Галия Мавлютова.

Прыжок домашней львицы

(страница 3 из 15)

скачать книгу бесплатно

Валентина медленно повернула встрепанную голову. И дежурный зажмурился. Из мутных опечаленных глаз шумно хлестала мощная струя какой-то бездонной, всепоглощающей любви. И майор затосковал, купаясь в светлых водах чужого чувства. Случись с ним что-нибудь, не дай бог, кто будет так убиваться и горевать о бедном майоре? На свой вопрос дежурный не смог найти ответа. Он поежился, зябко дернул плечом, стряхивая с себя кусочек неизведанного счастья, будто это была какая-то грязь.

– Вставай, Валя, начальник зовет, – сердито повторил майор, – раз Леву твоего похитили – пиши заявление. А я вызову дежурного прокурора.

И офицер отошел в сторону, предлагая Валентине пройти в суровое здание, но женщина испуганно отпрянула от него, слова дежурного пробудили в ней страх и тревогу. Прокурором стращают, нарочно пугают, чтобы не скандалила. Да не надо моему Леве никакого прокурора. Валентина с трудом выдавила из себя беспокойство и усмехнулась майору прямо в лицо, презрительно скривив губы и гневно расширив ноздри. В стратегические планы Валентины не входило стремление узаконить процесс похищения мужа. Она не хотела фиксировать в анналах истории злополучный факт, пребывая в уверенности, что в отделе еще ничего не знают о похищении капитана. Лучше решить вопрос полюбовно, по-семейному. Только что ей звонил Чуркин, она слышала его голос, разговаривала с ним. Не надо никакого заявления. Никому не надо. Лучше без него обойтись. Лева не любит прокурора. С детства. А прокурор не любит Леву.

– Проходи, проходи, Валя, не бойся, у нас никто тут не кусается, – ласково увещевал майор, подавляя в душе вспыхнувшее чувство зависти к удачливому Леве.

– А Чуркина у вас нет? – спросила Валентина, подозрительно всматриваясь в темноту коридора, будто неверный напарник легко мог спрятаться от нее в тихом и безопасном отделе.

Может, прячется где-нибудь, шутник и весельчак. Вдруг разыграл, пошутил и спрятался во мраке. Такое иногда случается с мужчинами.

– Его тоже украли, – бесхитростно откликнулся майор, – вместе с Левой. Я видел, как они на пару булькнули из отдела. Бандиты, наверное.

– А он и вам звонил? – сказала Валентина, медленно отступая от улыбчивого офицера.

– Нет, не звонил, – сказал дежурный, – я сам догадался.

Майор улыбнулся. Эта смешная женщина Чуркиным интересуется. Нелепая, чудная, с такой даже на улицу не выйдешь. На людях с ней стыдно показаться. Народ засмеет. Пальцами будут показывать. И что особенного Лева нашел в Валентине? У майора дома была совершенно иная собственность, рядом с ним проживала яркая женщина, заметная. Статная, стройная, красивая, но жуткая неряха и грязнуля. Зато с ней не зазорно по городу пройтись. Все мужики оглядываются. Так глазами и пожирают. Круп у майорши что надо – гладкий, пышный, утром хлопнешь, хорошо. Потому что от души хлопнешь. Вечером придешь, а круп еще колышется. Хлопай, сколько душе угодно, хоть все руки отбей. Валентина вдруг вспыхнула ярким пламенем. Чуркин не обманул, не разыграл.

Николай сказал правду. Валентина интуитивно прочитала потаенные мысли дежурного майора. Широко взмахнув широкой юбкой, жена капитана резко развернулась и стремглав полетела, стремясь быстрее покинуть неприютные места. Майор уныло смотрел на разъяренную спину женщины. Варзаев непременно огорчится. Рассердится. Такую добычу упустили. Прямо из рук ушла. Вылетела. Никак не поймать удачу за хвост, не удержать в зубах птицу счастья. И премию теперь не дадут. Майор приуныл. Наверное, начальник уже прокурору позвонил. И в главк доложил. Ну, не бежать же следом, не хватать вредную женщину за юбку, народ засмеет. Дежурный вернулся в тесную каморку и нажал на кнопку громкой связи.

– Дмитрий Валерьевич, а она убежала, – тонко хихикнул майор.

– Вот и ладно, вот и хорошо, что убежала, – несказанно обрадовался Варзаев, – и пусть убегает. Подождем до завтра.

– А прокурору позвонили? – сказал майор.

– Подождем до завтра, – загадочно прогудел Варзаев, – утро вечера мудренее.

И Дмитрий Валерьевич отпустил кнопку. Офицер сердито бросил мертвый брусок в ячейку.

– Закрой дверь! – крикнул он кому-то, устраиваясь удобнее в своей каморке.

Заспанный помощник выглянул из подсобки, недовольно посмотрел на майора и поплелся к выходу. Засов глухо застучал по металлу, разделяя мир на две неравные части.

* * *

Вместе с Валентиной по улицам города летел страх. Он прочно поселился в женской душе, видимо, основался в ней надолго. Нужно было прогнать его, но страх шумно свистел огромными нелепыми крыльями, подгоняя Валентину, но она и без того стремилась убежать подальше от улицы Якубовской. Валентина не хотела, чтобы Левино похищение было официально зарегистрировано. Женщина не смогла бы объяснить вразумительно, почему она этого не хочет, никому, даже самой себе. Лева был бы против. Она знала, чувствовала это. Валентина вдруг резко остановилась, будто споткнулась обо что-то. Возбужденное тело задрожало и застыло лишь через некоторое время, застопорив ход. Перед Валей широко раскинулось двухэтажное здание. Двадцать три окна. Пять подъездов. Одна арка. В этом доме имел несчастье проживать Валин отец – старый холостяк и запойный пьяница, но прижимистый мужик. Валентина имела все основания предполагать, что у отца под матрацем припрятаны кой-какие сбережения. Иван Лукьянович никого не допускал на прикроватную территорию. Несмотря на пагубное пристрастие, Иван Лукьянович дорожил каждой копейкой, добытой превеликими трудами, приговаривая любимую поговорку, дескать, копейка рубль бережет. Валентине от отцовских щедрот мало что отваливалось. Иван Лукьянович выпустил дочь на свободу без приданого, рассчитывая на Левино национальное происхождение, желал урвать для себя от родного зятя. Но, усмотрев огромную прореху в зятевых доходах, Иван Лукьянович вычеркнул дочь из родственного списка. Изредка он навещал Леву и Валю, съедал одну половину зажаренного в духовке гуся, выпивал две бутылки домашней наливки и на шесть месяцев напрочь забывал Валино лицо. А Леву Бронштейна Иван Лукьянович тихо ненавидел. Даже адрес проживания родной дочери не вспоминал до следующего свидания. Так и повелось. Каждые полгода Валя звонила отцу, чтобы пригласить его в гости по случаю очередного семейного торжества. Иван Лукьянович одалживал проездной билет у соседки по квартире, затем до блеска вычищал драной щеткой парадно-выходной костюм тридцатого года прошлого века и долго всматривался в номера троллейбусов на остановке. У Ивана Лукьяновича было плохо со зрением. Старик ехал в гости, как в места лишения свободы. Обратно его доставлял Лева. Капитан Бронштейн взваливал грузное тело на плечо, забрасывая его за спину, словно это было не тело родного тестя, а мешок с картофелем. Все эти манипуляции Лева проделывал безропотно, не матерился, не пилил Валентину. Принимал отца жены, как неотложный родственный долг. А долги возвращать надо. Раз в году Валентина производила генеральную уборку в комнате отца. Стирала белье, занавески, боролась с пылью и паутиной, скопившейся в углах и под кроватью, она бы чаще наезжала, но отец был неумолим. Ежегодные чистки его вполне устраивали. Однажды Валентина наткнулась на тугие свертки под матрацем. Она потыкала пальцем в смятую газету, попыталась проделать дырочку в одном из свертков, но в это время в комнату вошел Иван Лукьянович.

– Валентина, положь на место, не трогай! – гаркнул сиплым голосом бывший боцман.

– Пап, а что это такое? – спросила Валентина, вытирая испарину со лба.

– Не твоего ума дело! – отрезал Иван Лукьянович. – Положь на место.

Валентина послушно сунула свертки под матрац, но в ее подсознании осталась память о тугих свертках, набитых скрученными в трубочку бумажными рулончиками. Она догадывалась, что отец копил деньги на похороны. Под матрацем было много денег. Рано или поздно получатся богатые похороны. С оркестром, с причтом и дьяками. Так думала Валентина. Иначе к чему бы отцу столько денег. В конце концов, если с Иваном Лукьяновичем что-нибудь случится, Лева никогда не бросит его. Надо будет лечить тестя – капитан вылечит. Надо будет похоронить тестя – капитан похоронит. А сейчас Лева попал в беду, значит, отец должен помочь. Забрать бы тугие свертки из-под матраца. Валентина прошла сквозь полумрак грязной лестницы, пропахшей человечьей и кошачьей мочой, с силой надавила на кнопку звонка.

– Кто? – тут же откликнулся звонкий голос за дверью, будто неведомый сторож стоял и ждал, когда кто-нибудь позвонит или постучит.

Это была соседка, по голосу слышно, Валя не любила любопытную сухопарую кочергу, обросшую с ног до головы редкими волосиками. Сама старая, а голос, как у пионерки. Она уже давно приглядывалась к наследству Ивана Лукьяновича, положив «глаз» на комнату и имущество старого холостяка. У соседки было много дочерей, но все они разбрелись, как сумели, поселились на разных окраинах города, лишь бы не существовать в едином пространстве с родной матерью. Разумеется, они рассчитывали на законную жилплощадь, предъявляя на коммуналку свои права. Одна из дочерей оставила матери своего отпрыска. Для пригляда за комнатой. Много лет неугомонный отпрыск разбавлял существование старой женщины своим присутствием. Потом бесследно пропал за горизонтом города. Соседка тихо перекрестилась, обрадовавшись, что законного претендента на жилплощадь с концами поглотило городское дно. А Иван Лукьянович, к пущей радости Валентины, отверг притязания соседки, та оскандалилась, но Ивана Лукьяновича в покое не оставила, питала надежды в глубине души.

– Теть Фень, открывай скорей, это я, Валюшка, – сказала Валентина.

И дверь глухо заскрипела. Отцовский дом встречал Валентину радушно, с любовью, приветливо, по всем законам человеческого гостеприимства.

– Валюшка, а отца нету дома, – сказала тетя Феня. – Ушел куда-то. Наверное, бутылки собирает. В Александровском саду. Там у него целый угол отвоеван у бомжей. Почти полгектара. Возами бутылки носит. Богатый стал, важный, все молчком да молчком. Слова теперь даром не скажет.

В звонком голосе чувствовалась ничем не прикрытая зависть. И явная лесть. Тетя Феня, нисколько не стесняясь, откровенно подлизывалась к Валентине. Очень уж хотела породниться.

– Теть Фень, у меня голова болит, – плаксивым голосом сказала Валентина.

Тетя Феня обидчиво поджала узкие губы. Лицо соседки превратилось в заостренный треугольник. Получился мерзопакостный угол с коммунальным уклоном.

– Ну и ладно, не хочешь со мной по-человечески, и не надо, – ржаво проскрипела соседка.

И тетя Феня ушла, от обиды сильно хлопнув дверью. У Валентины заломило в ушах. Лева находится в опасности. Надо действовать, некогда тут рассусоливать. Валентина нагнулась и пошарила рукой под ковриком. Ключа не было.

– Нету ключа-то, – сердито буркнула соседка, она появилась сзади, тихо и неожиданно, нависнув зловещей тенью, – он с собой теперь ключ берет. Не доверяет мне.

– А я в кухне посижу, – беззлобно предложила Валентина.

Опыт прошлого коммунального бытия подсказывал, с соседкой лучше не ссориться. Дешевле обойдется. Валентина прошла в места общего пользования. Отцовский стол скромно пристроился в дальнем углу, будто не хотел привлекать к собственной персоне постороннего внимания. Столешница, покрытая старой пожелтевшей газетой, пустые молочные бутылки, оставшиеся еще с советских времен, проволочная сетка для просушки вымытой посуды. Тетя Феня зорко наблюдала за пока безобидными перемещениями Валентины. Не дай бог, перейдет через чужую границу. Расстрел на месте. Непреложный закон коммунального бытия.

– Теть Фень, а давно отца-то видели? – спросила Валентина, прерывая мучительное молчание.

– Дак с месяц уже как не видела, – живо откликнулась тетя Феня.

Соседка явно утомилась от длительного бездействия. Она засуетилась у плиты, начищая белой тряпочкой газовые горелки. Плита изрядно потускнела от нещадных чисток. Широкие ржавые полосы расползлись по эмалевым бокам, некогда выкрашенным белой краской.

– Как это? – удивленно воззрилась на тетю Феню Валентина. – В одной квартире живете и месяцами не видитесь, что ли?

– А что мне с ним, детей крестить? – обиженно возразила соседка. – Утром рано уходит, вечером поздно приходит. На кухню совсем не заходит. Ничего не готовит.

– А что он кушает? Чем питается? Стол пустой, никакой еды нету, – Валентина повозила руками по старой газете.

– Дак он давно ничего не готовит, тихий стал, богатый потому что, – завистливым голосом проскрежетала тетя Феня.

– Да не придумывайте вы, тетя Феня, скажете тоже мне, – отмахнулась Валентина.

Сквозь ворох путаных мыслей проскочило легкое беспокойство. Валентина бездумно водила руками по столу, коленям зачем-то потрогала спинку обшарпанного стула. Все эти движения она совершала истово, словно молилась, довершая умственный религиозный обряд обязательными ритуальными действиями.

– Валюшка, ты чего вся посинела? – сказала соседка. – Расслабься и получи удовольствие. Хочешь грибного супчика? Я ведь сама грибы собирала, в лес ездила, а сушила над плитой. Вот здесь.

Соседка потрясла ободранной кастрюлей. Валентина подавила брезгливое отвращение. Глубоко в печенках засело любезное соседское радушие. С детства Валентина питала ненависть к общественным пирогам. Сама научилась отменно готовить, лишь бы чужим не закусывать.

– Не хочу, теть Фень, не хочу. Язык будто провалился. И аппетит пропал. Что-то беспокоюсь я. Как бы чего не случилось с отцом. Сердце прямо так и колотится. Месяц уже человека нет, как же это, а, давай-ка ключ поищем, что ли?

И Валентина сделала вялую попытку приподняться со стула, но тут же неуклюже, с шумом плюхнулась обратно. Едва не промахнулась мимо, а соседка радостно осклабилась. Чужое горе в радость.

– А чего его искать? Дверь тонкая, фанерная, хлипкая, толкни, она и распахнется. Ключ, он так, для забавы. Для ворон. Как пугало.

И тетя Феня покатилась по коридору. Валентина набралась мужества и встала, пошатываясь, помахала руками, обретая равновесие, и поплелась следом за соседкой. Они вдвоем налегли на дверь, раздался скрип, потом невеселый треск, дверь подалась вперед, увлекая за собой, но обе женщины вдруг остановились, как вкопанные. Иван Лукьянович возлежал на высокой кровати. Бездыханный и сухой, остроносый, с длинным вытянутым подбородком и удивленным лицом. Валентина охнула и сползла на пол, тихо подвывая, тоскливо и безнадежно. Лева пропал. Теперь вот отец скончался. Все пропадает, уходит куда-то. Как жить дальше? Соседка подбежала к кровати, схватила руку Ивана Лукьяновича. И отпустила, рука упала, как предмет, невольно отделившийся от основного туловища. Раздался сухой стук. Валентина схватилась обеими руками за грудь.

– Да не вой ты так, Валюшка! – закричала соседка. – Отец показывал тебе завещание?

– Не-а, – неуверенно сказала Валентина, – не показывал. Мы и не говорили об этом. Отец не любил наперед загадывать.

– Давай ищи, не сиди без дела, как кислая квашня, а я пока вещи посмотрю. – Соседка принялась споро, торопливо ощупывать костлявого старика с изумленным выражением на лице. Отец Валентины чему-то был безмерно удивлен, что-то он увидел такое на том свете, что поразило его прямо в сердце.

– Не смей! – Валентина поднялась с корточек. – Я сама. Сама все сделаю. И посмотрю. И проверю. Идите уже, теть Фень. Идите отсюда.

Валентина с силой оттолкнула нахальную соседку, сбросив ее морщинистые руки с мертвого отцовского тела. Обиженно насупившись, соседка нехотя выползла. Валентина тотчас же запустила руки под матрац. Слава богу, свертки на месте. Спокойно лежат себе. Валентина, не обращая внимания на бездыханное отцовское тело, нисколько не смущаясь чрезвычайной обстановкой, сорвала бумагу на свертках. Истлевшая газета рассыпалась мелкой трухой, волнами разошлась в пыль, на полу образовалась кучка из обрывков бумаги. Наконец, Валентина размотала первый рулончик. И… Жена капитана Бронштейна громко застонала. Грудной стон поднялся к потолку, сначала покачался на старенькой люстре, затем переместился ближе к форточке, немного подумал, размышляя, что ему делать дальше, и улетел в кухню. Отправился прямиком к тете Фене, наверное, решил жидким чаем побаловаться, чтобы душу отвести в теплой компании. А Валентина все рвала и рвала тугие рулончики на мелкие кусочки. Вместе с ногтями рвала, раздирая в кровь пальцы, будто снимала с себя кожу. Иван Лукьянович Тараскин хранил под матрацем советские деньги. В свертках были сплошные червонцы. Хрустящие ассигнации. Красный цвет. Алое зарево. Под изодранными ногтями яркими огнями пылал четкий профиль вождя всех времен и народов.

* * *

Капитан Бронштейн задремал, но оставил один глаз для контроля за окружающей действительностью. Правый мирно спал, левый бодрился, топорщась рыжими ресницами. Смешная ситуация принимала непредвиденный оборот. Николай Чуркин изображал из себя гостеприимного хозяина. Тройственная компания пребывала в тягостных раздумьях. Четвертый член союза находился на боевом посту. Витек, Совок и Колек. На лестнице – Санек. Отличная компания, дружная команда, настоящий квартет.

– Брателло, – тронул за плечо Леву один из членов тайного союза, кажется, Витек.

А может, Совок, кто их разберет, все трое были на одно лицо, как будто от одной матери произошли.

– Брателло, – сказал Витек-Совок, – бабки вернете – и прямой ходкой на свободу. Четко?

– Четко, – согласился Лева, – четче не бывает.

– Тогда Санек вольется в нашу компанию, – сказал Витек-Совок, – а я свистну.

– Зови, – вздохнул Лева и закрыл оба глаза.

И правый глаз закрыл, и левый. Потому что смотреть на происходящее капитану было тошно. Тошнее не бывает. Чуркин уже израсходовал весь запас амбарных анекдотов. Словесный источник иссяк. Даже спасительная футбольная тема не радовала:

– Один наш футболист сегодня женится на какой-то певице. Только я фамилию невесты забыл, – огорченно сообщил Чуркин. И сник с печальным и несчастным видом, опал, будто футбольный мяч, проткнутый гвоздем.

– А какой футболист-то, как звать его? – спросил Колек.

– Тоже забыл. Утром по радио передавали. У меня на фамилии памяти нет. А вот анекдоты отлично помню. Ребенок у матери спрашивает, мол, мама, а кто у нас папа? Она отвечает, да футболист, сынок, наш папа. А кто это такой футболист, мама? Есть такая профессия, сынок, родину позорить.

Чуркин весело загоготал, но члены команды настороженно молчали, не поддержав веселья. Они не поняли юмора. Чуркин затих. Лева шумно сопел, переваривая новейшие события. Бесполезный «макаров» прожигал спину. Патронов в магазине нет, патроны закончились, а новых еще не выдали. Начальник отдела запретил выдавать капитану патроны. В порядке порицания. Пустой пистолет, он ведь как детская игрушка. Нет. Хуже. Новогодняя хлопушка. Даже пугать им нельзя. Вреда больше будет. Контроль вышел из-под контроля. Придется ждать. Валентина обязательно придет на выручку, а пока она собирает необходимую сумму, Варзаев вышлет отряд ОМОНа. По завершении операции Бронштейну с Чуркиным обеспечено по должностному выговору, зато прокуратура отстанет. А Санек, Витек, Колек и Совок загремят в камеру предварительного заключения. Сокращенно – КПЗ. Они будут сидеть там до выяснения обстоятельств. На всю операцию уйдет максимум пять часов. Минимум – три. Час уже прошел. Мобильная связь закончилась. Денег нет, счет прикрыли. Чуркин тоже без мобильного, а дежурный не догадается оплатить. Обстоятельства – хуже не бывает. Братва прибыла на место раньше времени. Старик опередил события. Достать бы сейчас хозяина квартиры да тряхнуть его хорошенько. Старый пень устроил всем нехорошую жизнь. Лева сердито нахмурился. За стеной что-то пискнуло. Сначала слабо пискнуло, затем шум усилился, что-то забегало, шумно и нервно завозилось. За стеной явно засели крысы. Много крыс. Серые твари, мудрые, как боги. Лева брезгливо поморщился. Крысы всегда вызывали у капитана мистический ужас. Странный шорох олицетворял иную жизнь. За стеной что-то совершалось, что-то неведомое и таинственное. Лева содрогнулся. Капитан открыл глаза, поочередно, сначала левый, затем правый.

– За стенкой крысы. Они прогрызли гипрок. Сейчас принялись за проводку. Закусывают телефонным проводом, через десять минут мы вообще останемся без связи, – тихо шепнул Бронштейн.

Николай Чуркин вытаращил глаза. До заторможенного сознания медленно доходил смысл слов, казалось, слова звучали отдельно от смысла. Николай тоже боялся крыс. Эти животные пугали его своей слаженностью с внешним миром. Там, где появляется человек, к нему, как правило, сразу примыкает крыса. Они друг без друга жить не могут.

– Ты понял? – прошипел Лева.

– Брателло, прибавь звук. Ни хрена не слышу, ухо в лагере застудил, на лесоповале, – сказал Витек, а, может, Совок.

Мирно так сказал, совсем не воинственно, не как бандит отъявленный. Обычный парень ухо застудил в лагере, может, в пионерском. Там тоже лесоповал бывает. И костры горят горючие, и дымы дымят дымучие.

– Крысы, говорю, за стеной. Много их там. Они проводку кушают. Обед у них, что ли, – крикнул ему в ухо Лева, – сейчас без связи останемся! У вас есть мобилы?

– Да есть, только без сим-карт. Надо было подсуетиться, зайти в салон связи, но мы решили сначала деда навестить, – сказал Витек.

Главным в команде квадратных числился Витек. Совок все время загадочно молчит, глухой, что ли, наверное, тоже ухо застудил. Или еще какой-нибудь другой орган повредил. Колек иногда мычит, поддакивает, подыгрывая в лад главарю. Отличная команда упаковалась.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное