Галина Романова.

Соперница с обложки

(страница 3 из 20)

скачать книгу бесплатно

И за что было ее после этого любить?! За что?!

И про Аллу еще очень хотелось бы Лозовскому ей рассказать. Открыть мамины глазки пошире. Лишить каких бы то ни было иллюзий относительно любимой доченьки. И рассказать ей и про шашни дочкины, и про преступные замыслы, и…

И добить ее тем, что поведать, как не раз сравнивал их: мать и дочь. И как находил во многом превосходство второй над первой.

– Кто рассказал дочери?

Так, голос сделался бесцветным, по признакам – жди беды.

– А я откуда знаю! – Ярослав стойко выдержал ее выедающий душу взгляд, потому что хотя бы здесь был перед ней честен. – Я не говорил, если ты это имеешь в виду!

– Я хочу знать: кто?! Кто рассказал моей дочери о нашем с тобой романе?!

Теперь голос Марианны Волиной звенел от гнева и обиды. Попадись сейчас ей под руку тот, кто выболтал Алке про их роман, от него бы даже кучки пепла не осталось.

Ярослав, конечно, догадывался, что без Тамары здесь не обошлось, но знать наверняка – не знал, потому и помалкивал. Вдруг человек невиновен, зачем тогда его сдавать?!

– Марианна, я не знаю.

Ярослав потянулся к ее сигаретной пачке. Раз уж она начала дымить, ему тоже можно. Это всегда служило ему позволительным сигналом. Сегодняшний день, хотя он и был для него особенным, исключением не являлся.

– Тебе нужно спросить у нее самой, только и всего. – Он по ее примеру занавесился от нее дымом.

– Только и всего?! – с глубокой иронией переспросила она и вдруг начала расстегивать плащ.

Лозовский забеспокоился. Он же предупредил ее по телефону, что надолго с ней остаться не может, что им нужно встретиться только для разговора. Чего она тогда расстегивается?

Он не будет с ней…

Он не станет ее…

Хватит уже! Он решился! И именно сегодня обо всем ей скажет!

– Стыдобища какая. – Она ткнула сигарету в пепельницу, с усталой грациозностью потерла виски и вдруг, пару раз качнув головой, улыбнулась. – А может, оно и к лучшему, а, Ярик?

– Что к лучшему?

Он едва дымом не поперхнулся, поняв, куда она клонит.

– Ну, то, что Алла знает про нас с тобой. Может, оно и к лучшему, говорю, а? – Ее длинные изящные пальцы, которые порой напоминали ему хищные инопланетные щупальца, потянулись к его коленке. – Не придется долго и нудно с ней объясняться. А я так этого боялась… Даже хорошо, что так!.. А то я все переживала, глупая! Что скажешь?

– Что? – прикинулся Лозовский непонимающим.

Приходилось теперь снова валять ваньку, раз упустил прекрасную возможность ошарашить ее своим решением прямо с порога.

Сначала пропустил ее прибытие, и она застала его врасплох, когда он откровенничал вслух с самим собой. Потом упустил возможность вставить хотя бы слово. И под занавес профукал решимость, которая пригнала его сюда сегодня. Хотел ведь топать ногами, кричать, метать громы и молнии, а в результате приходится давиться дымом ее противных дамских сигарет и изображать непонимание.

Трус! Отвратительный, поганый трус!

И что теперь? Снова к ней в кровать? Но он же дал слово! Он же обещал! Он самому себе поклялся быть верным, и что теперь-то?!

– Что ты заладил: что, что?

Марианна встала с кресла, обогнула низкий татарский столик, разделяющий их.

Подошла к Ярославу и, опустившись на подлокотник его кресла, обхватила его голову руками, тут же прижав к своей груди. И зашептала, зашептала привычным сбивающимся неразборчивым шепотом:

– Мне не нужно будет ей объяснять, почему ее мама вдруг решила выйти замуж за молодого мужчину… Что она не сошла с ума. Что это у нее уже давно и на всю оставшуюся…

– Что на всю оставшуюся?

Лозовский еле выбрался из кресла. Едва не вывернув шею, еле высвободил голову. У него только что ноги не отнялись, когда он услыхал про замужество. Все остальное тут же окаменело и ухнуло куда-то, а вот ноги способности двигаться не утратили.

– Что на всю оставшуюся жизнь, Марианна?! – вдруг заорал он, наткнувшись взглядом на ее растерянность, перед которой был когда-то слаб. – Что на всю оставшуюся жизнь?!

– Не кричи, – попросила она мягко.

Тут же часто-часто заморгала, сразу сделавшись милой и невзрослой. Попыталась что-то сказать еще, но губы ее вдруг вспухли и задрожали.

Ясно! Она собирается плакать!

Лозовский едва не застонал вслух.

Это был провал! Это был полный провал его сегодняшнего предприятия! Он ведь вызвал ее сюда, чтобы расстаться с ней навсегда! Раз и навсегда расстаться! И даже заявление на увольнение уже написал, и оно лежит в кармане его куртки, свернутое аккуратно его собственными руками.

Он хотел орать, бесноваться. И хотел, чтобы и она орала и бесновалась так же. И чтобы они кружили по этой огромной комнате и их гнев делал пропасть между ними все глубже и глубже. И чтобы они потом никогда уже не смогли друг до друга дотянуться. Никогда!!!

А она, черт побери, плакать собралась! Что вот теперь ему делать, что?!

Он же был слаб перед женскими слезами вообще, а перед ее – особенно. Он не мог их видеть – ее слезы. Почему? Да потому что ее слезы были противоестественны. Они совершенно не вязались с ее обликом, с представлением о ней как о личности. Они были как непонятно откуда взявшиеся стигматы на твоем собственном теле. Ее слезы пугали, они парализовывали его волю.

Он все еще был слаб перед ее слезами, перед проявлением ее слабости, перед ней самой.

Он проиграл, да?

Лозовский отвернулся, уставившись в окно, хотя там давно ничего уже не было видно, смеркалось. Сунул руки в карманы штанов, сцепил кулаки и зажмурился, загадав: вот если она сейчас вдруг продолжит плакать и будет жалостливо просить его не оставлять ее, то он ничего ей не скажет. Сегодня не скажет. Завтра тогда или послезавтра. А вот если она начнет на него давить… Начнет снова уничтожать его волю, опять, как и прежде, вцепится в его горло, тогда он…

– Что это было?

Он резко дернулся, оборачиваясь. Он ведь не ошибся, только что хлопнула, очень громко хлопнула входная дверь. Что это было?! У них гости?!

Кресло, на котором пару минут назад начинала плакать Марианна, оказалось пустым. Мягкая кожа подлокотника нежного оливкового цвета все еще хранила абрис ее на нем присутствия, а самой Марианны уже не было.

– Удрала, сука! – застонал Лозовский и громко выругался.

Она снова его переиграла. Она, безошибочно все угадав, снова его переиграла. Она просто не дала ему возможности закончить все именно сегодня, когда сама она оказалась неподготовленной и оттого слабой. Сегодня она решила взять тайм-аут, а вот завтра…

Но ведь завтра может быть уже поздно! Поздно для него, для тех отношений, которые у него зародились с…

Никому он не скажет – с кем. Это теперь уже его тайна, которую он станет бережно хранить от чужого дурного глаза и от возможной мести Марианны. Пока его взрослая любовница не переболеет свое поражение, пока не успокоится, он будет скрывать ото всех и прежде всего от нее свое неожиданное счастье.

Ярослав взял в руки пепельницу, в которой пускала скудную струйку дыма не погашенная Марианной сигарета. Прошел в кухню, залил окурки водой из-под крана, вывалил потом все в мусорное ведро, ополоснул пепельницу. Окинул прощальным взглядом сверкающие зеркальные стеллажи с дорогой посудой и техникой и пошел одеваться в прихожую.

Он больше не вернется сюда никогда. Ни сюда, ни в любое другое место, которых за два года их с Марианной романа набралось десятки. Он теперь свободен.

Ярослав слегка двинул зеркальную створку шкафа в прихожей, и она послушно уплыла вправо. Достал куртку, оделся перед второй створкой, поленившись задвинуть первую. Повернулся к двери и едва не присел, нарвавшись взглядом на другое зеркало, которое висело над телефонным столиком.

«Тебя не заберет никто!» – было написано по диагонали любимой губной помадой Марианны.

– Что все это… – пробормотал Лозовский, подходя к телефонному столику ближе и снова и снова перечитывая бледно-лиловую надпись. – Что она этим…

Он даже договорить не успел, когда все понял. Все же яснее ясного. Она станет держать его подле себя ровно столько, сколько посчитает нужным. И она это сделает. И он даже знает, как именно она это сделает.

Нет, она не станет давить на него, вспоминая его гадкие жизненные промахи, попахивающие уголовной статьей. Это грубо. И он мог всерьез обидеться, взбрыкнуть, мог перестать залезать к ней под одеяло, в конце концов. Нет, этого Марианна делать на сей раз не станет. Она теперь нашла в нем новую кнопку для своих подлых манипуляций.

Она найдет ту единственную, которую он пытается теперь ото всех спрятать. Она ее непременно найдет и…

– Черта с два у тебя это получится, Марианна! – забормотал Ярослав, лихорадочно застегиваясь. – На этот раз тебе не удастся меня опередить! Я разгадал твой замысел, и я буду первым…

Глава 4

– Тамарка, он решил меня бросить, понимаешь!

Даже во хмелю ее глаза были злыми и безжалостными, отметила тут же про себя Тамара, снова заглянув на дно опорожненного подругой стакана. Быстро ухватилась за отпотевший ствол водочной бутылки и щедро плеснула из нее в стакан Марианны.

– Подумаешь, – подергала она полными могучими плечами. – Нас всех бросают, и что теперь!

– Меня! – Марианна неуверенным движением потыкала указательным пальцем себя в грудь. – Не кого-нибудь, а меня!!! Меня – Марианну Степановну Волину, Тамарка, он решил бросить! Пацан! Грязный ублюдок! Я его… Я его ведь на помойке подобрала!..

Тамара опустила голову, чтобы не выдать откровенного злорадства, но Марианна даже пьяная оставалась Марианной.

– Радуешься, стерва? – догадалась она и ухмыльнулась глумливо: – А чему радуешься-то? Меня хоть два года, да любили! Молодое, горячее тело принадлежало мне, понятно! А тебе?.. Тебе что принадлежит? Эта грязная квартирка? Этот захлюстанный халат? Почему так грязно, Тамарка? Почему у тебя всегда так все грязно?! Все вокруг тебя покрыто грязью, все! Каждое твое слово, каждое твое действие, каждая вещь, к которой ты прикасаешься, тут же превращается в грязь! Гадкая ты, Тамарка!

– А ты? – сквозь стиснутые зубы осмелилась спросить Тамара, стараясь не смотреть на Марианну, завалившуюся к ней на ночь глядя вдрызг пьяной. – Ты не гадкая, Маринка? Ты хорошая, чистая, благородная, да?

– Да! – Ее голова мотнулась, ударяясь подбородком о грудь. – Я хорошая. Я тебе с жильем помогла? Помогла. Должность тебе устроила? Устроила, хотя ты ни черта не варишь башкой и работать совершенно не хочешь. Все перешептываются, все откровенно смеются за твоей спиной над твоими ляпами, а ты…

– Пошла вон!

Господи, как же это она осмелилась-то, а? Как осмелилась за столько лет впервые указать на дверь этой гадине?! И что теперь? Что теперь она с ней сделает?

Можно погадать, конечно, было бы желание, а времени предостаточно. Убираться, судя по всему, гостья не собирается. Слышать никого кроме себя не слышит. Так что можно погадать, пока та выпивает и гоняет вилкой по тарелке скользкие грибки. Ах, не знала, что зайдет, а то бы поганок впрок наготовила…

Ладно, что там выходит?

Из квартиры выгнать Марианна ее не сможет, это однозначно. Договор купли-продажи давно оформлен на нее – Тамару. Год назад оформили, хотя до этого пришлось пару лет пожить в этом скворечнике на птичьих правах. Это ее так Волина к проявлению собственного благородства подготавливала. Сравнивай, мол, как было раньше, а как теперь.

Уволит или понизит в должности? Тоже вряд ли, потому что Тамарка, может, и тупая в бухучете этом гребаном, но верная и честная. Ни копейки никогда не украдет и никому другому не позволит.

А чем еще может отомстить ей Марианна за то, что на дверь ей указала?

Да ничем, потому что у нее больше ничего и ценного-то нет.

– А я не пойду никуда, Тамар, – вдруг совершенно трезвым голосом отозвалась на ее выпад Волина. – Потому что мне некуда идти.

– Да ладно! У тебя квартир выкупленных по городу с дюжину! – Тамара, не выдержав, отобрала у нее вилку, нацепила не нее опенок и сунула Марианне в рот, добавив крохотный кусочек хлеба. – Закусывай, что ли, Марин! Срубишься сейчас, что мне с тобой делать потом?

– А я спать у тебя останусь, – выпятив нижнюю губу, обрадовала ее гостья. – Мне идти некуда и не к кому. Меня же никто не ждет, Тамарка! Никто, понимаешь!!! Нет, ты не понимаешь…

– Почему же? – Тамара со вздохом подперла полную щеку здоровенным кулаком. – Меня вон тоже никто не ждет. Я к этому привыкла.

– Да не путай ты божий дар с яичницей! – прикрикнула с досадой Марианна и отработанным до автоматизма начальственным жестом хлопнула ладонью по столу. – Это все разные вещи, пойми! Ты всю свою жизнь одна была! Тебя никто никогда не ждал, а меня… Меня-то ждали в свое время, понимаешь! Пашка долго ждал, пока я выучусь, пока на ноги встану.

– Ага! – перебила ее со злостью Тамара. – А потом ты эти самые ноги, на которые твердо встала, и вытерла об него.

– Неправда! – с жалобной грустью отозвалась Волина и всхлипнула: – Я его любила!

– Да ладно врать-то, Марин. Сейчас-то хоть не ври, когда его уже давно в живых нет. Любила она его! А умеешь ты любить-то?! Кого-нибудь когда-нибудь любила безрассудно?

– А как это? – Марианна замотала головой, пытаясь разогнать хмельное облако, застилающее ей глаза. – А как это – безрассудно? Все вот твердят об этом день и ночь, а никто ни разу не объяснил мне… Как это любить безрассудно, Тамара? Как?! Забыть обо всем? Забить на все? Все бросить к чертям собачьим и сунуть голову в петлю, так, что ли?

– Почему же в петлю? Обычно говорят, в омут.

– Это не одно и то же? Что там, что там погибель, Тамара. Разницы нет! Что в петле, что в омуте – от безрассудной любви погибель. Вот и… – Она вдруг встрепенулась, отряхнула шелковую белоснежную блузку от хлебных крошек и окинула взглядом стол: – А почему ты мне одни грибы с колбасой на закуску выставила? Что, покушать больше нечего?

– Почему нечего? И щи есть из квашеной капусты, и котлеты с макаронами. – Тамара ухмыльнулась, наблюдая за подругой. – Только ведь ты благородная теперь у нас стала, разве станешь щи хлебать со школьной подругой.

– А ты знаешь, стану. – Марианна встала и, покачиваясь, добрела до большого хромированного холодильника, распахнула его, заглянула внутрь. – О, котлетки, здорово! Давай, Тамар, пожрем, что ли… Так достала меня правильная здоровая пища, так угнетает подсчет калорий. А чего ради? Наливай щи, Тамарка…

Марианна съела огромную тарелку щей из квашеной капусты, которую Тамаре поставляла из деревни матушка, она засаливала ее в огромной дубовой кадке по старинному рецепту, доставшемуся от прабабки. Потом еще две котлеты, ломоть хлеба с горчицей, а потом запросила кофе.

– Что-то меня колотит, – пожаловалась она спустя полчаса, когда выпила залпом две чашки крепчайшего кофе. – Может, заболеваю?

– Твоя болезнь называется отходняк, подруга, – хмыкнула Тамара, сгребая со стола пустые тарелки и загружая их в раковину. – Небось забыла, когда в последний раз водку-то пила?

– Да… Забыла…

– Вот теперь и вспомнила. А что касается Лозовского, вот что я тебе скажу… – Тамара обернулась к Марианне от раковины, подперла округлые бока. – Отпусти ты его, Марин.

– Ни за что! – отшатнулась к стене Волина, будто Тамара ее ударила. – Чтобы я его отдала какой-нибудь молоденькой сучке!!! Я его создала… Я его вылепила! Я сделала из него мужчину…

– Не ты, а родители, между прочим, – напомнила Тамара.

– Родители! – презрительно фыркнула Марианна. – Они только и смогли, что дать ему образование. А дальше что? Ни работы, ни жилья, ни денег, ничего же у него не было, у красавчика нашего. А я…

– Но это же не могло и не может продолжаться вечно, Марина. – Тамара, собравшаяся вымыть посуду, с раздражением шлепнула по крану, перекрывая воду. – Ты что же, всерьез полагала, что вы поженитесь, станете детей рожать?

– Какие дети, о чем ты? И при чем тут вообще дети? У меня есть Алка вообще-то.

– Но у Ярослава-то нет. Ему-то жить как? Аллочкой твоей наслаждаться, так он и так… – брякнула Тамара и тут же прикусила язык.

Господи! Она проговорилась! Она только что самым бесстыдным образом выдала чужую тайну, хотя сотни раз давала себе зарок не совать нос в чужие секреты. И так всем на свете сплетням, гуляющим по длинным коридорам «Октавы», приписывают ее авторство. А она ведь молчит! Всегда молчит! Слушать – да, слушает. Слушает, на ус мотает. Но чтобы языком молоть в курилке или туалете…

Нет, этого она себе никогда не позволяла. Возложила судьба на нее повинность играть роль верной дворняжки Маринкиной, она ее и играла. И никогда не провоцировала опасных разговоров в своем присутствии. А тут вот взяла и проговорилась насчет Лозовского и Маринкиной дочери.

Что же делать-то теперь?! Как выпутаться? Может, Маринка мимо ушей пропустила спьяну-то? Может, после щей ее и котлет с дремотой борется и не поняла, что она только что…

Но нет! Марианна Волина уловила все молниеносно. И даже повторять не заставила. И вопросов лишних наводящих задавать не стала. Она просто привстала с табуретки, нависла над столом, упершись в него кулаками. Ну, прямо точь-в-точь как на совещаниях, когда разнос кому-то устраивала. И прошипела гремучей ядовитой змеей:

– Ты и об этом знала?! Кто еще?!

– Не знаю. Я за всех отвечать не собираюсь, – забормотала Тамара.

Схватила тут же кухонное полотенце и начала мусолить им по чистой столешнице, окаймляющей раковину. Смотреть в остекленевшие глаза Марианны было выше ее сил.

Вот навязалась еще ей на голову на сон грядущий! Приперлась, ждали ее!

Она бы сейчас искупалась, покидала грязные шмотки в машинку, загрузила бы стирку и пошла бы спать. Перед этим можно было бы в телевизор потаращиться, какой-нибудь сериал посмотреть можно было бы. И помечтать под него и о собственном неожиданном счастье, которое все никак ее не отыщет.

Надо же, как ловко уязвила ее, змеища! Сказала, что никто и никогда не ждал Тамару. А ведь и в самом деле никто и никогда не ждал. Был один командированный. Так его она все больше ждала, а не наоборот. Водки покупала, икры, семги пожирнее. И ждала, ждала, когда он подкатит под ее окна на своем длинномере. Когда войдет в ее квартиру, насквозь провонявший солярой, ждала. Когда потом отмоется, фыркая и брызгаясь в ее ванной почти с час. Потом ждала, когда он насытится ее щедрым угощением. Потом…

Потом, кстати, не всегда получалось. Все зависело от дозы выпитого. Если командированный, которого звали Виктор, перебирал, то мог вырубиться еще до того момента, как голова его касалась подушки. А если все же контролировал дозировку, то милостиво позволял потом себя любить.

Что, собственно, Тамара и делала, становясь в такие ночи очень жгучей и ненасытной.

Потом она его провожала и потом снова ждала.

Она ждала, ее – никто и никогда. Здесь Марианна была права, тут с ней не поспоришь.

Она, собственно, всегда оказывалась права. Всегда! Знала о людях, с которыми ей приходилось общаться, практически все. Все знала об их привычках, об их слабостях, пороках. Потому и бить ей удавалось всегда без промаха, точно в цель, по самым уязвимым местам.

Тамара десятки раз представляла себе, как ее школьная подруга в собственном виртуальном тире жирным черным маркером наносит на макет очередной жертвы ее самые уязвимые точки, а потом долбит по ним без промаха. Долбит и долбит, долбит и долбит, пока не сломит волю, не сломает хребет, не подчинит себе полностью.

Мерзкая жестокая сука! Как только ее земля до сих пор носит!..

– Понятно, – процедила сквозь стиснутые зубы Марианна, оттолкнула ногой табуретку и заходила по кухне, похрустывая пальцами.

Тамара инстинктивно втянула голову в плечи.

Когда Марианна Степановна Волина так вот хрустит суставами пальцев, жди скорой расправы. Значит, уже пошел процесс в ее незримом тире. Значит, уже наносятся жирные точки на тело и душу очередной жертвы.

Кто только вот ею станет на этот раз?! Алла, посмевшая выкрасть из материнской постели любовника? Лозовский, который уже одним тем смертельно виноват, что не отказал ни одной, ни другой. Он-то, Тамара была уверена, не был инициатором ни в тех, ни в других отношениях. Не посмел бы он никогда посягнуть.

Они! Все они! Эти две злобные коварные суки: мать и дочь. Которые мстят друг другу всю свою жизнь, сами не зная за что.

А может, она теперь Тамару решит наказать?! За то, что вовремя не сигнализировала. За то, что промолчала и наверняка тайно злорадствовала.

– Где они встречались? – Суставный хруст прекратился, Марианна встала перед своей школьной подругой и впилась ей в душу пронзительно-ледяным взглядом. – Не смей мне врать, что не знаешь!

– Я не… – Тамара замотала головой.

– Не смей, слышишь!!! – не выговорила, а просвистела ей в лицо Марианна, и тут же ее жесткие пальцы легли Тамаре на горло. – Медленно говори, обдуманно: где они встречались и как часто? Ну!!! Говори, или я уничтожу тебя, гадина!!!

А она могла ее уничтожить. Запросто могла. Пошутила же однажды, исправив в десяти местах ее годовой отчет так, что с Тамаркиной непрофессиональной небрежностью ее под статью могли подвести. Что, как только Тамара ей надоест, она так и сделает.

В тюрьму Тамара не хотела – это точно. Но и Алку выдать с Лозовским тоже не могла. И не выдать не могла…

– Как часто, не знаю. Но встречались всегда в твоей квартире на Соловьевой улице.

Это не ее голос только что выдал чужой секрет. Это и не голос был даже. Это было дребезжание старой чайной ложки в пустом граненом стакане, забытом зазевавшимся пассажиром на столике в поезде. Она не узнавала звуков, исторгаемых ее горлом. И не узнавала Марианну.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Поделиться ссылкой на выделенное