Генри Хаггард.

Дитя бури

(страница 13 из 17)

скачать книгу бесплатно

   – Как поступили бы белые в таком случае? – спросил он меня хриплым шепотом.
   Не поднимая глаз и говоря так тихо, что лишь немногие могли слышать меня, я ответил:
   – Я думаю, о король, что белый человек ничего бы не сделал. Он сказал бы, что пусть другие решают это дело после его смерти.
   – Ох, если бы я мог так же сказать! – пробормотал Панда. – Но это невозможно!
   Затем последовала долгая пауза, в течение которой мы все молчали, так как каждый из нас чувствовал, что минута была решающая. Наконец Панда с усилием приподнял свое тяжеловесное, неуклюжее тело и произнес роковые слова:
   – Когда два молодых быка ссорятся, они решают ссору рогами.
   Оглушающий рев немедленно грянул в ответ, в знак принятия королевского решения – решения, означавшего собою гражданскую войну и смерть многих тысяч.
   Затем Панда повернулся и, еле передвигая ноги (я думал, он упадет), прошел через калитку изгороди. За ним последовали обе его жены, и каждая из соперниц хотела первой пройти за ним, думая, что это будет предзнаменованием успеха для ее сына. Однако, к разочарованию толпы, обе прошли одновременно.
   После их ухода толпа стала расходиться. Как бы сговорившись, сторонники каждой партии уходили вместе, не нанося оскорбления своим противникам. Я думаю, что миролюбивое расположение вытекало из сознания, что теперь не время для частных ссор, когда начинается междоусобная война. Они чувствовали, что спор их будет решен не палками перед воротами Нодвенгу, но копьями на каком-нибудь большом поле битвы, и к этой-то битве им надо было тут подготовиться.
   Через два дня ни одного воина не было видно в окрестностях Нодвенгу, за исключением тех полков, которые Панда содержал для охраны своей особы. Королевичи тоже отбыли, чтобы произвести смотр своим силам. Сетевайо разбил лагерь среди племени Мандхлакази, которыми он командовал, а Умбелази вернулся в краль Умбези, который случайно находился в центре той части страны, которая стояла за него.
   Не знаю, взял ли он с собой Мамину. Я думаю, однако, что, опасаясь не слишком любезного приема в отцовском доме, Мамина поселилась в каком-нибудь уединенном крале по соседству и здесь ожидала поворота в своей судьбе. Во всяком случае, я ее во все это время не видел, так как она тщательно старалась не попадаться мне на глаза.
   С Умбелази и Садуко у меня было одно свидание. Прежде чем покинуть Нодвенгу, они зашли ко мне вместе. По-видимому, они были в наилучших отношениях, и оба они просили моей поддержки в наступающей войне.
   Я ответил им, что хотя я их лично и люблю, но зулусская гражданская война меня нисколько не касается и что лучше мне сразу уехать, чтобы не быть втянутым в нее.
   Они долго убеждали меня, соблазняя заманчивыми предложениями и обещая большую награду.
   274

   Наконец, видя, что им не удастся поколебать моего решения, Умбелази сказал:
   – Идем, Садуко, не станем унижаться больше перед этим белым человеком.
В конце концов, он прав. Это не его дело, и к чему будем мы просить его рисковать своей жизнью, зная, что белые люди не похожи на нас – они всегда очень дорожат своей жизнью. Прощай, Макумазан. Если я выйду победителем и сделаюсь когда-нибудь королем, то тебя ожидает всегда хороший прием в нашей стране. Если же я потерплю поражение, то, может быть, для тебя будет лучше оставаться по ту сторону реки Тугела.
   Я остро почувствовал насмешку, скрытую в его словах. Но твердо решив хоть один раз в жизни быть благоразумным и не дать моей любви к приключениям втянуть себя в опасности и неприятности, я ответил:
   – Ты говоришь, что я не отличаюсь храбростью и дрожу за свою жизнь. Может быть, ты прав. Но тебе я желаю счастья, Умбелази, в твоих предприятиях.
   – Что такое счастье, Макумазан? – возразил Умбелази, схватив мою руку. – Иногда я думаю, что жить и благоденствовать – это счастье, а иногда мне кажется, что счастье в том, чтобы умереть и спать вечным сном. Во сне нет никаких забот; во сне спят честолюбивые замыслы, и те, кто не видит больше солнца, не страдают от измен неверных жен или неверных друзей. Если боевое счастье повернется против меня, Макумазан, то, по крайней мере, это счастье – счастье вечного сна – будет моим, потому что никогда я не соглашусь жить под пятой Сетевайо.
   С этими словами он ушел. Садуко проводил его мненого, но затем, под каким-то предлогом, покинул его и вернулся ко мне.
   – Макумазан, друг мой, – сказал он, – я полагаю, что мы расстаемся навсегда, а потому у меня к тебе большая просьба. Она касается той, которая умерла для меня. Макумазан, я думаю, что этот вор Умбелази, – эти слова вырвались у него с злобным шипением, – дал ей много скота и спрятал ее или в ущелье Зикали Мудрого или где-нибудь поблизости от него на его попечении. Если война повернется против Умбелази и я буду убит, то, я думаю, этой женщине придется плохо, так как она имеет отношение к Умбелази и помогала ему в его заговоре, то ее убьют, когда поймают. Макумазан, выслушай меня. Я скажу тебе правду. Мое сердце все еще пылает к этой женщине. Она околдовала меня, ее глаза преследуют меня во сне, и в порывах ветра я слышу ее голос. Она для меня больше значит, чем земля и все небо, и хотя она причинила мне много зла, я не желаю, чтобы с ней случилось что-нибудь дурное. Макумазан, прошу тебя, если я умру, будь ее другом и позаботься о ней. Держи ее в своем доме, хотя бы служанкой. Я думаю, что она относится к тебе лучше, чем к кому бы то ни было. А с ним, – он указал по направлению, куда ушел Умбелази, – она убежала только потому, что он королевич, и она в своем безумии верит, что он будет королем. По крайней мере, увези ее в Наталь, и там, если ты захочешь освободиться от нее, она может выйти замуж за кого хочет и будет жить в безопасности, пока наступит вечная ночь. Панда тебя очень любит, и если победит Сетевайо, король помилует ее, если ты у него об этом попросишь.
   Затем он провел ладонью по глазам, и я заметил в них слезы.
   – Если ты желаешь ей счастья, исполни мою просьбу, – пробормотал он, повернулся и ушел, прежде чем я мог вымолвить слово.
   «Странный человек! – подумал я. – Назначить меня опекуном Мамины! Благодарю покорно! Взять ее служанкой в дом после того, что я узнал о ней!» Я утешал себя только надеждой, что обстоятельства, при которых явится необходимость стать ее опекуном, никогда не наступят.
   «Этот вор Умбелази!» Странные слова в устах Садуко накануне того дня, когда они сообща с Умбелази собирались начать рискованное предприятие. «Она в своем безумии верит, что он будет королем». Еще более странные слова! Значит, Садуко сам не верит, что Умбелази будет королем. И, однако, он собирается принять участие в его борьбе за трон, он, который сказал, что его сердце пылает к той женщине, которую «вор Умбелази» украл. Будь я Умбелази, подумал я, я не хотел бы иметь Садуко своим советчиком и военачальником. Но, к счастью, я не Умбелази и не Садуко и никто из них. А главное, я завтра же собираюсь отправиться в обратный путь в Наталь и попрощаться со страной зулусов.
   Но вышло не так, как я предполагал. Я не выехал на следующий день и надолго застрял в стране зулусов. Вернувшись к моим фургонам, я нашел, что мои волы таинственным образом исчезли с луга, где они обычно паслись. Я выслал всех своих охотников на поиски их и остался только вдвоем с Скаулем. Оставлять в такое тревожное время фургоны мне не хотелось.

   Прошло четыре дня, прошла неделя, а не было ни слуху ни духу ни об охотниках, ни о волах. Наконец кружным путем я получил известие, что охотники нашли волов на далеком расстоянии от моего лагеря, но при их попытке вернуться в Нодвенгу они были прогнаны отрядом из партии Сетевайо за реку Тугелу в Наталь, откуда они не смели больше вернуться.
   Кажется, в первый раз в жизни я пришел в бешенство и осыпал проклятиями и ругательствами несчастного гонца, доставившего мне это известие и присланного неизвестно кем. Затем, поняв бесплодность ругательств, я отправился к королевскому кралю и попросил свидания с самим Пандой. Меня сразу допустили к нему, и, войдя в ограду, я застал короля совсем одного. Около него стоял только слуга и держал над ним большой щит, чтобы защитить его от солнца.
   Панда горячо приветствовал меня, и я рассказал ему свою неприятную историю с волами, после чего он отослал щитоносца и мы остались одни.
   – Макумазан, – сказал он, – почему ты возлагаешь на меня вину за эти события, когда ты знаешь, что я теперь никто в своем собственном доме? Я говорю тебе, я мертвый человек, за наследство которого дерутся мои сыновья. Я не могу тебе сказать, кто угнал твоих волов. Но я рад, что их нет и что ты не можешь уехать. Если бы ты попытался отправиться в Наталь, то узуту убили бы тебя по дороге, потому что они считают тебя советчиком Умбелази.
   – Я понимаю, о король, – ответил я, – и допускаю, что потеря моих волов оказалась для меня благоприятной. Но скажи, что мне делать? Я хочу покинуть страну. Не дашь ли ты мне других волов для моих фургонов?
   – У меня нет объезженных волов, Макумазан. Ты ведь знаешь, что у нас, зулусов, мало телег. Но если бы у меня они были, я бы не дал их тебе, потому что не хочу, чтобы твоя кровь пала на мою голову.
   – Ты скрываешь от меня что-то, о король, – сказал я прямо. – Чего ты хочешь от меня? Чтобы я остался в Нодвенгу?
   – Нет, Макумазан. Когда начнутся военные действия, я желаю, чтобы ты отправился с моим собственным полком, который я пошлю в подкрепление моему любимому сыну Умбелази. Таким образом, он сможет воспользоваться твоими мудрыми советами. О Макумазан, я скажу тебе правду. Сердце мое любит Умбелази, и я боюсь, что Сетевайо победит его. Если бы я мог, я спас бы ему жизнь, но я не знаю, как это сделать, так как я не должен слишком открыто принимать ту или другую сторону. Но я могу послать свой полк под видом твоего конвоя, если ты согласишься, в качестве моего доверенного лица, следить за ходом битвы и потом донести мне о ней. Скажи, ты пойдешь?
   – Зачем мне идти? – ответил я. – Кто бы ни победил, я могу быть убитым, а если Сетевайо победит, то я буду убит наверняка и все это совершенно зря.
   – Нет, Макумазан. Я отдам приказание, что кто бы ни победил, никто, под страхом смерти, не посмеет поднять копья против тебя. В этом отношении, по крайней мере, не посмеют меня ослушаться. О, умоляю тебя, не покидай меня в беде! Пойди с полком, который я пошлю, и вдохни мудрость свою сыну моему Умбелази. А я клянусь головой Лютого Владыки (Чака), что награда за это будет велика. Я позабочусь о том, чтобы ты покинул не с пустыми руками страну зулусов.
   Я все еще колебался, так как подозрительно относился ко всей это истории.
   – Макумазан! – воскликнул Панда, – надеюсь, ты не покинешь меня. Я боюсь за Умбелази, которого я люблю больше всех своих детей. Я страшно боюсь за него. – И бедный отец разразился слезами.
   Без сомнения, это было глупо, но вид старика, оплакивавшего своего любимого сына, которого он считал осужденным на гибель, растрогал меня до такой степени, что я забыл всякую осторожность.
   – Если ты желаешь, Панда, – сказал я, – я отправлюсь на поле битвы с твоим полком и буду помогать сыну твоему Умбелази.


   – Выбора не было, и я, таким образом, остался в Нодвенгу, но мне было не по себе, и я чувствовал себя несчастным. Город почти совсем опустел. Осталось только два квартировавших здесь полка Сингкву и Амавомбы. Последние считались королевским полком и представляли собою что-то вроде лейб-гвардии; все короли Чака, Дингаан и Панда – по очереди принадлежали к нему. Большинство старшин примкнули к одной или другой партии и отправились избирать отряды, чтобы сражаться за Сетевайо или за Умбелази. Даже большая часть женщин и детей покинули город, чтобы скрыться в лесах или горах, так как никто не знал, что предстоит в ближайшем будущем. Можно было опасаться, что победившая армия нападет на город и уничтожит его.
   Несколько членов королевского совета остались, однако, с Пандой: между прочим, старик Мапута, который когда-то передал мне «послание с пилюлями». Несколько раз он посещал меня по вечерам и передавал мне носившиеся слухи. Из его разговоров я понял, что несколько стычек имели уже место и что в скором времени предстоит, вероятно, генеральное сражение. Я узнал также, что Умбелази выбрал местом битвы равнину у берегов Тугелы.
   – Почему он это сделал? – спросил я. – Таким образом он будет иметь позади себя широкую реку, и если он будет разбит, то вода может уничтожить столько же людей, сколько и копья.
   – Не знаю, почему он выбрал это место, – ответил Мапута, – но говорят, будто из-за сна, который трижды приснился его полководцу Садуко и в котором объявлялось, что только здесь Умбелази найдет славу. Как бы то ни было, он выбрал это место, и мне говорили, что все женщины и дети его армии, несколько тысяч их, спрятались в лесах вдоль берега реки, чтобы в случае надобности бежать в Наталь.
   – Крылья у них, что ли, – спросил я, – что они смогут перелететь через Тугелу, которая после дождей может разлиться? О, дух Умбелази, вероятно, отвернулся от него!
   – Да, Макумазан, я тоже так думаю, – ответил он. – И я думаю также, что Садуко нехороший советчик. Будь я на месте Умбелази, – прибавил старик, – я не держал бы своим советчиком того, чью жену я украл.
   – Я тоже нет, – ответил я, прощаясь с ним.
   Два дня спустя Мапута снова пришел ко мне рано утром и передал, что король желает меня видеть. Я отправился на главную площадь краля и застал восседавшего там короля; перед ним стояли начальники королевского полка амавомбов.
   – Макумазан, – сказал он, – я получил известие, что большая битва между моими сыновьями должна произойти на днях. Поэтому я посылаю наблюдать за ходом сражения мой собственный королевский полк под начальством Мапуты, очень искусного в военном деле. И я прошу тебя отправиться вместе с ним и помогать Мапуте и начальникам своими мудрыми советами. Вот мой приказ тебе, Мапута, и вам, начальники: не принимайте участия в сражении, пока вы не увидите, что мой сын Умбелази упал в яму, а тогда, если можете, вы должны вытащить его из нее и спасти его живым. Повторите мои слова.
   И все они хором повторили его слова.
   – А ты что скажешь, Макумазан? – обратился он ко мне, когда они замолкли.
   – Король, я сказал тебе, что я пойду, хотя я не люблю войны, и я сдержу свое обещание, – ответил я.
   Тогда приготовься, Макумазан, и вернись сюда через час, потому что полк выступает до полудня.
   Я пошел к моим фургонам и передал их на попечение нескольких зулусов, которых мне прислал для этой цели Панда. Затем Скауль и я оседлали своих лошадей, взяли ружья и забрали с собой столько снаряжения, сколько могли унести. Мой верный Скауль настоял на том, чтобы сопровождать меня, хотя я советовал ему остаться.
   Когда мы подъехали к кралю короля, мы увидели на площади полк амавомбов, выстроенный в боевом порядке. Их было четыре тысячи, и все они были, как на подбор, лет под пятьдесят. Они представляли собой великолепную картину со своими белыми боевыми щитами и сверкавшими копьями, в шапках из шкур выдры, в коротеньких юбочках из белых бычьих хвостов и с белоснежными эгретами, развевавшимися на головах. Мы подъехали к фронтовой части, где я увидел Мапуту; при моем приближении полк встретил меня приветственными криками. Как я уже говорил раньше, зулусы знали и любили меня, а тот факт, что я, белый человек, должен был сопутствовать им, а может быть, и сражаться бок о бок с ними, придавал им бодрость. Мы стояли и ждали, пока длинной вереницей ушли несколько сотен юношей, на обязанности которых было нести циновки и кухонные котлы и гнать скот. Это было, так сказать, наше интендантство. Затем внезапно из своей хижины появился Панда в сопровождении нескольких слуг. Он произнес род молитвы, бросая при этом в нашу сторону пыль или какой-то порошок, – что обозначала эта церемония, я не понял.
   279

   Когда он кончил, Мапута поднял копье, и весь полк, как один, рявкнул: «Байет!» Это был королевский салют, прозвучавший как раскат грома. Трижды повторили они этот оглушительный салют, а потом замолчали. Снова Мапута поднял копье, и все четыре тысячи голосов грянули национальный гимн «Ингома», и под неистовые звуки зловещей мелодии полк начал выступление. Так как я не думаю, чтобы когда-нибудь слова этого гимна были записаны, то я привожу их здесь:

   Ба я м зонда,
   Ба я м лойиза,
   Изизье зонке
   Ба зонд Инкузи [6 - В буквальном переводе слова этого гимна обозначают: Они (враги) его (короля) ненавидят, Они призывают проклятия на его голову, Все в этой стране Страшатся нашего короля.].
   Когда «Ингому» пели двадцать или тридцать тысяч воинов, бросавшихся в бой, то это было действительно нечто потрясающее.


   Ранним утром 2 декабря я очутился с амавомбами в месте, известном под названием Индондакузука. Это равнина с несколькими возвышающимися над ней сопками, лежащая в шести милях от границы Наталя, от которого она отделена рекой Тугелой.
   Ввиду того, что амавомбам был отдан приказ по возможности не принимать участия в битве, мы заняли позицию приблизительно в расстоянии одного километра направо от фактического поля сражения. Мы выбрали для нашего лагеря сопку, напоминавшую формой огромный курган. Впереди, на расстоянии пятисот метров, находился другой, более низкий холм. Позади нас тянулся кустарник, растущий группами и состоявший преимущественно из колючей мимозы. Этот кустарник спускался до самых берегов Тугелы, протекавшей в четырех километрах от нашей позиции.
   Утро было прескверное, холодное и туманное. Я спал, завернувшись в одеяло, под деревом мимозы, так как палаток у нас не было. Вскоре после рассвета меня разбудил гонец, передавший мне, что Умбелази и какой-то белый человек по имени Джон Дэн желают меня видеть. Я встал и стал приводить себя в порядок, я всегда избегаю, если возможно, показываться перед туземцами в растрепанном виде. Помнится, я как раз кончал причесываться, когда прибыл Умбелази.
   В этом утреннем тумане он выглядел настоящим гигантом. Действительно, в ту минуту, как его фигура вырисовалась в облаках тумана, с блестевшим лезвием широкого копья, на котором сконцентрировался весь свет, он показался мне каким-то неземным существом.
   Он стоял, кутаясь из-за холода в плащ и вращая глазами. Что-то в тревожном, нерешительном выражении его лица подсказало мне, что он сознавал страшную опасность, в которой находился. За ним мрачно и задумчиво, с глазами, устремленными вниз, скрестив на груди руки, стоял статный и красивый Садуко, показавшийся моему расстроенному воображению злым гением. По левую его руку стоял белый человек, молодой и сильный, с ружьем в руке и трубкой во рту. Я догадался, что это был Джон Дэн, с которым мне до этого времени не приходилось встречаться. Его сопровождали тридцать или сорок зулусов, входивших в состав правительственных войск Наталя. На них было что-то вроде мундира, и они были вооружены ружьями. Позади них шел отряд из двухсот или трехсот туземцев из Наталя, вооруженных метательными копьями.
   – Добрый день, – сказал я, пожимая Умбелази руку.
   – День не может быть добрым, когда солнце не освещает его, Макумазан, – ответил он, и слова эти мне показались зловещими.
   Затем он познакомил меня с Джоном Дэном, который, по-видимому, был рад встретить человека своей расы. Я спросил о цели их посещения, и Дэн пустился в объяснения. Он сказал, что накануне вечером капитан Уомелей, начальник пограничного отряда в Натале, послал его сюда, чтобы попытаться достигнуть примирения враждующих партий. Но когда он заговорил о мире с одним из братьев Умбелази, тот высмеял его и заявил, что они достаточно сильны, чтобы справиться с узуту, то есть партией Сетевайо. Когда же Дэн предложил переправить ночью через брод реки Тугелье женщин, детей и скот в Наталь, где они были бы в безопасности, то брат Умбелази и слышать не хотел об этом. Сам же Умбелази накануне был в отсутствии – он искал помощи у правительства Наталя, – а потому Дэн не мог ничего сделать.
   – Какой набитый дурак! – сказал я громко (мы говорили по-английски). – Не можете ли вы повлиять на Умбелази и сделать это теперь? (Я подразумевал переправить женщин и детей через реку).
   – Боюсь, что теперь уже поздно, мистер Квотерман, – ответил он. – Узуту наступают. Смотрите сами. – И он подал мне бывшую при нем подзорную трубу.
   Я влез на большой камень и внимательно стал осматривать расстилавшуюся передо мной равнину. Как раз в это время порыв ветра рассеял туман. Вдали все было черно от наступающих войск. Они были еще на значительном расстоянии от нас – в двух милях, я думаю – и наступали они очень медленно большим настоящим полумесяцем, причем фланги напоминали тонкие рога месяца, а центр казался плотной, широкой массой. Вырвавшийся из-за туч луч солнца сверкнул на их бесчисленных копьях. На мой взгляд, их было не менее двадцати-тридцати тысяч.
   281

   – Совершенно правильно, они идут, – сказал я, слезая с камня. – Что вы намерены делать, мистер Дэн?
   – Повиноваться приказу и постараться устроить примирение, если найду кого-либо, кто захочет мириться, а если нет… ну, тогда придется сражаться, вероятно. А вы, мистер Квотерман?
   – Повинуюсь приказу и останусь здесь. Если только, – прибавил я с сомнением, – эти амавомбы не закусят удила и не удерут со мною.
   – Насколько я знаю зулусов, они удерут до наступления ночи, мистер Квотерман. – Но, слушайте, почему вам не сесть на коня и не уехать со мною? Странно было бы оставаться вам здесь.
   – Я обещал остаться, – сердито проворчал я.
   Я сам чувствовал, что здесь мне не место. Я посмотрел на дикарей, окружавших меня и зловеще сжимавших уже свои копья, посмотрел на те другие тысячи дикарей, наступавших на нас, и почувствовал, что душа моя ушла в пятки.
   – Отлично, мистер Квотерман, вы знаете лучше, что вам надлежит делать, и я надеюсь, что вы выйдете невредимым из всей этой передряги.
   – Желаю вам того же самого! – ответил я.
   Джон Дэн повернулся, и я слышал, как перед уходом он спросил, знает ли он что-нибудь о передвижении узуту и об их плане битвы. Умбелази ответил, пожав плечами:
   – Пока я ничего не знаю, но несомненно я буду знать многое прежде, чем солнце будет стоять высоко над горизонтом.
   В это время порыв ветра налетел на нас и сорвал с головного обруча Умбелази развевавшееся страусовое перо. Шепот ужаса пронесся по рядам присутствующих, которые сочли это дурным предзнаменованием. Перо полетело по воздуху и мягко упало на землю к ногам Садуко. Он нагнулся, поднял его и воткнул его обратно в обруч Умбелази, проговорив:
   – Да удастся мне, о королевич, возложить так же корону на голову сына Панды, благоприятствуемого судьбой.
   Эта ловкая речь рассеяла общее уныние и была встречена радостными криками, а Умбелази кивком головы и улыбкой поблагодарил Садуко за находчивость. Я обратил только внимание на то, что Садуко не упомянул имени «сына Панды, благоприятствуемого судьбой» и на чью голову он надеялся возложить корону. У Панды же было много сыновей, и этот день должен был показать, кому из них благоприятствовала судьба.
   Минуту или две спустя Джон Дэн с сопровождавшими его отрядами отбыл, чтобы попытаться склонить на мир наступавших узуту. Умбелази, Садуко с их конвоем отбыли тоже к главному корпусу войска изигкозов, который был расположен налево от нас, и, «сидя на своих копьях», как говорят туземцы, ожидали атаки. Что касается меня, то я остался один с амавомбами.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Поделиться ссылкой на выделенное