Генри Хаггард.

Копи царя Соломона

(страница 6 из 19)

скачать книгу бесплатно

Весь этот день (23 мая) мы продолжали взбираться вверх по снежному склону и только по временам ложились отдыхать. Должно быть, наша компания представляла собой очень странное зрелище: тощие, растерянные, мы еле-еле волочили ослабевшие ноги по сверкающий снежной равнине. В этот день мы прошли не больше семи миль. Перед самым закатом мы очутились как раз у самого «соска» левой груди, который высился в воздухе на много тысяч футов в виде огромного, совершенно гладкого холма из отвердевшего снега. Как ни скверно нам было, все же мы не могли не оценить великолепного вида, открывавшегося перед нами, тем более великолепного, что сияющие тучи заходящего солнца местами окрашивали снег ярким пурпуром и венчали блистательным венцом величавые снежные массы, нагроможденные в вышине.

– А что, – вдруг сказал Гуд, – ведь мы, должно быть, недалеко от той пещеры, про которую пишет старик?

– Да, если она существует, – отвечал я.

– Послушайте, Кватермэн, – жалобно сказал сэр Генри, – не говорите так! Я слепо верю старому Сильвестре; вспомните воду. Мы скоро найдем пещеру.

– Если мы ее не найдем засветло, мы погибли – вот и все, – отвечал я успокоительно.

После этого мы ковыляли в полнейшем молчании минут десять. Тотчас за мной шел Омбопа, завернувшись в одеяло; он до такой степени стянул себе желудок кожаным поясом (чтобы «голод стал поменьше», как он выражался), что талия сделалась у него, как у девушки. Вдруг он схватил меня за руку.

– Смотри! – сказал он, указывая на склон горной вершины.

Я посмотрел по указанному направлению и заметил шагов за двести от нас что-то похожее на дыру, темневшую в снегу.

– Это пещера! – сказал Омбопа.

Мы поспешили к этому месту, и, действительно, дыра оказалась отверстием пещеры, конечно, той самой, про которую писал Сильвестра. Мы добрались до нее как раз вовремя: только что мы успели скрыться в этом убежище, как солнце зашло с невероятной быстротой и вся окрестность погрузилась во тьму. В этих широтах сумерек почти нет. Мы поспешили влезть в пещеру, которая показалась нам не особенно обширной, прижались друг к другу, чтобы согреться, потом выпили всю оставшуюся водку, причем на каждого пришлось немногим больше глотка, и постарались заснуть, чтобы забыть все свои горести. Но холод был так силен, что заснуть мы не могли. Я уверен, что на этой высоте термометр стоял никак не меньше, чем градусов на четырнадцать-пятнадцать ниже нуля. А вы можете себе представить, читатель, что это значило для людей, истощенных голодом, лишениями и страшным зноем пустыни. В жизнь свою никогда не чувствовал я себя так близко к смерти, как тогда. Так мы и просидели напролет всю эту ужасную ночь, чувствуя, что мороз разгуливает вокруг нас и пощипывает кому руку, кому ногу, кому лицо. Тщетно старались мы прижаться как можно ближе друг к другу; в наших несчастных, изможденных скелетах не оставалось никакой теплоты. По временам кто-нибудь из нас забывался тяжелым сном на несколько минут, но спать дольше мы не могли.

Впрочем, это было, вероятно, к лучшему, потому что мне сдается, что если бы мы заснули по-настоящему, так, пожалуй, больше не проснулись бы. Я думаю, что только сила воли поддерживала в нас жизнь.

Незадолго до рассвета я услышал, что готтентот Вентфогель, у которого зубы стучали всю ночь, как кастаньеты, вдруг глубоко вздохнул и затем перестал стучать зубами. В ту минуту я не придал этому никакого значения и решил, что он заснул. Мы с ним сидели спиной к спине, и мне показалось, что его тело все холодеет и холодеет и наконец превращается в лед.

Мало-помалу воздух подернулся бледным светом, потом понеслись золотые стрелы через снежные равнины и наконец само сияющее солнце выглянуло из-за утесов и бросило светлый взгляд на наши несчастные, полузамерзшие фигуры и на Вентфогеля, который продолжал сидеть среди нас мертвый. Неудивительно, что его спина казалась мне такой холодной… Бедняга! Он испустил дух в ту минуту, когда я слышал его вздох, и теперь уж совсем окоченел. Мы были потрясены до глубины души и отпрянули от тела (странно, как все мы боимся близости мертвеца!). Он так и остался тут сидеть, обхватив колени руками.

К этому времени холодные солнечные лучи полились в самое отверстие пещеры; здесь даже солнечные лучи были холодны. Вдруг я услышал, что кто-то вскрикнул от страха и, невольно обернувшись, посмотрел в глубину пещеры…

И вот что я увидел: вся пещера была не больше двадцати футов длиной и в ее противоположном конце сидела другая фигура, склонив голову на грудь и свесив длинные руки. Всмотревшись в нее, я убедился, что то был другой мертвец, но на этот раз не туземец, а белый. Остальные также увидели его, и это зрелище так сильно подействовало на наши расшатанные нервы, что все мы как один человек поспешили вон из пещеры со всей быстротой, на какую только были способны наши полузамерзшие ноги.

VII
Соломонова дорога

Выбравшись наружу, мы остановились несколько пристыженные.

– Я возвращаюсь назад, – сказал сэр Генри.

– Это отчего? – спросил Гуд.

– Да потому, что мне показалось, будто… то, что мы сейчас видели, мой брат!

Это была новая мысль, и мы опять полезли в пещеру, чтобы удостовериться, так ли это. После яркого дневного света наши глаза, уже и без того ослабевшие от постоянного снежного блеска, сначала ничего не могли разглядеть в темноте, царившей в пещере. Мало-помалу мы привыкли к ее полумраку и приблизились к мертвецу. Сэр Генри стал на колени и заглянул ему в лицо.

– Нет, это не брат, – сказал он со вздохом облегчения.

Тогда и я подошел посмотреть. То был труп высокого человека средних лет, с орлиным носом, подернутыми сединой волосами и длинными черными усами. Совершенно желтая кожа обтягивала его кости. На нем не было никакой одежды, кроме остатков чего-то похожего на шерстяные панталоны, так что его скелетообразная фигура была почти обнажена. На шее висел пожелтевший крестик из слоновой кости. Тело совершенно отвердело и окаменело от мороза.

– Кто бы это мог быть? – сказал я.

– Неужели вы не догадываетесь? – спросил Гуд.

Я отрицательно покачал головой.

– Да кто же, как не старый дон Хосе да Сильвестра! Больше некому и быть.

– Это совершенно невозможно! – проговорил я в волнении. – Ведь он умер триста лет назад!

– Желал бы я знать, что ему помешает продержаться хоть три тысячи лет в этой милой атмосфере? – спросил Гуд. – Если температура достаточно холодна, мясо и кровь сохраняются в столь же свежем виде, как новозеландская баранина; а здесь, уж кажется, достаточно холодно. Солнце сюда никогда не заглядывает; никакой зверь не заходит. Без всякого сомнения, тот самый невольник, о котором он упоминает, снял с него платье, а его оставил здесь… Этому человеку было не под силу его похоронить. Посмотрите-ка, – продолжал он, нагибаясь и поднимая какую-то странной формы кость с заостренным концом, – вот вам и обломок кости, которым он начертил свою карту!

С минуту мы рассматривали кость в глубочайшем изумлении, забывая все наши мытарства при этом необычайном и даже почти чудесном зрелище.

– Да, да, – промолвил сэр Генри. – А вот откуда он брал чернила! – И он указал на маленькую ранку, черневшую на левой руке мертвеца.

– Ну, кто видел что-нибудь подобное?

Сомневаться более не было никакой возможности, и я признаюсь откровенно, что это открытие совершенно меня ошеломило. Предо мною сидел давно умерший человек, и к самому тому месту, где он сидел, привели нас те указания, которые он оставил десять поколений тому назад. В моей собственной руке было то грубое перо, которым он их начертал; на его шее висел тот самый крестик, который целовали его умирающие уста. Мое воображение воссоздавало всю картину; я живо представлял себе этого путника, умиравшего от голода и холода и все-таки напрягавшего последние силы, чтобы передать миру великую открытую им тайну; представлял себе все ужасающее одиночество его смерти, столь для нас очевидное… Мне даже казалось, что я могу проследить в его резко обозначившихся чертах некоторое сходство с моим бедным другом Сильвестрой, его прямым потомком, умершим у меня на руках двадцать лет тому назад. Впрочем, может быть, это была одна фантазия. Как бы то ни было, он сидел тут, перед нами, точно печальное напоминание той ужасной участи, которая часто постигает дерзновенных, стремящихся проникнуть в область неведомого, и, по всей вероятности, он будет здесь сидеть в продолжение многих веков, увенчанный страшным величием смерти, и долго будет поражать взоры таких же странников, как мы, если только какой-нибудь странник когда-либо нарушит его одиночество.

– Пойдем отсюда, – сказал сэр Генри глухим голосом, – только сначала дадим ему товарища.

Он поднял труп готтентота Вентфогеля и посадил его рядом со старым португальцем. Потом нагнулся и разорвал гнилой шнурок, на котором висел крестик на шее мертвеца; его пальцы до того окоченели, что развязать шнурок он, конечно, не мог. Я же взял перо; оно лежит передо мною в ту самую минуту, как я это пишу; иногда я подписываю им свое имя.

После этого горделивый белый человек прошлых веков и бедный готтентот остались вдвоем на вечное бдение среди вечных снегов, а мы выбрались из пещеры на благодатный солнечный свет и продолжали свой путь, размышляя о том, сколько часов пройдет до тех пор, пока и мы не превратимся в то же, что они.

Пройдя около полутора миль, мы подошли к самому краю горного плато, так как «сосок», венчающий гору, поднимался совсем не из самого ее центра, как это нам представлялось из пустыни. Мы не могли рассмотреть, что было под нами, потому что утренний туман заволок весь окрестный пейзаж. Наконец верхние слои тумана немного поредели, и шагов за пятьсот ниже нас, в конце снежного склона, нам открылась зеленая луговина, по которой струился поток. Но это было еще не все. У самого потока, купаясь в лучах утреннего солнца, стояло и лежало целое стадо крупных антилоп, каких именно – на этом расстоянии различить было невозможно.

Это зрелище преисполнило нас самой необузданной радостью. Съестное было налицо, стоило только его добыть. Но как это сделать? – вот в чем вопрос.

Животные находились на расстоянии целых шестисот шагов от нас; на таком расстоянии стрелять вообще трудно, особенно в такую минуту, когда от успешного выстрела зависит жизнь.

Мы поспешно принялись совещаться о том, следует ли стараться подойти поближе к зверям, и наконец поневоле отказались от этого плана, так как мы могли сказать с полной уверенностью, что антилопы нас заметят на том снежном поле, по которому мы неминуемо должны были пройти.

– Нечего делать, надо попробовать достать их отсюда, – сказал сэр Генри.

– Пусть каждый из нас прицелится в ту антилопу, которая против него, – сказал я. – Цельтесь как можно внимательнее в самую лопатку, а ты, Омбопа, дай нам сигнал, чтобы мы могли выстрелить все разом.

Наступило молчание; всякий старался прицелиться как можно лучше, что и понятно, когда знаешь, что от твоего выстрела зависит твоя жизнь.

– Стреляй! – скомандовал Омбопа по-зулусски, и почти в то же мгновение загремели все наших три карабина; три дымовых облачка на минуту повисли в воздухе, и эхо от выстрелов разнеслось вдали, перекатываясь среди безмолвных снегов.

Наконец пороховой дым рассеялся, и – о радость! – мы увидели крупного самца, который лежал на спине и яростно бился в предсмертной агонии. Мы испустили торжествующий вопль: мы спасены, мы не умрем с голоду! Несмотря на свою слабость, мы устремились вниз по снежному склону, и не прошло и десяти минут после выстрела, как печень и сердце убитого животного дымились на снегу перед нами. Но тут представилось новое затруднение: у нас не было никакого топлива, а следовательно, нельзя было развести огонь и не на чем жарить подстреленную дичь. Мы в отчаянии переглянулись.

– По-моему, люди, умирающие с голоду, не должны быть слишком прихотливы, – сказал Гуд. – Давайте есть сырое мясо!

Нам не оставалось никакого другого выхода из этого положения; мучивший нас голод был так силен, что подобное предложение не казалось таким отвратительным, каким оно представилось бы нам в другое время. А потому мы взяли печенку и сердце антилопы и зарыли их на несколько минут в снег, чтобы они хорошенько остыли, после чего вымыли их в холодной как лед речной воде и наконец с жадностью съели. Все это звучит не особенно привлекательно, но, право, я в жизни моей не едал ничего вкуснее этого сырого мяса. В каких-нибудь четверть часа мы совершенно переродились. К нам снова вернулись и жизнь, и силы, и кровь забилась сильнее в наших жилах. Но мы хорошо помнили, как опасно отягощать отощавший желудок, и потому старались не наедаться досыта.

– Это животное спасло нас! – воскликнул сэр Генри. – Кстати, Кватермэн, как оно называется?

Я встал и подошел к антилопе. Она была величиной почти с осла, с большими загнутыми рогами. До сих пор я таких никогда не видывал; то была совершенно новая для меня порода. Животное было темно-коричневого окраса с тонкими оранжевыми полосками и очень густой шерстью. Впоследствии я узнал, что жители этой удивительной страны называют его инко. Это чрезвычайно редкий вид, и встречается он только на значительной высоте, там, где не могут жить другие животные. Наш экземпляр был убит очень метко: пуля угодила ему в самую лопатку, но чья это была пуля – мы, конечно, не могли узнать. Я думаю, что Гуд, памятуя свой удивительный выстрел по жирафу, втайне приписывал и этот подвиг своему искусству; мы ему не противоречили.

Мы были до такой степени заняты наполнением своих тощих желудков, что сначала даже не подумали осмотреться. Но потом, поручив Омбопе снять с костей лучшее мясо для того, чтобы забрать его с собой, мы принялись осматривать окрестности. Туман совсем исчез; было уже восемь часов, так что солнце успело его рассеять, и теперь мы могли обнять одним взглядом всю местность. Я просто не знаю, как описать ту великолепную панораму, которая открылась нашим очарованным взорам. Я никогда не видывал ничего подобного, да, вероятно, и не увижу.

За нами и над нами высились белоснежные Груди, а внизу, тысяч на пять футов ниже того места, где мы стояли, лежала чудная живописная местность. Там и сям выделялись темными пятнами обширные и густые леса; вдали начиналась многоводная река, отливая серебром на пути. Налево расстилались обширные степи, покрытые волнующейся травой, и здесь были видны бесчисленные стада диких зверей или скота – какого, мы так и не могли различить. По-видимому, эти степи были окаймлены целой стеной отдаленных гор. Направо местность становилась более или менее гористой; там и сям над равниной высились отдельные холмы, между которыми виднелись полоски обработанной земли, и среди этих полей мы рассмотрели целые группы куполообразных хижин. Весь пейзаж развертывался перед нами точно на карте; реки извивались серебряными змеями, а горные вершины, увенчанные беспорядочно нагроможденными снегами, высились в торжественном величии, и все вместе сияло озаренное радостным солнечным светом и обвеянное ласковым дыханием природы с ее счастливой жизнью. Нас поразило два удивительных обстоятельства. Во-первых, то, что страна, лежащая перед нами, должна быть по крайней мере на пять тысяч футов выше пройденной пустыни, и, во-вторых, то, что все здешние реки текут с юга на север. К несчастью, нам было слишком хорошо известно, что на южном склоне того обширного хребта, на котором мы стояли, воды не было совсем; но по северному склону струились многочисленные потоки, впадавшие большей частью в ту огромную реку, которая протекала у нас на виду и затем терялась в отдалении.

Некоторое время мы просидели совершенно молча, созерцая этот великолепный вид. Наконец сэр Генри прервал молчание.

– Нет ли на карте каких-нибудь указаний насчет Соломоновой дороги? – спросил он.

Я утвердительно кивнул, не спуская глаз с далекого пейзажа.

– Ну так смотрите: вон она! – И он указал немного правее от нас.

Мы с Гудом посмотрели в ту сторону: действительно, по направлению к равнине вилась какая-то большая дорога, похожая на шоссе. Мы не выразили никаких особенных чувств по этому поводу: чувство удивления начало у нас положительно притупляться. И то, что мы нашли что-то вроде римской дороги в этой чуждой и глухой стране, даже не казалось нам особенно странным: нашли, и все тут.

– Ну, – сказал Гуд, – эта дорога должна быть совсем близко, если взять направо и идти наискосок. Как вы думаете, не отправиться ли нам сейчас же?

Совет был хоть куда, и мы последовали ему, как только умыли в реке свои лица и руки. Мы шли около двух миль, то по мелким камням, то по снегу, и вдруг, поднявшись на вершину небольшой отлогости, увидели дорогу прямо у своих ног. То была великолепная широкая дорога, высеченная в твердом камне и, по-видимому, прекрасно содержимая. Но странное дело: казалось, что она начинается только здесь. Мы спустились вниз и встали на самой дороге, а шагов за сто от нас, по направлению к горам, она вдруг исчезала, и тут сейчас же начинался горный склон, усеянный мелким щебнем и кое-где испещренный пятнами снега.

– Что, Кватермэн, как объясняете вы эту странность? – спросил сэр Генри.

Я покачал головой; я решительно не знал, чем это объяснить.

– А по-моему, дело очень просто, – сказал Гуд. – Без всякого сомнения, эта дорога пролегала через весь хребет и шла дальше через пустыню, на ее противоположный конец; но с той стороны ее засыпали пески пустыни, а с этой уничтожило вулканическое извержение и залило потоками лавы.

Это объяснение показалось нам довольно правдоподобным; во всяком случае, мы удовольствовались им вполне и начали спускаться с горы. Нечего и говорить, что идти спокойно под гору по великолепной дороге, с сытыми желудками, было совсем другое дело, чем карабкаться по снежным крутизнам полумертвым от голода и холода. Право, несмотря на то что впереди нам предстояли неведомые опасности, мы были бы положительно веселы, если бы нашему веселью не мешали грустные воспоминания об участи бедного Вентфогеля и о той мрачной пещере, где он теперь сидел вместе со старым Сильвестрой. Чем дальше мы подвигались вперед, тем мягче и ароматнее становился воздух, тем больше развертывалась перед нами неведомая страна во всей своей сияющей прелести. Дорога казалась мне чудом строительного искусства, какого я никогда не видел. Инженер древнего мира, начертавший ее план, не останавливался ни перед какими трудностями и препятствиями. В одном месте мы пришли к огромному оврагу футов триста шириной и по крайней мере сто глубиной. Эта бездна была заполнена снизу доверху огромными глыбами тесаного камня, в которых снизу были проделаны арки для протока вод, а наверху дорога величественно шла своим путем. В другом месте дорога пролегала зигзагами и была высечена в скале, служившей стеной страшной пропасти в пятьсот футов глубиной; в третьем она пронизывала длинным туннелем гору, встретившуюся на ее пути. Тут мы заметили, что стены туннеля покрыты искусными рисунками, высеченными в камне и представляющими по большей части фигуры людей, одетых в кольчуги и едущих в колесницах. На одном особенно красивом рисунке была представлена целая битва, и даже партия пленных виднелась на заднем плане.

– Ну, – сказал сэр Генри, внимательно рассмотрев эти произведения древнего искусства, – хоть эта дорога называется Соломоновой дорогой, а все-таки я скажу, что египтяне побывали здесь гораздо прежде Соломона и Соломоновых подданных. Если это не египетская работа, то, во всяком случае, она на нее похожа как две капли воды.

К полудню мы спустились уже так низко, что достигли того пояса, где встречаются леса. Прежде всего нам начали попадаться редкие кустарники, затем они стали чаще, и наконец дорога ступила в обширную рощу серебряных деревьев, точно таких, какие растут на склонах Столовой горы в Капштадте. До сих пор я еще никогда не встречал их в моих странствиях и потому очень удивился, найдя их здесь.

– О радость! – воскликнул Гуд, восторженно созерцая деревья с блестящей листвой. – Да тут целая пропасть дров! Давайте-ка остановимся да приготовим себе обед!

Никто не возражал против этого предложения, а потому мы свернули с дороги, прошли к ручейку, журчавшему неподалеку, и скоро развели прекраснейший огонь, соорудив костер из сухих веток. Отрезав несколько порядочных ломтей мяса антилопы, которое мы с собой захватили, мы принялись поджаривать их, насадив на концы заостренных палочек, как это делают кафры, после чего съели их с полным удовольствием. Насытившись как следует, мы закурили трубки и впали в такое блаженное состояние, что, право, можно было его назвать райским в сравнении со всеми перенесенными нами невзгодами. Около нас весело журчал ручей, протекавший среди зеленых берегов, густо заросших чудными воздушными папоротниками гигантских размеров, по имени «девичьи кудри», и перистыми кустами дикой спаржи; теплый ветерок шелестел листами серебряных деревьев; горлицы ворковали кругом и какие-то чудные птицы, с яркими, блестящими перьями, стремительно перепархивали с ветки на ветку, сияя, точно живые драгоценные камни. Это был сущий рай!

Волшебная прелесть окружающей местности и сладостное сознание, что опасности миновали и что мы наконец достигли обетованной земли, – все вместе привело нас в тихое настроение…

Вдруг я вспомнил про Гуда и стал искать его глазами, недоумевая, куда же он делся. Вскоре я увидел его на берегу ручья, в котором он, очевидно, только что выкупался. Он был в одной фланелевой рубашке и тщательно занимался своим туалетом, со свойственной ему привычкой к величайшей чистоте, которая обнаруживалась при всякой возможности. Он выстирал свой гуттаперчевый воротничок, вытряс и вычистил панталоны, жилет и куртку и теперь аккуратно складывал все эти принадлежности своего гардероба, грустно качая головой при виде многочисленных дыр и прорех, образовавшихся на них за время наших злополучных странствий, что, впрочем, было довольно естественно. Потом он взял свои сапоги, стер с них всю пыль и грязь горстью папоротниковых листьев, взял кусок сала, предусмотрительно отрезанный с этой целью от мяса антилопы, и до тех пор натирал их и чистил, пока они не приняли почти что приличного вида. Тогда он основательно осмотрел их через свое стеклышко, надел и приступил к новой операции: вынул из маленького дорожного мешочка, который вечно таскал с собой, карманный гребень со вставленным в него крохотным зеркальцем, и начал разглядывать себя. Очевидно, он остался крайне недоволен тем, что увидел, и сейчас же принялся причесываться с величайшим старанием.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное