал, что нынешний поединок олицетворяет для него всю Великую Бойню – победа, победа любой ценой!.. но ледяные пальцы вцепились в тело, до сих пор равнодушное к боли и холоду, вытряхивая прочь посторонние мысли.
   Так Палач Кшатры не мерз даже тогда, когда сходился для боя с собственным учеником, Гангеей Грозным, на льду Предвечного океана. Сперва ему померещилось, что отовсюду надвигается незримая стена из ледяных глыб. Стена, которая прежде окружала всю Курукшетру, а сейчас начала стремительно сжиматься, стягиваться в одну точку, острую, как игла палача, когда та приближается к влажному зрачку…
   Тревожно замычал белый бык с Топора-Подарка – и там, в круге, удивленно поднял голову гибкий чернокожий красавец. Сверкнули звезды очей, чувственные губы растянула тихая улыбка – и игла пронзила зрачок.
   Раме-с-Топором больше не надо было объяснять, кто стянул на себя незримое покрывало, сквозь которое не могли пробиться Локапалы Востока и Юга.
   На миг он ощутил нечто, похожее на касание призрачных рук, которые отчаянно пытались ухватиться за аскета, за древко его секиры, даже за лезвие! – но равнодушная сила повлекла призраки дальше, как мать влечет за собой упирающееся дитя. Край покрывала из тумана и сырости скользнул по лицу аскета – и мир вокруг в одно мгновение стал иным, ярким и звонким, рассвет сменился утром, и застывшее на месте время встрепенулось, вспомнив о своих обязанностях.
   Черный Баламут рассмеялся, когда вокруг него зажегся радужный ореол; и даже Палач Кшатры не успел заметить рывка Кришны. Вот только что Баламут стоял и смеялся, а вот он уже висит на своем брате, прижимая руки-хоботы Здоровяка к могучему туловищу.
   Не давая возможности нанести смертельный удар.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Поделиться ссылкой на выделенное