Галина Романова.

Счастье по собственному желанию

(страница 4 из 22)

скачать книгу бесплатно

И Татьяна ушла от нее, не повернувшись ни разу. А потом вдруг вечером позвонила. Люба только успела выйти из ванны, где отмокала от трудовых будней и неприятных откровений.

– Слышь, Любка, – визгливо начала Татьяна заплетающимся языком. – Ты бы сказала этому хмырю…

– Это которому? – конечно, она поняла, о ком ведется речь, но проще было прикинуться непонимающей.

– Тому, что теперь у нас на заводе всем заправляет. Богдан, мать его, Владимирович! В гроб бы его душу мать!.. – Татьяна добавила еще пару непечатных предложений. – Он же нам что обещал?

– Что? – Люба опустилась в кресло, стянула с головы полотенце и зло отшвырнула его на столик слева от себя.

– Что мы теперь заживем. Что долгов по зарплате не станет. Что жалованье нам прибавит. А что на деле?! На деле стало еще хуже, чем было! Была горстка своих кровопивцев, теперь еще и этот!.. Жрать он любит в элитном ресторане. Спать в люксе. Баб ему тоже первоклассных поставляют, и не бесплатно, уж поверь! А зарплата наша где?! А?! В Караганде?! А мне вот детей нечем кормить. Что ты на это скажешь?!

Сказать Любе было нечего. Она могла подписаться под каждым словом подвыпившей Татьяны. И отчаяние ее понимала, как никто. И злость. Только вот помочь ничем не могла. Разве что свою зарплату ей отдать. Она-то к ней ни разу так и не притронулась. Так и лежали один на другом два теперь уже конверта на полке в шкафу меж постельными комплектами…

– А Тимоха злится и на меня орет. Я его работу искать посылаю, а он на меня орет. Говорит, воровать – не обучен. Обучен, говорит, только этих воров брать с поличным. Он же у меня кто? Он же у меня «минцанер» поганый. Честный и правильный. Он мзду не берет! Ему за державу обидно! Ладно, Любка, пошла ты…

И Татьяна бросила трубку.

Люба задумалась.

У Савельевых очередной скандал на почве материальной недостаточности. Либо Таньке ее новое платье так понравилось, жаль, объяснить ей не успела, что мать прислала посылку с обновками на прошлой неделе. Либо кто-то из соседей чем-то обзавелся. Таньку, понятное дело, закусила зависть. Такое бывало и прежде. Она выпила и закатила Тимохе истерику.

Ох, и жалко же его! Ну, такой хороший парень, такой хороший, а достался завистливой истеричке. А когда-то пытался за ней – Любой – ухаживать. И даже делал несмелые попытки поцеловать ее у подъезда. Но появился Ким, и Тимоха отступил в сторону. Позвонить ему, что ли? Тысячу лет не пересекались. Все опять из-за чего? Из-за Танькиной истеричности…

– Алло, Тимоша, ты? – она узнала его сразу, и обрадовалась вдруг, и сразу поняла, что очень соскучилась по его глуховатому прокуренному тенору. – Привет, это Люба.

– Это ты, Закатова?! Вот это сюрприз. Чего это ты так поздно звонишь мне? Да еще на работу! Случилось что-нибудь? Не твой благоверный…

– Нет, нет, нет, – она рассмеялась, Тимошина привычка мгновенно перехватывать инициативу в разговоре могла свести с ума кого угодно. – Все у меня нормально.

Просто решила позвонить.

– Просто? Ага… Просто, значит… – Савельев на какое-то время задумался, а потом неожиданно спросил: – А тебе случайно Танька моя не звонила только что?

– Татьяна? – Люба быстро соображала, что бы такого соврать безобидного, чтобы не рассорить окончательно и без того часто ссорившихся супругов, но врать не умела изначально, поэтому со вздохом призналась: – Звонила.

– Нажралась, небось, пьяная и о жизни своей несчастной кручинится. Так? – Тимоха хотел казаться эдаким весельчаком, балагуром, но в голосе никакой радости не было, скорее раздражение и даже потаенная какая-то ненависть.

– Да не совсем… – промямлила Люба, все еще пытаясь выгородить подвыпившую Татьяну. – Так что-то молола непонятное. Хватит об этом… Ты-то как? Тысячу лет не виделись. Хоть бы зашел, поговорили бы.

– Может, как-нибудь и зайду, – пообещал неожиданно Тимоха, обычно начинал мямлить что-то маловразумительное о занятости и усталости, а тут вдруг… – Поговорим. Вспомним дни былые. Ким здесь, знаешь?

– Знаю.

– Виделись?

– Мельком. В ресторане.

– А-аа, это когда было-то! Про это он мне говорил. А потом? Потом что, так ни разу и не пересеклись? – Тимоха чертыхнулся вполголоса и снова с заметным Раздражением: – Неужели у вас – взрослых серьезных людей – не нашлось достаточно ума и времени, чтобы встретиться и все обсудить, а?! Люба, ну ты-то что?! Неужели не жалко прожитых впустую лет, а? Ладно он, баран упрямый, ты-то что?..

Люба заморгала часто-часто, пытаясь прогнать подступившие слезы.

Господи, как же хорошо, что она вдруг ему позвонила. Не стала торчать у телевизора, как делала в последнее время. Не стала выпендриваться с феном перед зеркалом, непонятно для кого укладывая волосы. И это на ночь-то… А, выслушав пьяный клекот Татьяны, взяла и позвонила ее мужу – самому хорошему и доброму мужику на свете. После Кима, конечно.

Ведь что он сейчас говорит ей? Он не то что прозрачно, он черным по белому намекает, что им с Кимом нужно, нет, просто необходимо встретиться. Что им есть, что сказать друг другу. И что он, зная их обоих как облупленных не один и не два года, знает все об их истинных чувствах и…

– Слушай меня, Любовь, внимательно и запоминай, – с напускной суровостью пробасил в трубку Тимоха Савельев. – На следующей неделе я вплотную занимаюсь сразу несколькими делами. Два из которых не терпят отлагательства. А вот в следующие выходные… В следующие выходные приду к тебе, так и знай. И таких чертей получишь. Все поняла? К тому же мне нужно обсудить с тобой одну крохотную проблемку. Так, пустяк, с виду. А там кто знает, во что это все выльется. Все поняла?

– Поняла! – Люба улыбнулась сквозь слезы, потянулась за полотенцем и спрятала в нем лицо.

– Что хоть поняла, горе ты мое луковое? – Савельев довольно хмыкнул. – Поняла она…

– Про чертей все поняла, Тимоша. Приходи. Жду.

– А если не один приду, а с ним? Как? Не выгонишь?

– Нет. Приходите. Жду.

– И время на нас, убогих, найдешь?

– Найду, найду я для вас времени, только приходите…

А время возьми и обскачи их.

Сыграло на опережение это коварное, беспощадное, жутковатое в своей неотвратимости время.

Оно взяло и убило Тимошу. Швырнуло под колеса гигантского грузовика прямо на углу его же собственного дома. А еще через пару недель после похорон Тимоши на Любу Закатову напали.

Глава 4

Начало августа перехватило эстафету изнуряющей жары у июля и постепенно довело ее до критической отметки. Тридцать пять в тени доводили до исступленного бешенства. А о том, чтобы постоять пару минут на солнцепеке, нечего было и думать. Тут же начинало ломить виски и щемить сердце. Одежда уже через десять минут после выхода на улицу начинала липнуть к телу, которое казалось потным и грязным, хотя ведь только что из ванны и дезодорантом укатан почти с ног до головы.

Люба медленно брела в тени домов к проходной, с тоской вспоминая события минувших выходных. На них выпала неожиданная, сломившая всех смерть Тимофея Савельева.

Нелепо, глупо, неожиданно…

Сколько же было высказано подобных слов по поводу его кончины! И сколько еще не сорвалось с губ!

Люба ничего и никак не комментировала, замкнувшись в себе от этого свалившегося на нее горя. Может, окружающие были и правы, сочтя смерть Тимоши нелепой. Может, и глупой она была, забрав такого хорошего человека. И уж точно неожиданной. Кто же ждет подобное?! Но никто не назвал его кончину страшной. Никто, включая обезумевшую от всего этого ужаса Таню. Одна Люба сочла, что это так.

Страшно… Это было так страшно… Что у нее просто язык окостенел, когда ей позвонил Ким и сообщил, что Тимоха погиб десять минут назад под колесами грузовика.

Она молчала все то время, пока он ей говорил и просил о чем-то. И молчала потом еще три дня. Что-то делала, кажется. Помогала с поминками. Ходила куда-то. Ей вручали какие-то справки, деньги. Потом что-то резала, заправляла майонезом, жарила, варила. Но вот говорить ни с кем не могла.

На Тимошу старалась не смотреть, вернее, на то, что от него осталось. Пыталась пару раз зайти в гостиную, где на савельевском обеденном столе возвышался гроб с истерзанным его телом, хотела проститься. Но всякий раз натыкалась там на кого-то голосящего, плачущего, причитающего, и тут же мчалась обратно. Все равно куда: на кухню, в прихожую, вон из дома…

Ким к ней так ни разу и не подошел. Все время был рядом с Татьяной и детьми. Высокий, с мрачным небритым лицом и сведенными у переносицы бровями. Это он их от горя так сводил, и еще оттого, что боялся заплакать. Люба знала. Она же почти все про него знала.

На кладбище он не выдержал и все же заплакал. Закрыв лицо полой черного пиджака, заплакал. И ушел потом куда-то, даже не успев проститься с погибшим другом.

Потом были поминки. Народ тихо переговаривался, выпивал, закусывал. Одна партия сменяла за столами другую, и все повторялось сначала. Люба металась между кухней и гостиной с тарелками, салатниками, бутылками, почти ничего не соображая.

Татьяна в какой-то момент подняла на нее от тарелки пустые глаза и вдруг сказала:

– Люба, ты бы присела, что ли. Что же ты мечешься-то? Посиди, съешь что-нибудь.

Люба кивнула ей и осторожно улыбнулась вмиг задрожавшими губами. Потом снова кивнула согласно и ушла на кухню. Сидеть за столом, что-то есть, пить, о чем-то говорить она не могла. А вдруг не сдержится и заорет в полный голос?! Заорет и станет, так же как и те другие, биться и причитать, и жалеть его, жалеть, жалеть…

Разве же так можно! Нельзя. Там Таня, дети, Ким. Она не может, не должна так вести себя. Ей надо сдерживаться из последних сил. Вот доберется до дома, тогда уж…

А переступив порог квартиры, она тут же натолкнулась на нетерпеливый телефонный звонок. Сняла трубку и через силу протолкнула сквозь саднящее от горя горло:

– Алло.

В трубке была тишина. Тогда она снова повторила «алло», а потом еще и еще раз. Результат был тем же. Ей никто не ответил. Люба положила трубку и какое-то время с изумлением ее рассматривала.

Кто бы это мог быть?

В голову никто, кроме Кима, не шел.

Может, все-таки он?! Господи, хоть бы и в самом деле он! Они же должны были встретиться на этих выходных. Тимоха ей железно обещал. Он потом перезванивал ей дважды, и даже время визита уточнил. И снова пообещал, что приведет с собой Кима. Снова назвал их дураками, играющими в гордость, или что-то в этом роде. А потом взял и умер. Страшно и навсегда. А Ким так ни разу за эти три дня и не подошел к ней. И не заговорил с ней ни разу. В какой-то момент Люба даже начала подозревать, что он ее и не замечает вовсе. Или не хочет замечать? И тут вдруг этот звонок. Господи, сделай так, чтобы это был он! Сделай так, чтобы он сейчас просто взял и пришел к ней без всяких условностей и предварительной договоренности. Только бы это был он!

Люба осторожно легла на диван, свесив с него ноги в туфлях. Надо же, она даже не разулась. Не заметила… Кто же звонил и молчал? Кто бы это мог быть?

Молчать мог тот, кому просто нечего ей сказать. Тут кандидатура Иванова подходила как нельзя лучше.

Хелин звонить ей домой не станет. И уж тем более молчать. Птица не того полета. Он ее после того гостиничного разового секса и вовсе перестал замечать, стал бы он еще в телефонную молчанку играть. Нет, это не он, стопроцентно.

Или это мог быть тот, кого много чего переполняло и это не позволяло начать разговор просто так, на голом месте. Хоть бы Ким…

Телефон снова зазвонил. Люба приподнялась и, с трудом переставляя ноги – надо же она и не заметила, как устала за эти дни, – снова подошла к журнальному столику, на котором у нее с незапамятных времен стоял телефон.

– Алло! – тишина в ответ. – Алло, кто это? Ким, это ты? Не молчи, пожалуйста! Ну, не молчи!

– Люба… – это действительно был Ким, слава господу! – Люба, нам надо поговорить.

– Да! – перебила она его. – Нам давно следовало это сделать! Еще несколько лет назад нам надо было поговорить.

Она вцепилась себе в горло и с силой зажмурилась, боясь, что не выдержит и зарыдает прямо в трубку и что-то одно из двух: или напугает или оттолкнет его.

– Я не об этом, – перебил ее Ким с заметным неудовольствием. – Что было, то прошло. Возвращаться к прошлому и копаться в нем… Это не по мне, ты же знаешь.

Внутри у нее все сжалось от мерзкого, тошнотворного на вкус разочарования.

Не об этом?! А о чем же еще, господи?! О чем они могут говорить спустя три года после совершенно глупого расставания? Нет, не так. Она ни о чем другом сейчас с ним просто говорить не сможет. Не сможет и не захочет.

– Что ты хотел мне сказать, Ким? – и как она это выговорила, сама не поняла, но ведь выговорила и даже не разревелась, а хотелось жуть просто как. – Понимаешь, мне сейчас нелегко.

– Мне легко, хочешь сказать?! – он непозволительно грубо перебил ее. – Мне так погано, как не было погано уже несколько лет, поняла?! Мой лучший друг… Мой верный Тимоха… Его нет больше, понимаешь!!!

Он пытается ее в чем-то обвинить, рассеянно подумалось Татьяне. Кажется ей или нет, что Ким ей что-то такое предъявляет? Может, ее нервной системе конец, и ей теперь в каждом слове чудится укор, упрек или что-то тому подобное?

– Ким, – вставила она, когда ее бывший жених (господи, ну все ее мужчины в бывших значатся, наказание просто какое-то) выдохся и замолк ненадолго. – Я что-то не пойму… Ты, собственно, зачем мне звонишь? Чтобы определить степень страдания друг друга или сопоставить его? Почему ты кричишь на меня?

– Я не кричу! – заорал он ей прямо в ухо. – Я не кричу, я пытаюсь понять, почему он погиб в тот день?!

– Это был несчастный случай, – вспомнила она милицейский отчет, кто-то из Тимохиных коллег давал ей его прочесть.

Она стояла у окна в кухне Савельевых. Давилась сигаретным дымом, потому что совершенно не умела курить. И читала прыгающие перед глазами строчки, пытаясь сложить из них предложения. Давилась дымом тлеющей в руке сигареты и единственное, что из всего напечатанного поняла, так это то, что Тимоха погиб в результате несчастного случая.

Водитель не справился с управлением. К тому же в машине оказались неисправными тормоза. С места происшествия парень скрылся, и теперь его якобы ищут. Что-то было еще и про машину, и про водителя. Она не помнила. А вот строчки о несчастном случае врезались в мозг, будто кто-то там ей их выгравировал.

– Несчастный случай?! – Ким горестно рассмеялся. – И ты веришь в то, что Савельев попал, как бродячий пес, под машину?! Что он зазевался?! Ворон, к примеру, считал, или доски в соседнем заборе, и попал под грузовик?! Ты была на месте происшествия, Любовь?

– Нет. – Как бы она, интересно, туда попала, если после его звонка буквально приросла к полу и простояла почти тридцать минут, не в силах шевельнуться. – Я там не была, Ким.

– А я был! И кое-что понял, черт возьми! А если ты не хочешь ничего понимать, то ты… Ты тогда просто дура!

И Ким отключился.

Что называется, поговорили.

Люба в сердцах бросила трубку и, снова упав на диван прямо в туфлях, расплакалась-таки.

Ревела она самозабвенно, забыв о времени. А потом, окончательно обессилев, уснула.

Проснулась, когда за окнами совсем стемнело.

Люба приподнялась было, но тут же снова упала навзничь. Тело болело, будто его пропустили через камнедробилку. В левом боку прочно угнездилась тупая ноющая боль. В голове тоже было неспокойно, в висках и затылке методично постукивало.

Надо было встать, накапать себе чего-нибудь из пузырьков в аптечке и съесть хоть тарелку супа. Три дня держалась на кофе и сигаретах, а курить ведь совсем не умела…

Кое-как добрела до кухни, включила свет и полезла в холодильник. Супа там никакого не оказалось. Да и откуда ему там было взяться, если она его не варила. Собиралась готовить много и вкусно к приходу ребят, но так и не успела.

Тимоша погиб. Ким сердится на нее и за смерть друга, и еще непонятно за что. А продукты не переработанной горой лежали в холодильнике. Курица в вакуумной упаковке. Два килограмма шикарной свиной вырезки. Зелень, овощи, фрукты чахли под стеклом в выдвижных ящичках. Водка уже сотню раз переохладиться успела. Кстати, о водке…

Люба достала бутылку, огромных размеров помидор и батон любимой докторской колбасы.

Раз нет супа, придется пить водку. Она уложила веером на одну сторону тарелки несколько ломтей колбасы, с другого бока пристроила кусочки помидора ровными полумесяцами. Достала из целлофанового пакета полбуханки черного хлеба и отрезала себе горбушку. Села за стол, поставив перед собой закуску и двухсотграммовый граненый стакан, наполненный до половины водкой, проговорила:

– Прости меня, Тимоша! Прости, что я такая дура и что я не смогла, как твой друг, углядеть в твоей страшной смерти чьего-то злого умысла! Его бы проницательность да в нужное русло. Знал бы тогда, как я его…

Она не успела ни договорить, ни выпить, в дверь неожиданно позвонили.

Первый взгляд на часы – там была половина двенадцатого. Совсем она никого не ждала в это время. Никого не ждала, а уж так поздно тем более.

Пришлось снова ставить стакан на стол и плестись к двери. По пути она сбросила с ног туфли. Нестирающиеся набойки производили оглушительный, на ее взгляд, грохот. И это ее нелепое цоканье тут же отдавалось рикошетом в голову.

Люба переобулась в домашние шлепанцы. Перевернула сползшую набок юбку, одернула черную трикотажную кофточку и, забыв поинтересоваться через дверь, кого это там принесло на ночь глядя, открыла.

– О, нет!!! – со стоном выдохнула она и инстинктивно попыталась захлопнуть дверь перед носом у Иванова.

Но тот уже держал наготове ногу, обутую в тупоносый ботинок. Тут же взгромоздил его на порог, не давая двери затвориться.

– Чего тебе, Иванов?! – Люба горестно сморщилась. – Ты видишь – какая я?!

– Какая? – Серега плотоядно облизнулся. – По-моему, как всегда соблазнительная. А какая же еще?

– Я никакая, понял! Проваливай!!! – Люба все еще налегала грудью на дверь и пыталась мягким носом домашнего шлепанца вытолкнуть Серегин ботинок. – Сегодня схоронили Тимошу, убирайся! Мне не до тебя!

– А я как раз по этому поводу и пришел, – совсем обиженно прогундел Иванов и ввалился-таки в квартиру. – Люб, я ненадолго, честно! Побазарим с тобой, и я свалю.

Верить ему было невозможно, но не в ее силах было ему сейчас противостоять. Она еле держалась на ногах. Еле шевелила языком и вообще с трудом соображала. Слишком уж много всего было для ее хрупких плеч, слишком…

Иванов разулся и сразу рванул на кухню. Руки в карманах тонких светлых штанов, посвистывает. Только переступил порог кухни, сразу захохотал в полный голос. Ну, не придурок, а! Нашел время и повод ржать!..

Тут же загремел дверцами шкафов, засуетился, разыскивая себе приборы.

Люба вошла в кухню следом и, недобро сверкнув в его сторону глазами, пригрозила:

– Если начнешь балагурить, выгоню.

– Молчу, молчу, жена! – Иванов притворно загородился от нее локтями, следом тут же ухватился за бутылку и щедро налил себе. – Давай помянем Тимоху. Пусть земля ему будет пухом! Выпили.

Он выпил, не дожидаясь ее, и тут же захрустел огурцом. Нашел под стеклом в холодильнике, не зря шарил. Жевал огурец, попутно облеплял хлебный ломоть колбасой и сыром, и его ведь отыскал. И все посматривал на мрачную Любу загадочно и со значением.

Люба глотками выпила свою водку, тут же закашлялась и быстро потянула с тарелки помидорину. Не любила она водку, и пить ее никогда не могла. Не то что бывший муженек. У того все, что горит, проскакивало внутрь с завидной легкостью. Опрокинул целый стаканище, будто воды попил. И жрет теперь, и глазами в ее сторону мерцает. Чего это его так разбирает, интересно? Какой-то не такой он сегодня. И приоделся…

Иванов и в самом деле поменял заношенные до дыр джинсы, облачившись в светлые брюки. И рубашечка на нем была новенькая, не из дешевых. Ботинки хоть и не по сезону, но тоже показались ей новыми. И сам весь из себя ухоженный, подстриг свои смоляные патлы, причесал даже. И под ногтями грязи нет. В люди, что ли, выбивается?

– А чем мы хуже? – надулся он сразу, стоило ей спросить его об этом. – Есть люди заинтересованные и нуждающиеся, в отличие от тебя. Приласкали, обстирали…

– Это кто же такие? Уж не твоя ли хозяйка квартирная? – вяло пережевывая помидорную дольку, спросила Люба; ей не было интересно, спросила просто так. – Может, она бы и прописала тебя к себе, а, Серега?

Это была их общая больная мозоль, и, всякий раз ее задевая, они причиняли боль друг другу. Не стал исключением и теперешний вечер. Серега сразу надулся, принялся пить водку стакан за стаканом и упрекать ее через слово в том, что она не смогла стать ему родной матерью, подругой и настоящей любящей женой. И ему теперь, несчастному, приходится жить в чужих людях, пользоваться подачками и терпеть упреки. А могли бы жить-поживать да добра наживать, а она… А она его последнего пристанища, пускай и условного, лишает.

– Во во! – Люба хмельно хихикнула, погрозив ему пальцем. – Все-то у тебя условно. Условно-освобожденный, условное пристанище, условное счастье… Ненастоящий ты какой-то, Иванов. Я вот даже и в благополучие твое теперешнее не верю.

– Это почему же? – его черные глаза превратились в злые узкие щелочки.

– Да потому, что ненастоящее оно. Слышал про такую поговорку, что не все золото, что блестит, потом еще что-то такое и про самоварное золото… Короче, фальшь из тебя, Иванов, прет через край. Враль ты и фальшивка!

Не стала бы она в другое время опускаться до такого вот откровения. Взрыв же неизбежен, ежу понятно. А за взрывом могло последовать еще чего и похуже. И в любое другое время Люба обязательно бы прикусила язык и не стала бы его провоцировать.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Поделиться ссылкой на выделенное