Галина Романова.

В любви брода нет

(страница 2 из 22)

скачать книгу бесплатно

– Что? – одновременно выдохнули Верочка с физруком.

– Сотни выпускников педагогических вузов якобы вынуждены слоняться без работы и терять квалификацию, тогда как я уже десять лет на пенсии и продолжаю работать. Вот что ответил мне наш лучший ученик и дьявол в одном лице, товарищи! У меня, говорит, троюродная сестра работает гувернанткой у богатых людей только из-за того, что кому-то мало заработанной пенсии и скучно сидеть на заслуженном отдыхе… Хам!

Верочке стало жаль Софью Павловну. Та была одинока и к тому же несчастлива в своем одиночестве. Школа – это все, чем она жила. Хотя, с другой стороны, и сестру Баловнева тоже жаль. Если, конечно, та не предпочла нищенскую зарплату простой учительницы солидной зарплате комнатной гувернантки.

Что-то сегодня ей преподнесет Алеша? Какую новую каверзу из разряда вежливых вопросов на засыпку изобретет…

Она вошла в десятый «А», спустив юбку как можно ниже. Чтобы глазастый Баловнев, не дай бог, не увидел ее рваные колготки и не сморозил какую-нибудь гадкую шутку, Верочка сразу присела к столу и начала урок.

Все прошло почти без эксцессов, если не считать трех двоек и одного прогула. Верочка отпустила класс на перемену и с облегчением склонилась над журналом, когда над самым ее ухом раздалось вкрадчивое:

– Вера Ивановна, а у вас все в порядке?

Не было нужды оглядываться. Это, конечно, Баловнев. Странно, что он вообще дождался звонка, а не выступил прямо посреди урока. Во всяком случае, глаз он с нее не спускал, отслеживая каждое движение. Будто готовился к прыжку. Паразит, а не ребенок…

– Да, Алеша, все хорошо, спасибо, – пробормотала Верочка, поглубже задвигая коленки под стол и все так же не поднимая глаз от классного журнала.

– А почему вы плакали? Я же заметил, вы плакали, – укоризненно пробормотал Баловнев.

Еще бы он не заметил! А сколько сочувствия в его вопросе, сколько сострадания, боже правый! Не знай она его как облупленного, непременно купилась бы на его внимание и точно хлюпнула бы носом. Но Алеша выдрессировал ее давно, класса, наверное, с пятого. Да, еще тогда она научилась держать руку на пульсе, когда имела дело с этим мальчиком.

– Соринка в глаз попала, – буркнула Верочка, переворачивая страницу.

– Мне что-то в глаз попало и больно гложет, мои страдания, быть может… – почти шепотом продекламировал несносный Баловнев и очень серьезно, без тени издевки, попросил: – Вера Ивановна, пообещайте мне, пожалуйста, одну вещь.

Ей пришлось поднять на него взгляд, слишком уж проникновенно звучал его голос. Парень явно желал привлечь ее внимание или просто переигрывал.

Верочка оглянулась и пытливо уставилась на Баловнева.

Он все тот же, что и всегда. Высокий, худощавый, с короткой стрижкой и аккуратными ушами, в одном из которых красовалось колечко. Мягкий пушок на щеках и подбородке. Наверное, еще ни разу не брился, зачем-то подумала Верочка и постаралась собраться.

Это мои трудности, сказала она себе и напустила в глаза строгости.

– Алеша, ты опоздаешь на третий урок.

Что ты хотел? – жестко сказала она, ожидая непременной гадости. – О чем хотел попросить меня? Ну, говори же!

Странное дело, его угольно-черные глаза смотрели на нее абсолютно серьезно, без намека на подвох. И вроде даже он покраснел.

– Тут такое дело, Вера Ивановна. – Баловнев переступил с ноги на ногу, шурша пакетом с единственной общей тетрадкой, учебников он принципиально не носил в школу, считая, что ему достаточно своей головы. – Если вдруг у вас будут неприятности какие-нибудь, вы мне скажите?

– Алеша!!! – против воли Верочка заулыбалась.

Будь он другим человеком, она бы потрепала его по щеке и поблагодарила за заботу, но он был тем, кем был. С ним так нельзя. Поэтому она мгновенно скомкала свою улыбку и укоризненно покачала головой.

– Я постараюсь как-нибудь справиться со своими неприятностями сама, – проговорила она, так как Баловнев продолжал топтаться и все не уходил, хотя в класс начали заглядывать восьмиклассники. Их урок русского языка был следующим. – Но, в любом случае, спасибо тебе за заботу.

– Зря вы так, Вера Ивановна, – продолжил настырничать Баловнев, очевидно, припас, стервец, какой-нибудь козырь в рукаве и ждал удобной паузы или фразы, чтобы щелкнуть им ее по носу. Но он снова удивил Верочку, проговорив: – Если вдруг вам будут угрожать, вы мне скажете? Пообещайте!

– Угрожать?! Мне?! Да кто же, господи?! Уж не Самойлова ли за сегодняшнюю двойку? – забыв о порванных колготках, Верочка выбралась из-за стола и повнимательнее присмотрелась к злому гению. – Кто мне может угрожать? О чем ты?

– Я не могу вам ничего сказать, Вера Ивановна. – Баловнев совершенно по-мужски оглядел учительницу с головы до ног и, ничуть ее не удивив, заметил: – У вас колготки на коленке поползли.

– Я знаю, – спокойно парировала она, слегка зардевшись. – Ступай уже, Алеша, через три минуты будет звонок.

– Не уйду, пока не пообещаете, – упорствовал Баловнев, все так же оставаясь серьезным. – Я знаю, вам некому пожаловаться. Вот я и…

– Ну, хорошо, – сдалась она, поняв, что его упорство может сорвать ей следующий урок. – Хорошо, если мне будут угрожать неприятности, я тебе сообщу.

– Спасибо, – заявил Баловнев, отступая к двери. – Только не медлите, пожалуйста, потому что может быть поздно.

Этот диалог если и вывел ее из равновесия, то минут на десять, не больше. Она даже сочла, что обошлась сегодня малой кровью. Через минуту в кабинет вошли восьмиклассники, и еще через две Верочка начала урок.

День как день. Прошел быстро, без суеты и лишней головной боли. Даже дети вели себя достаточно сдержанно, что было странно, учитывая лихорадку грядущих каникул.

В половине четвертого Верочка попрощалась с коллегами и вышла на школьное крыльцо. Солнце тут же обласкало ее бледную кожу на щеках, чуть поиграло на блестящих пуговицах плаща и перепрыгнуло на металлический замок сумки. Было тепло, и приятно пахло набухшими почками.

Сейчас она сядет в «пятнадцатый» автобус. Доедет до своей остановки. Пройдется по магазинам и купит им с Данилкой чего-нибудь вкусненького. Сырокопченой колбаски, например. А что? Имеют полное право отметить наступившие каникулы. Сырокопченой колбасы и красной рыбы, вот! А еще апельсинов и яблок, большущих таких, нереально краснобоких и одуряюще пахнущих карамелью. Они вместе накроют на стол и сядут ужинать вдвоем. Ужинать и ни о чем дурном не думать. У нее завтра уроков не будет, в школу идти не надо. Свой класс – пятый «Б» – она навестила сегодня. Так что можно и разгуляться. Главное, было бы желание.

Только вот желания-то, как ни странно, нет. Совершенно нет желания ни гулять, ни развлекаться, ни в кино идти, ни в гости. Хотя приглашали и туда, и туда. Но ведь не хочется же. Гложет и гложет проклятая тоска. Точит, словно червь. Только удастся ненадолго забыться, тут как тут новое явление. Сегодня, например, их было даже два. Мало ей бывшего мужа лицезреть – холеного и лощеного до блеска. Так еще и макака его нарисовалась – не стереть. Вся ладненькая, аккуратненькая, с высоченным бюстом и пухлогубым сексуальным ртом. Разве ж против такой устоять слабому полу! А уж Геральд слаб, ох и слаб ее Геральд против таких девчонок. Проигрывает всухую на первых минутах первого раунда. Ни-ик-аа… Имя-то какое дурацкое. Ну такое дурацкое, будто макака икает…

Верочка почувствовала, как слезы снова наполняют глаза.

Нельзя о нем думать! Совсем нельзя! А уж видеть и подавно противопоказано. Сколько времени прошло, а она все никак не может успокоиться. Сколько же, правда, прошло времени? Полтора года его кошмарных похождений по бабам – раз. Плюс год, потраченный на развод, – два. И год нового брака – три. Три с половиной года прошло, как над ее любовью надругались, а рана ее все не затягивается. Все кровоточит и кровоточит…

– Верочка, успокойся, – попросила она себя еле слышно, боясь снова расплакаться. – Не об этом сейчас надо думать.

Конечно, не об этом. Каникулы на носу. А это целая неделя безмятежного отдыха. Сна до десяти, а может, и до одиннадцати. И никаких тебе тетрадей, планов, зачетов. Вот о чем стоит подумать, а не о том, что видела его сегодня снова. Об этом и еще о чем-нибудь постороннем. Баловнев вон какие-то неприятности напророчил. Может, что надумал сделать на каникулах? А что! Времени полно свободного. Почему бы его не посвятить тому, чтобы потрепать ей нервы в неформальной обстановке?..

Из-за поворота, прямо из-за угла строительного техникума, показался «пятнадцатый» автобус, и Верочка припустила к остановке.

Она долго топталась у открытых дверей, дожидаясь, пока сойдут студенты. Потом влезла в автобус, решила пробраться к своей любимой задней площадке и тут наткнулась взглядом на знакомый затылок, сразу же резко повернула направо к местам для инвалидов и детей.

Сан Саныч! Только вот встречи с ним ей сегодня для полного счастья не хватает. Все уже случилось – и встреча с бывшим, и наскок Баловнева, – остался только Сан Саныч.

Только не это! Верочка даже глаза зажмурила от возможной перспективы общения со своим участковым инспектором. Если он сейчас ее заметит, если подойдет, она точно на ходу выпрыгнет. Или наговорит ему целую кучу дряни, чтобы он навсегда забыл о ее существовании или счел дурной женщиной. Может, тогда он решится оставить ее в покое и перестанет с ней говорить о проблемах воспитания подрастающего поколения…

Хвала небесам, Сан Саныч ее не заметил! Или заметил, но постеснялся подойти. На него иногда накатывало стеснение, и он ее старательно обходил стороной. Что им двигало в такие моменты, Верочка затруднялась сказать, но умоляла провидение как можно дольше затянуть этот период, чтобы ей не пришлось снова и снова отбиваться от навязчивого участкового.

Глава 3

Он просто ненавидел себя в такие вот моменты. И себя, и ее, да и весь мир тоже ненавидел, наверное. Эта ненависть черной желчью разливалась по венам, всякий раз отравляя ему жизнь и напоминая о том, какой он никудышный.

И сразу виделся он себе не молодым мужиком тридцати пяти лет всего лишь. Разве это возраст для мужика-то! Не обеспеченным жилплощадью и средствами: все ж таки однокомнатная квартира в центре города – это не пустое место; да и три зарплаты в месяц, в общей сумме что-то около двадцати тысяч, – это тоже повыше минимального прожиточного уровня. А виделся он себе в такие минуты несостоявшимся неудачником. Отвратительным, жалким, пустым неудачником. И намечающаяся плешинка на макушке сразу разрасталась в размерах. И мышцы дряхлели просто на глазах. И лицо казалось настолько заурядным, что любой преступник со щита «Их разыскивает милиция» в сравнении с ним смотрелся красавцем. Благоустроенная квартира тут же превращалась в неухоженную холостяцкую берлогу. А заработок… смешно сказать! Его заработок и приработок едва дотягивали до планки пособия по безработице.

И вот тогда Сан Санычу мгновенно хотелось умереть или, на худой конец, спрятаться куда-нибудь. Чтобы его никто не видел и чтобы он сам себя не видел.

Он мчался домой. Запирал квартиру на оба замка и для верности накидывал цепочку. Отключал телефон и сворачивался клубком на диване, спрятав ноющую от мыслей голову под подушку. В такие минуты ему было почти физически больно от ненависти к самому себе, и он выл в ту самую подушку, которой накрывал лицо. Иногда удавалось забыться тяжелым сном, но легче от этого не становилось. Потому что во сне к нему являлись злые демоны и рвали его душу и сердце в клочья, утробно хохоча и завывая: «Ты убил их, сука! Это ты виноват!.. Их кровь на твоих руках!!! Что ты скажешь их детям???»

Он не знал, что им сказать, потому что все эти десять лет считал себя невиновным. И крови ничьей на своих руках не ощущал, а уж тем более вины за чью-то смерть. Только… Только доказать он этого не сумел. Тогда не сумел, а теперь было уже поздно. У него были какие-то слова, тогда, десять лет назад. Слова, возражения, доказательства даже какие-то имелись, но вся беда состояла в том, что его никто не слушал. Никто не захотел его выслушать, отстранив, задвинув в угол и тем самым скомкав его жизнь, его карьеру, его мечты о погонах, уважении и простом человеческом счастье. И счастье прошло мимо. И не просто прошло, а проскакало, припустив в галоп. Его бросила девушка, на которой он собирался жениться. От него шарахались при встрече друзья, а если и не шарахались, то, вымученно улыбнувшись, спешили проститься. Даже родители перестали звать его на выходные и праздники, все больше справляясь о здоровье по телефону. Он остался один. Совершенно и безнадежно один. Все бродячие кошки и коты сбегали от него через неделю-другую, а попугай сдох через месяц, застряв в переплете клетки. За это, кстати, он себя тоже ненавидел.

А потом в его жизни появилась женщина. Нет, две женщины, а если точнее, то целых три, которые немного изменили его жизнь. Он слегка приосанился, зауважал себя и даже позволил надеяться на что-то. Но вся беда заключалась в том, что одна из этих трех совершенно не подозревала о переменах в его жизни и продолжала сторониться его и при каждом удобном случае старалась исчезнуть из поля зрения, как вот сейчас…

Сан Саныч Назаров печально смотрел из окна уходящего автобуса вслед удаляющейся Верочке, отмечая про себя, что сегодня она выглядит печальнее, чем обычно. Может, из-за колготок? Когда она поднималась на автобусную подножку, он успел заметить дырку на ее колене. Да нет, вряд ли. Вера Ивановна Хитц не настолько примитивна, чтобы печалиться из-за пары недорогих колготок. Тут что-то другое. Что-то более серьезное…

От собственных мыслей Назарову сделалось тревожно. Почему?.. Вот почему он не рядом с ней?! Он же должен быть рядом, чтобы опекать, защищать и хотя бы просто надеяться. Ему же ничего от нее не нужно, кроме… кроме благосклонности. А Вера Ивановна не была к нему благосклонна, она была с ним вежлива и холодна. Порой чрезвычайно холодна. И вот когда это «чрезвычайно» приключалось, он особенно остро чувствовал свою никчемность.

– У тебя, старик, ни на чем не основанный комплекс вины, – объяснил ему как-то школьный приятель, единственный, кто остался с ним из прежней его жизни. – Тебе надо от него избавляться.

Легко сказать «избавляться»! Как???

– Нужно не держать этот комплекс в себе, а говорить с кем-нибудь о нем, – умничал все тот же бывший одноклассник. – И говорить как можно чаще.

О том, что Назарову не с кем было разговаривать не только об этом, а вообще обо всем, его приятель не подозревал. Он появлялся в стране наездами раз в два-три года, давал дельные советы и, не подкрепляя их помощью, опять уезжал.

И Сан Санычу ничего не оставалось делать, как снова страдать и мучиться ожиданием. Зимой еще было ничего. Рано темнело. На улице было холодно. Рабочие будни тянулись уныло, и домой хотелось просто от необходимости согреться и лечь спать. Но сейчас… Сейчас, когда весна в полном разгаре, когда стены квартиры не просто угнетают, а давят, мешают думать, а то и просто дышать, Назаров испытывал какое-то странное, просто юношеское томление. Был бы рядом приятель, он бы мгновенно все списал на гормональный выброс, но его рядом не было, и потому Сан Саныч не собирался давать своему чувству такого примитивного объяснения. Все было более серьезно. Жаль только, что Вера Ивановна не хотела этого понимать…

Глава 4

Геральд Всеволодович Хитц только что отпустил начальников цехов после затянувшегося еженедельного совещания и сидел теперь, тупо разглядывая потухший монитор компьютера. Итоги за неделю не могли не радовать. Все шло по плану, никакого нарушения сроков, срыва плановых заданий или просроченных отгрузок. Все, как всегда, слаженно, споро и прибыльно. Пять лет назад, ухватившись за идею производства пищевых полуфабрикатов, он и представить себе не мог, что дело так быстро пойдет в гору. А оно не просто пошло, оно поперло, взлетело. Производственные мощности разрастались, товарооборот тоже, ну а вместе с ними и прибыль соответственно.

Геральд поменял машину, потом квартиру, а потом и жену. Все прежнее вдруг сделалось ему маловато и здорово действовало на нервы, как старые тесные ботинки. И он поспешил от всего этого избавиться. Поспешил…

Может, и правда поспешил? Может, стоило повременить, подождать… Может, она бы изменилась – его несовременная, сдержанная на эмоции жена. Привыкла бы к его деньгам и к роскоши и со временем начала бы испытывать во всем этом потребность. И жили бы они, как жили, все втроем. И Данилка бы не сопел сердито в телефонную трубку, когда отец в очередной раз переносил их ежемесячное свидание. В этом месяце снова ничего не получится. Время, отведенное на встречу, будет потрачено на отдых с молодой женой в Ницце. А он ведь хотел взять сына с собой! Видит бог, хотел! А Вера не разрешила. Ну что за сука баба!!!

– Сука! – зло прошипел Геральд своему всклокоченному отражению в черном зеве монитора. – Сука!!!

Никогда не мог себе представить Геральд, что будет так ее ненавидеть. Остро, люто и навсегда. Ненавидел ее целомудренную красоту, ее незыблемую верность и непоколебимое самоотречение. Ох, как он все это в ней ненавидел!

Длинные гладкие волосы почти льняного оттенка… Такие густые, что автоматические заколки летели одна за одной, не в силах их удержать. И тогда она придумала убирать их в дурацкий пучок, закалывая шпильками! Открывала высокий лоб и длинную шею, зачесывала волосы с висков и затягивала их в тугую загогулину. Ну, кто так сейчас причесывается? Кто, кроме нее?!

А что она делала с глазами… Изумительные по форме и цвету глаза Вера ухитрялась оттенять дешевой косметикой, совершенно искренне недоумевая, почему она должна тратиться на дорогую, если ее каждый вечер нужно смывать. И ее совершенно необыкновенные бирюзовые глаза просто терялись за слоем идиотской малярной краски. Губы… Губы она вообще не красила. Раньше он считал, что в этом совсем нет нужды, он мог ее поцеловать в любой момент без боязни накушаться помады. Потом это стало его раздражать. Ну нельзя же быть такой тривиальной! Ну надо же хотя бы как-то выделяться из серой толпы.

Вера считала, что не надо. Не надо краситься, красиво укладывать волосы, красиво одеваться, чтобы подчеркнуть достоинства фигуры…

Вспомнив о ее фигуре, Геральд снова заскрипел зубами.

Данных, подобных Веркиным, он в природе не встречал. Видел пару раз на подиуме у высокооплачиваемых моделей, и все. В реальной жизни такого полного пакета ему больше не встретилось. Всякий раз что-то было да не так. У одной ноги чуть полноваты, у другой талия подкачала, у третьей грудь не мешало бы приподнять. Даже его теперешней жене пришлось лечь под скальпель, чтобы достичь того, что Верке досталось за здорово живешь.

У Верки ноги росли, как принято теперь говорить, от ушей. И были такой совершенной формы, что ей вообще стоило ходить без юбок. Она же носила рясы. Длинные, бесформенные одношовные рясы, которые назвать юбками у него не поворачивался язык.

Ее талию Геральд обхватывал ладонями даже после того, как родился Данилка. Упругий плоский живот с крохотной родинкой слева от пупка. Красивые руки с изящными ладошками. И грудь… Геральд глубоко вздохнул и тяжело, с присвистом выдохнул. Такой груди не было больше ни у кого. Ника свою дважды корректировала, пока достигла формы, понравившейся ему. Верке этого не требовалось. Ей вообще ничего не требовалось, кроме одного: облачить свое совершенное тело в одежду, которая бы ей подходила.

Она этого не делала никогда и не хотела понимать и принимать его претензий. Он боролся. Во всяком случае, пытался это делать. Ничего не вышло. Она убирала в дальний ящик дорогие модные тряпки, которые он покупал ей, снова влезая в чудовищные по форме сарафаны и свитера.

Это тоже была одна из причин его лютой ненависти.

А еще Геральд ненавидел Верку за ее понимание. Ох, как омерзительно ему было ее молчаливое понимание! Она же обо всем буквально догадывалась. Но его ночным отлучкам, и следам от губной помады на рубашках, и даже синякам на его шее находила какое-то объяснение. Ни разу за прожитые годы она не закатила ему скандала. Не предъявила счета за свои слезы и бессонные ночи. Не вцепилась в волосы и не расцарапала лицо. Не то чтобы он испытывал потребность в подобной экзотике, но самолюбие-то у нее должно было быть! А его не было, самолюбия! Оно у нее напрочь отсутствовало. Потому и стыдно ей было красиво наряжаться и ходить в дорогих тряпках на уроки в школу, где не все дети досыта кушали. Да и на фоне своих затрапезных коллег не хотелось ей блистать. Скромная, мать ее… Эта самая скромность ее и сгубила.

– Доскромничалась, сука! – зло прошипел Геральд, переломив пополам простой карандаш.

Под правым ребром тут же неприятно заныло, и в горле заскребла изнуряющая изжога. Все, начинается. Теперь будет печь до тех пор, пока он не разведет в стакане омерзительный на вкус порошок и не уляжется правым боком на грелку.

Верка как-то быстро с этой его хворью справлялась. Какую-то травку насует в термос, зальет кипятком на ночь, а утром добавит в чай. И никаких тебе болячек, даже если приходилось и понервничать. И еще она готовила потрясающую овсянку ему на завтрак. Что-то такое взбивала, перемешивала, кипятила, засыпала, потом накрывала кастрюльку сложенным вчетверо полотенцем и через десять минут его кормила. Ничего подобного он больше нигде не пробовал. В этом, кстати, ему тоже виделась причина его иссушающей ненависти. Все-то она понимала, всем-то обладала, со всем справлялась. Только вот с ним не сумела справиться! Не-су-ме-ла! Он взял, да и вышел из-под контроля, как разбушевавшаяся стихия. Из-под контроля ее всепрощения и всепонимания. Он просто ушел от нее раз и навсегда. А потом женился на молодой и резвой, словно необъезженная лошадка, Нике.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Поделиться ссылкой на выделенное