Генри Хаггард.

Мечта мира

(страница 10 из 15)

скачать книгу бесплатно

– Да, – отвечал Скиталец, – нехорошо, что столько героев погибло из-за красоты одной неверной женщины. Я сам задумал даже убить ее, когда говорил с нею в стенах Трои, но боги удержали мою руку!

– Так ли это было, полно! – сказала царица, загадочно улыбаясь. – А если бы она была еще жива и ты увидел бы ее теперь, убил бы, Одиссей?

– Ее нет уже в живых, царица!

– Да… скажи мне теперь, Одиссей, ты вчера ходил в храм Погибели, в святилище Хатхор! Что ты видел в этом храме?

– Я видел прекрасную женщину, быть может, бессмертную богиню, которая, стоя на пилоне храма, пела сладкозвучную песню. Все видели и слышали ее, теряли рассудок, а затем пытались пробить себе дорогу между духами, охраняющими врата святилища, и падали один за другим под ударами невидимых мечей!

– Но ты, Одиссей, не потерял рассудка и не старался прорваться сквозь невидимую преграду?

– Нет, Мериамун, в молодости я видел красоту Елены-аргивянки, которая была много прекраснее той, которую вы называете Хатхор; никто из людей, видавших Елену, не пожелает обладать этой Хатхор!

– Но, быть может, те, кто видел Хатхор, пожелают обладать Еленой-аргивянкой! – медленно и многозначительно промолвила царица, и Скиталец не знал, что ему ответить.

Так они беседовали некоторое время. Мериамун, знавшая все, невольно удивлялась хитрости и лукавству Скитальца, но ничего не дала ему заметить. Наконец он встал и с глубоким поклоном объявил царице, что должен идти осмотреть стражу, расставленную вокруг дворца и ворот его. Царица посмотрела на него страшным загадочным взглядом и затем разрешила удалиться. Одиссей вышел, искренно радуясь, что избавился от ее присутствия, стеснявшего его. Но едва только тяжелая завеса пала за ним, как Мериамун вскочила на ноги со своего мягкого ложа, и страшный огонь решимости блеснул в ее глазах. Она ударила в ладони и приказала всем сбежавшимся на ее зов прислужницам ложиться на покой, так как сама она тоже собирается отойти ко сну и ни в ком из них не нуждается. Когда женщины ушли, оставив ее одну, Мериамун прошла в свою опочивальню, не задумываясь, подошла к резному сундуку, и достав из секретной шкатулки Первородное Зло, отогрела его на груди, вдохнув в него дыхание жизни. И вот оно выросло и, обвившись вокруг нее, стало нашептывать ей, чтобы она одевалась в белый венчальный наряд и обвила вокруг стана змею Зла, думая все время о красоте, которую видела на лице мертвой Натаски, Баи и Ка, и все время следила за своим отражением в зеркале. Вот лицо ее стало мертвенно-бледным, безжизненным, туманным. И затем стало мало-помалу оживать, но вся красота ее изменилась; темные кудри, как змеи, спадавшие с плеч, стали золотистой волной кудрей. Глубокие темные глаза ее стали небесно-голубыми глазами Елены, и вся горделивая и величественная красота ее сменилась ласковой, чарующей улыбкой Елены. Еще мгновение, и она стала воплощенною красотой и чуть было не лишилась чувств при виде своей несравненной прелести.

– Так вот какою должна быть Хатхор! – прошептала она, и голос ее звучал как-то непривычно для ее слуха: то был чарующий, ласковый голос Елены, и, смущенная своею собственной красотой, угнетенная сознанием своего тяжкого греха, Мериамун вышла из своей опочивальни и, подобно звездному лучу, стала скользить по уснувшим пустынным залам своего дворца, мимо статуй грозных предков и богов; ей казалось, что они шептали друг другу о страшном грехе, совершенном ею, и о тех бедах и несчастьях, которые она навлекла этим на свой дом, на весь народ и всю страну.

Но она не хотела их слушать и ни на минуту не замедлила шага.

Тем временем Скиталец в своих покоях готовился встретить златокудрую Елену. Странные видения прошлого теснились в его мозгу, видения какой-то бесконечной будущей любви. Сердце его горело в груди, подобно яркому факелу, освещая его прошлое. Ему показалось, что вся прежняя жизнь была сном, а действительность в жизни мужчины – это только любовь; совершенство в жизни – красота, одеяние любви; а единственное стремление и цель – это сердце любящей женщины, сердце златокудрой Елены, этой «Мечты мира»; она – мир, радость и покой.

Надев свои золотые доспехи и взяв лук Эврита, Одиссей расчесал свои кудри и, помолившись богам, вышел из своего помещения, выходившего в большой зал с колоннами.

Бесконечные ряды колонн тонули во мраке, только посредине сквозь прозрачный потолок свет луны, падая широким потоком, заливал белые мраморные плиты пола и ложился широкой пеленой, казавшейся светлым прудом среди туманных темных берегов. По привычке Скиталец окинул залу рассеянным взглядом, и ему показалось, что вдали, в противоположном конце, между колоннами движется какая-то белая тень. Схватив свой черный лук, он наложил руку на колчан, так что стрелы в нем зазвенели.

Тень в конце залы как будто уловила этот звук или же увидала золотые доспехи, на которые случайно упал луч света, только она стала приближаться, пока не дошла до края бывшего среди залы бассейна, и остановилась. Скиталец тоже остановился, недоумевая, что бы это значило. Но вот тень медленно вошла в освещенное пространство, и он увидел, что то была женщина в белом; вокруг ее стана обвивался змеею золотой пояс, украшенный драгоценными камнями, горевшими разноцветным изменчивым блеском, подобно глазам змеи.

Стройна и прекрасна, как статуя Афродиты, была эта женщина, но кто она была, трудно было угадать, так как голова ее низко склонялась на грудь.

С минуту она стояла так, совершенно неподвижно, Скиталец приблизился к ней и, в свою очередь, очутился в полосе света. Тогда белая фигура вдруг подняла голову, так что свет упал ей прямо в лицо, и протянула к нему свои белые, точно изваянные из мрамора руки. Лицо это было лицом Елены-аргивянки! Одиссей невольно залюбовался ее красотой, ее небесно-голубыми глазами и золотистой волной кудрей, медленно, беззвучно, не проронив ни слова, он стал приближаться к ней. Вдруг смутное чувство страха закралось в его душу. Однако он поборол его и произнес:

– Госпожа, ты ли это? Ты ли Елена-аргивянка, которую я вижу перед собой? Или же ты только видение, смеющееся надо мной?

– Разве я не говорила тебе вчера в святилище Хатхор, что в эту ночь мы повенчаемся с тобой? Почему же ты теперь принимаешь меня за призрак, причисляешь к бесплотным? – сказала тень.

Скиталец прислушался к звуку ее голоса: то был голос Елены. Глаза, смотревшие на него, были тоже глазами Елены, но он почему-то боялся обмана: сердце его не доверяло глазам и слуху.

– Правда, так говорила мне Елена-аргивянка, – произнес он, – но она сказала мне, что я встречу ее у пилона храма и сам приведу ее оттуда, как невесту. Я и иду туда за нею теперь. Если ты Елена, то где же твоя багрово-красная звезда, роняющая кровавые слезы об убитых людях, звезда, по которой я должен узнать тебя?

– Кровавая роса уже не падает со звезды на моей груди, Одиссей, так как с той минуты, как ты овладел мною, люди не будут больше умирать за меня, за мою красоту! Звезда войны закатилась. Смотри, теперь разум и мудрость царят вокруг меня. Вот. Символ бессмертного Змея, означающий вечную любовь! Ты шел за мною, а я пришла к тебе. Разве ты хочешь, чтобы я оставила тебя, Одиссей, и ушла от тебя?

Тут разум хитроумного Одиссея помутился; забыв слова Афродиты, предостерегавшие его, что Елену он узнает только по красной звезде на груди, он теперь уже не сомневался, что видит перед собой злотокудрую Елену.

Между тем та, которая носила образ Елены, протянула к нему свои руки и улыбнулась такой бесподобной улыбкой, что Скиталец забыл обо всем на свете.

Через мгновение она, неслышно скользя по мраморному полу, пошла перед ним, а он – за нею по длинному ряду зал и коридоров, точно во сне; она все манила его своей обольстительной улыбкой. Наконец они вошли в опочивальню царицы и встали у золотого ложа фараона. Тогда она сказала ему:

– Одиссей, ты, кого я любила от начала веков и буду любить до скончания веков, посмотри, видишь, перед тобою стоит та красота, которую боги предназначали для тебя! Прими же свою невесту в свои объятия. Но прежде положи руку свою на эту золотую змею, что повилась вокруг моего стана, и на этом новом свадебном подарке богов поклянись мне в любви и неизменной верности, произнеси твой супружеский обет, вовеки нерушимый. Клянись так, Одиссей: «Я люблю тебя, женщина или богиня, люблю тебя одну, каким бы именем ты ни звалась и в каком бы образе ни являлась! Тебе я буду верен, и к тебе прикипит душа моя, к тебе одной до скончания веков. Я прощаю тебе твои грехи, облегчу твои скорби и никого не допущу стать между мной и тобой». Клянись, Одиссей, сын Лаэрта, или оставь меня!

– Это великая, страшная клятва! – сказал Скиталец. Хотя теперь всякая мысль об обмане была далека от него, но эта клятва была ему не по сердцу.

– Выбор свободен, – продолжала между тем царица. – Клянись так или оставь меня, чтобы никогда больше не видеть!

– Отказаться от тебя я не хочу и не могу, если бы даже хотел! Прими же мою клятву! – И он, положа руку на голову золотой змеи, произнес ту страшную клятву, позабыв слова богини и Елены, поклялся змеем – когда должен был клясться звездой, – змеем, символом зла и коварства… В то время когда уста его произнесли эту клятву, глаза змеи сверкали злорадным огнем, а глаза той, которая носила образ Елены, сияли торжеством; черный же лук Эврита тихо задребезжал, предрекая смерть и войну.

Но Скиталец в это время не думал ни об обмане, ни о смерти, ни о войне: поцелуй той, которую он принимал за Елену, горел на его устах, и, опьяненный восторгом, он опустился на золотое ложе царицы, жены фараона.

Глава XIX. Пробуждение Скитальца

Жрец Реи, как было условлено, отправился к храму Хатхор и стал ждать в тени, у ворот пилона, Скитальца. Время шло, а его друга все еще не было. Наконец калитка в решетке ворот тихо скрипнула, и из нее вышла женщина под густым покрывалом; на груди у нее горела багрово-красным цветом большая звезда. Женщина эта остановилась и, посмотрев на залитую серебристым лунным светом дорогу, также отошла в тень пилона и притаилась, так что ее не было видно, зато звезда на ее груди сияла и горела в тени. Страх объял старика, он понял, что перед ним чудесная и смертоносная Хатхор, и подумал, что и ему суждено теперь погибнуть, подобно всем, кто только видел ее лицо. Он хотел бежать, но не мог, а глаза его продолжали смотреть на дорогу, но все кругом было пустынно. Красная звезда все светилась во тьме, а «Мечта мира» ждала у стены, как какая-нибудь покинутая деревенская девица.

Вдруг, пока жрец Реи в душе молил богов о приходе того, кто не приходил, сладкозвучный голос, нежнее звуков золотой арфы, спросил его:

– Кто ты такой и зачем скрываешься здесь в тени, что побудило тебя, Одиссей, явиться ко мне в образе преклонного старца, жреца, служителя богов? Я уже видела тебя в одежде нищего и признала тебя! Почему же мне не признать тебя и в белой одежде жреца?

– О, богиня! – заплетающимся и коснеющим от страха языком вымолвил наконец Реи. – Я не тот человек, за которого ты меня принимаешь! Эта белая одежда присвоена мне по праву! Я – Реи, глава строителей фараона, казначей казны Кеми и советник царицы. Если ты – богиня этого храма, молю тебя, будь милостива, не поражай меня твоим гневом, я не по своей воле пришел сюда, а по просьбе того, про которого ты сейчас упоминала! Будь же милостива и пощади меня!

– Не бойся, Реи, – продолжал тот же чарующий голос, – я не намерена причинять тебе зло! Где же тот человек, которого ты ожидаешь?

Тогда Реи поднял глаза на Елену и увидел, что в глазах ее не было гнева и они светились, мягким, ласковым светом, подобно звездам в вечернем небе, и воспрянул духом.

– Я не знаю, бессмертная, где он, знаю только, что он просил меня встретить его здесь за час до полуночи, сообщив, что в эту ночь он и ты, чудесная Хатхор, повенчаетесь и хотите тайно покинуть эту страну Кеми. Он просил меня, своего друга, прийти сюда – переговорить с тобою и с ним о вашем бегстве!

– Слушай, Реи, – отвечала Елена, – вчера Одиссей из Итаки, Одиссей, Лаэртов сын, сразившись с бесплотными стражами, хранителями врат святилища, предстал предо мной, и я говорила с ним. Я видала, что чей-то дух невидимо присутствовал при нашем свидании, и теперь узнаю в твоем лице лицо того духа, а в твоем облике – облик его!

При этих словах страх снова объял Реи, и сердце его замерло в груди.

– Теперь приказываю тебе, Реи, сказать мне всю правду, – продолжала Елена. – Иначе тебя постигнет беда не от моей руки, а от руки тех бесплотных, которые стоят на страже у меня. Скажи, что делал твой дух в моем святилище? Как осмелился ты войти туда – смотреть на мою красоту?

– О великая богиня, – взмолился Реи, – я скажу тебе всю правду, но прошу тебя, не обрушивайся гневом на меня. Не по своей воле нарушил я уединение твоего святилища, я сам не знаю, что мой дух видел или слышал там. Я был послан туда тою, кому я служу и которая обладает всеми чарами и колдовством тайного знания; ей мой дух передал все, что видел и слышал, я же ничего не знаю!

– А кому ты служишь, Реи, и почему послали они твой дух следить за мной?

– Я служу царице Мериамун, она послала меня разузнать, что постигло Скитальца, отправившегося сражаться с бестелесными духами.

– А он ничего не сказал мне об этой царице! Скажи мне, Реи, хороша она?

– Это прекраснейшая из всех женщин, живущих на земле, – сказал старик.

– Из всех, говоришь ты? Ну, смотри! – и Елена порывистым движением сбросила с себя покрывало, представ перед жрецом во всей своей красоте. – Скажи мне, Мериамун, которой ты служишь, неужели прекраснее Елены, которую вы здесь называете Хатхор?

Реи поднял глаза, взглянув на ту, что была воплощением красоты, и, ослепленный ею, точно ярким солнечным светом, закрыл лицо руками.

– Нет, ты прекрасней ее! – сказал жрец! – С твоей красотой не сравнится никакая красота!

– Теперь скажи мне, почему царица Мериамун, которой ты служишь, захотела узнать судьбу того, кто пошел сражаться с бесплотными?

– Если ты хочешь это знать, бессмертная, то я скажу тебе: через тебя только я могу спасти от греха и позора ту, которой я служу и которую люблю! Она любит того человека, супругой которого ты хочешь стать!

Услыхав то, златокудрая Елена прижала руку к своему сердцу.

– Я этого боялась, предчувствовала это! Она любит его, и он не приходит сюда… Если так, то отправимся, Реи, туда, во дворец твоей царицы, и там узнаем всю правду! Не бойся, я не сделаю зла ни тебе, ни той, которой ты служишь. Проводи только меня во дворец, Реи, проводи скорее!

Между тем Скиталец сладко спал в объятиях царицы Мериамун, принявшей образ Елены-аргивянки. Его золотые доспехи лежали у подножия фараонова ложа, тут же в ногах стоял и черный лук Эврита. Начало светать, вдруг тетива лука тихо запела:

 
Проснись, проснись, безумный! Дороже объятий любви
И слаще поцелуя возлюбленной звучит шум битвы в ушах героя и воина!
Глас бранной трубы сладкозвучнее нежной музыки голоса женщины!
 

Змея, обвившаяся вокруг стана царицы, услышала песню и обвилась теперь и вокруг тела Скитальца, связав их своими кольцами в общности греха. Тогда, высоко подняв свою прекрасную женскую голову, она тоже запела:

 
Спи, спи, спи, наслаждайся покоем, какой вкусить думают люди по смерти,
Под тем деревом, где спали первые супруги, сторожила их я, как теперь сторожу и его!
 

Песнь черного лука и песнь змеи слились в одну, так как лук тот был смертью, а смерть – дочь греха; грех же – это змей, а лук был из древа познания добра и зла, которое было пособником греха; поэтому песня и была сходна и слилась в одну, наконец пробудив спящего Скитальца.

Он вздрогнул, протянув свои мощные руки, раскрыл глаза и, увидев вдруг над собой лицо Мериамун на змеиной шее, вскрикнул и вскочил с ложа. Видение исчезло. Первые лучи рассвета прокрались в опочивальню и упали на брачное ложе царицы, жены фараона, и на золотые доспехи и лицо спящей женщины. Теперь только Скиталец припомнил все, что с ним было, как он в эту ночь стал супругом Елены и как ему приснился под утро скверный сон – лицо Мериамун на шее змеи. Да, вот тут лежит златокудрая Елена, супруга его, и он склонился над нею, чтобы пробудить ее поцелуем. О, как прекрасна она во сне. Но что это? Не такою казалась она ему там, в святилище храма Хатхор, не такою была она и вчера в большом зале при свете луны, когда он клялся ей той страшной клятвой. Кто же эта красавица? Да это царица Мериамун, это ее горделивая красота, слава и гордость фараона!

Скиталец продолжал смотреть на ее прекрасное лицо, и страх объял его при виде этой красоты. Как же все это случилось? Что он сделал?

Всюду кругом на стенах боги Кеми, а над ложем изображенные священными знаками Кеми имена Менепты и Мериамун. Значит, не со златокудрой Еленой, а с женой фараона разделил он ложе! Ей и клялся страшною клятвой, она явилась ему в образе Елены, но теперь заговор снят, и перед ним Мериамун в своей гордой красоте. Герой стоял пораженный и не мог отвести глаз. Но вот силы вернулись к нему, и он, схватив свои доспехи, стал снаряжаться, но, когда он взял шлем, тот выскользнул из его рук, со звоном упал на мраморные плиты пола и пробудил спящую. С громким криком вскочила она на ноги и встала величественная и прекрасная в своем ночном одеянии, схваченном вокруг стана золотою змеей, которую она теперь осуждена была носить всегда. Между тем Скиталец схватил свой меч и сбросил с него драгоценные из слоновой кости ножны.

Глава XX. Мщение Курри

Теперь Скиталец и царица, жена фараона, стояли друг против друга в полусвете царской опочивальни. Оба молчали. Горькая досада, жгучий стыд и гнев светились в его глазах. Лицо же Мериамун было холодно и мертво, а на губах играла та загадочная улыбка, что встречается на лицах сфинксов, только грудь ее порывисто вздымалась с каким-то надменным торжеством.

– Зачем смотришь ты на меня такими странными глазами, мой господин и возлюбленный супруг? И к чему ты надел свои боевые доспехи, когда лучезарный Ра только что поднялся со своего ложа, где он отдыхал на груди Нут? – начала она.

Но Одиссей не произнес ни слова. Тогда она протянула к нему свои руки.

– Отойди от меня! – воскликнул наконец тот сдавленным голосом. – Отойди! Не смей касаться меня, ведьма, не то я забуду, что ты женщина, и уложу на месте своим мечом.

– Этого ты не можешь сделать, Одиссей, – спокойно произнесла Мериамун. – Ведь я твоя жена, ты навеки связан со мною своею клятвой.

– Я клялся не тебе, не царице Мериамун, а Елене-аргивянке, которую я люблю так же, как ненавижу тебя.

– Ты клялся мне, клялся словами: «Клянусь тебе, женщина или богиня, в каком бы то ни было образе и каким бы именем ты ни звалась, любить только тебя, тебя одну». И что из того, в каком образе ты видишь меня? Моя бессмертная любовь к тебе все та же, а красота не более как внешняя оболочка! И разве я не прекрасна! Все равно я твоя судьба, и, что бы ты ни делал, мы должны вместе плыть по реке жизни, до берегов смерти. Не отталкивай же меня, каким бы колдовством я ни привлекла тебя в свои объятия, все же отныне они – твой дом и твой очаг! – И она снова приблизилась к нему.

Но Скиталец взял стрелу из своего колчана и, натянув лук, направил стрелу на Мериамун.

– Подойти теперь! – сказал он. – И я заключу тебя в свои объятия. Знай, я люблю одну только Елену, и найду ли я ее вновь или потерял ее навек через твое колдовство, все равно буду любить ее до скончания века, а тебя ненавижу и буду ненавидеть до конца за то, что ты навлекла на меня величайший позор, сделав бесчестным человеком в глазах фараона и всего народа Кеми. Я созову стражу, вождем и начальником которой сделал меня фараон, и расскажу ей про твой позор и мое несчастье. Я буду кричать об этом на улицах и площадях, объявлю всенародно с кровель храмов, когда фараон вернется, скажу ему, всем и каждому, пока все живущие в Кеми не будут знать, что ты такое на самом деле, и не увидят все твоего позора.

С минуту царица стояла как бы в раздумье, затем спросила:

– Это твое последнее решительное слово, Скиталец?

– Да, царица! – сказал он и пошел к двери.

В одно мгновение она опередила его и, разодрав на груди свою одежду и разметав волосы, побежала с диким криком отчаяния мимо него к двери.

Завеса дрогнула. Дверь распахнулась, и в спальню вбежала стража, евнухи и прислужницы.

– Спасите! Спасите! – кричала царица, указывая на Скитальца. – Спасите мою честь от этого скверного человека, которому фараон поручил охранять меня. Вот как он охраняет меня. Он осмелился, как вор, прокрасться ко мне, к царице Кеми, когда я спала на золотом ложе фараона! – И в безумном отчаянии она бросилась на пол и стала рыдать и стонать, точно в предсмертных муках.

Стражи, увидев, что случилось, с криком бешенства со всех сторон накинулись на Одиссея, подобно стае голодных волков. Но тот успел отскочить к краю ложа и с луком в руках стал пускать в них стрелу за стрелой. Ни одна из них не пропадала даром, попадая в цель и неся смерть нападающим. Тогда враги отхлынули назад, и ни один не смел приблизиться к нему, укрывшись за высокими колоннами или прячась в тени глубоких ниш, они стали осыпать героя копьями и стрелами, но тот стоял горд и невредим, отражая оружие своим щитом.

В числе нападающих был и Курри, негодный сидонец, жизнь которого пощадил Скиталец, подарив его царице, которая сделала его своим ювелиром. Курри, увидев, что Скиталец в беде, задумал, пользуясь этим случаем, отомстить ему за то, что благодаря ему он из богатого купца Сидона стал теперь не более, как рабом царицы Кеми.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное