Дмитрий Фурманов.

Красный десант

(страница 2 из 3)

скачать книгу бесплатно

   – Кондра… Кондра… Кондра… – покатилось из уст в уста.
   Быстрой твердой поступью подходит Кондра.
   – Явился, что прикажете?
   Любо посмотреть на бравого молодца: глаза горят отвагой, а рука то и дело опускается на эфес кривой чеченской шашки. На самом затылке мохнатая белая шапка: открылся чистый высокий лоб, еще яснее стали ясные быстрые глаза.
   – Слушай, Кондра, – сказал Ковтюх. – Ты должен знать, что дело, на которое идем, – опасное дело. По плавням белые. Куда ни глянь – в камышах, по луговинам, над лиманами – у них везде стоят, разъезжают дозоры… Знаешь ты эти места?
   – Ну кто же их знает, как не я? – осклабился Кондра. – До самого Ачуева, до моря – тут все болота, все дорожки знакомые… Ходил, знаю…
   – А знаешь, так вот что, – молвил Ковтюх, – нам некогда медлить… Суда готовы плыть. Надо взять тебе десятка три-четыре лучших из ребят, самых смелых, да и место знающих, – взять их с собой и – фью… (Ковтюх свистнул и пальцем указал куда-то неопределенно вперед).
   – Понимаю…
   – А понимаешь, – и толковать больше не будем. Возьмешь погоны офицерские, кокарды, светлые пуговицы: у меня все заготовлено… А ну! – обратился он к одному из стоявших.
   Тот мигом, к пароходу и скоро вернулся с небольшим узелком.
   – Бери, – подал Ковтюх Кондре узелок. – Только живо: разукрашиваться будете не здесь – когда отъедете. Выдели надежного – он поедет по левому берегу, дашь ему человек десяток – тут не так опасно. А сам направо. Оглядывайся, не проморгай. Коли что неладно – знаешь наши сигналы? Держись ближе самого берега.
   – Понимаю…
   – Так запомни: ежели не очистишь берегов – нам назад не возвращаться…
   – Так точно… Можно идти?
   – Иди… Да живо…
   Кондра так же быстро, как и появился, исчез на барже. Скоро стали сводить коней. Потом сбились в кучу. Потолковали с минуту, разбились на две партии… И видно было, как быстрою рысью поехал Кондра, а за ним человек двадцать пять бойцов.
   В другую сторону отделилась группа человек в пятнадцать, и во главе ее узнал я Чобота: могучий, широкий, – как богатырь сидел он на рослом вороном коне. А рядом с ним Ганька – худенький, гибкий, как тополевый сучок. Со всех судов смотрели молча красноармейцы вслед удалявшимся товарищам; не спрашивали, не допытывались – все было понятно и так; не было ни шуток, ни смеха.
   Отъехал Кондра версты полторы, спешился со своими ребятами и говорит:
   – Вот тут разбирайте, кому что придется, только с чинами не спорить, – и подал им узелок.
   Ребята развязали его, извлекли оттуда белогвардейские наряды – погоны, кокарды, пуговки, ленты, – а через пять минут отряда было не узнать.
   Сам Кондра оборотился полковником, и когда надувал губы, делался смешон и неловок, словно ворона в павлиньих перьях.
Тьма еще не проглотила вечерние сумерки, но дорожку различать можно было лишь с трудом. Сели снова на коней, тронулись.
   – Хлопцы, – внушал Кондра, – не курить, не кашлять громко – будто нас вовсе нет…
   Ехали в тишине. Чуть слышно хлопали по влажной и топкой земле привычные кони. Лишь только они начинали вязнуть – и вправо и влево отъезжали всадники, выскакивали, где крепче, где настоящая дорога… Так ехали час, два, три… Никто не попадался навстречу; в камышах и по плавням – никаких признаков жизни. Черным, густым мраком закутались равнины; над болотами – тяжелый седой туман. Вот навстречу донеслись какие-то странные звуки, которых не было до сих пор: так гудит иной раз телефонная проволока, может быть, это где-нибудь вдалеке падает ручей…
   Кондра остановился, остановились и все. Он повернул ухо в ту сторону, откуда доносились звуки, и различил теперь ясно гомон человеческой речи…
   – Приготовиться! – отдана была тихая команда.
   Руки упали на шашки. Продолжали медленно двигаться вперед… Были уже отчетливо видны силуэты шести всадников – они ехали прямо на Кондру.
   – Кто едет? – раздалось оттуда.
   – Стой! – скомандовал Кондра. – Какой части?
   – Алексеевцы… А вы какой?
   – Комендантская команда от Казановича…
   Всадники подъехали. Увидели погоны Кондры и почтительно дернулись под козырек.
   – Разъезд? – спросил Кондра.
   – Так точно, разъезд… Только – кто же тут ночью пойдет?
   – Никого нет, сами проехали добрых пятнадцать верст.
   В это время наши всадники сомкнулись кольцом вокруг неприятельского разъезда.
   Еще несколько вопросов-ответов; узнали, что дальше едет новый дозор. Примолкли. Тишина была на одно мгновение… Кондра гикнул – и вдруг сверкнули шашки… Через пять минут все было окончено.
   Ехали дальше, и с новым дозором был тот же конец…
   Так за ночь изрубил мужественный Кондра шесть неприятельских дозоров и не дал уйти ни одному человеку.
   Чоботу тоже встретились два дозора – судьба их была одинакова; только со вторым дозором чуть не приключилась беда: под раненым белым всадником рванулся конь и едва не унес его. Пришлось вдогонку послать ему пулю, – она сняла беглеца на землю.
   Этот выстрел Чобота мы слышали с парохода и насторожились; предполагали, что завязывается перестрелка, что дозору удалось уйти, что враг примет живо какие-то новые меры.
   Мы все стоим на верхней палубе и ждем… Вот-вот послышатся сигналы Кондры или Чобота. Но нет, ничего не слышно, на берегах могильное спокойствие.
   Всю ночь до утра мы дежурили на верхних палубах. Все чудилось, что в камышах кто-то передвигается, что лязгает оружие, слышен даже глухой и сдержанный шепот-разговор. Здесь близко берега – и можно рассмотреть мутное колыхающееся поле прибрежных камышей.
   – Как будто что-то… – начинал один, присматриваясь во мглу на берег и указывая соседу.
   – А нет, – отвечал тот, – пустое…
   Но потом, всмотревшись пристальнее, продолжал:
   – А впрочем… Да, да… Как будто и в самом деле…
   – Ты вот про то, что колышется, как штыки?
   – Да, про них… Всмотрись… Только что это? – и здесь, смотри, и здесь, и дальше все те же штыки…
   – Э, да ведь это все камыши, волнуются…
   И отводили взоры от берега, но только на мгновение, а потом – опять, опять штыки, глухой и тихий разговор, стальное лязганье… Ночь полна страшных шорохов и звуков… Каждый силится остаться спокойным, но спокойствия нет. Можно сохранить спокойное лицо и голос, и движения, но мысль бьется лихорадочно, чувствительность обострена до крайности. Рассуждали о том, что надо делать, если вдруг из камышей откроется пулеметный огонь. А можно ведь ожидать и большего: там сумеют подкатить орудия и возьмут нас на картечь… Что делать тогда?
   Предполагали разное. Только ясно было каждому, что тогда уж надежды на спасение мало: в узкой реке не повернуться неуклюжим судам, а идти вперед – значит, еще дальше просовывать голову в мертвую петлю. Но что же делать?
   Соглашались на том, что надо быстро причалить к берегу, сбросить подмостки и вступить в бой…
   Легко сказать – «вступить в бой». Пока подплывали бы к берегу – неприятель всех мог перекосить пулеметным огнем: ему из камышей прекрасно видно, как на баржах вплотную, кучно расположились наши бойцы.
   Они тоже не спали; теперь, когда отъехали от Славянской, уже в пути, командиры объясняли им предстоящую операцию со всеми ее трудностями и опасностями, которые только можно было предвидеть. Где уж тут было спать – в такие ночи не до сна; глаза сами ширятся, и взоры вперяются в безответную тьму.
   Прижавшись друг к другу, они во всех концах вели тихую прерывистую беседу:
   – Холодно…
   – Дуй в кулак – жарко будет.
   – Дуй сам… Вот он как дунет – пожалуй, и впрямь отогреешься. – И красноармеец кивнул головою на берег, в сторону неприятеля.
   – Близко он тут?
   – Кто его знает… Говорят, везде по берегу ходит… Да вот тут, в камыше, лежит… Наши уехали искать…
   – Кондра уехал?
   – Он. Кому же? Все дыры тут знает…
   – Парень – голова…
   – Ну, куда ты… Мы с ним еще на ерманском были – три Георгия и тогда приплодил.
   – Надо быть, нет никого – тихо что-то…
   – Али тебе орать будут? Вот чикнут с берега – и баста.
   – Нет, говорю – от Кондры ничего не слышно.
   – Как же ты услышишь? Ироплан, што ли, прилетит?
   – А что это иропланов, братцы, нет нигде?
   – Как нет! Летают… Они за городом лежат, а летают, когда солнце чуть восходит – оттого и не видишь.
   – Вот что… А отчего это они летают?
   – Кто их знает; пару, надо быть подпускают.
   – У тебя табачок-то с собой?
   – Да курить нельзя; тебе же ротный говорил.
   – И верно… А в кулак, – я думаю, – пройдет, не видно.
   Запротестовали сразу три-четыре голоса. Курить не дали.
   – Скоро подъедем?
   – Куда?
   – А где вылезать надо.
   – Как станет – значит, и подъехали.
   Такие короткие, сдержанные разговоры шли на всех баржах.
   Один вопрос цеплялся за другой – часто совершенно случайно, от слова к слову…
   Все так же тихо, почти бесшумно плыли во тьме караваны судов. На заре, когда еще густым облаком стоял тяжелый речной туман, первый пароход причалил к берегу… Одно за другим подходили суда и врезались в прибрежные камыши и высокую траву.
   До станицы оставалось всего две версты. Зарослей на берегу не было, и открывалась широкая поляна, где удобно было разгрузиться и строить войска. Знатоки этих мест говорили, что более удобной пристани для разгрузки не найти, что эта поляна – единственная на всем протяжении от самой Славянской.
   Живо побросали подмостки – и с удивительной быстротой все очутились на берегу. Лишь только вступили на твердую почву – вздохнули свободно и радостно: теперь – не на воде, теперь стрелки и всадники сумеют постоять за себя и даром жизнь не отдадут! Скатили орудия, свели коней. Командиры построили части. Во все концы поскакали разведчики. Нервность пропала и уступила место холодной серьезной сосредоточенности. Все делалось быстро, так быстро, что приходилось только изумляться. Бойцы понимали, как это было необходимо в такой обстановке.
   Командиры верхами окружили нас с Ковтюхом. Два-три напутственных совета, и – марш по местам! Уж все готово. Отдана команда идти в наступление. Впереди рысью пошла кавалерия. Заколыхались цепи.

   На долю Ганьки выпала задача промчаться метеором по улицам станицы, все рассмотреть и доложить. Он несся, словно птица, мимо густых садов, мимо домов с закрытыми ставнями, пронесся по главной площади, у храма, и, исколесив станицу, возвратился и доложил, что «все в порядке». Когда стали расшифровывать это замечательное «все в порядке», оказалось, что обреченная станица спит мертвым сном. Она ничего не ждет, ничего не знает. Кое-где по углам дремлют часовые, они сонными глазами смотрели вслед скакавшему Ганьке и считали его, верно, за гонца с позиции… Жители тоже спали, только изредка попадалась какая-нибудь сгорбленная старуха казачка, тащившаяся с ведром к колодцу. Видел Ганька и аэроплан – он был на площади, у церкви. Видел за изгородью одного большого дома мотоциклетку и два автомобиля.
   Когда он, запыхавшись и торопясь, все это пересказал, было совершенно ясно, что мы движемся, не замеченные врагом.
   Удар был рассчитан на внезапность. Подойти надо было совершенно неожиданно, атаковать оглушительно. В то же время необходимо было создать впечатление навалившихся крупных частей, хорошо вооруженных, с богатой артиллерией. С другой стороны, нужно было организовать засады, неожиданные встречи, картину полного окружения и вселить в неприятеля убеждение в полной безнадежности положения. Эффект неожиданного удара должен был сыграть здесь исключительную роль.
   В конце поляны, под самой станицей, остались еще целые полосы невыжженных камышей. Здесь пробраться было невозможно, и пришлось загибать, идти окружным путем. Разгрузка, сборы, приготовления, самое движение до станицы заняло около двух часов. Станица все еще не пробуждалась. Туман рассеивался, но медленно, и над рекой продолжал держаться таким же густым белесоватым облаком, как прежде. Протока у самого селения загибалась в западном направлении и вела на Ачуев, к морю. По берегу, до станицы и за станицей, шла езжая дорога. По этой дороге и направилась часть наших войск. Сюда же, глубже, во главе с Чоботом, отправлен был в засаду эскадрон кавалерии, которому дана была задача рубить неприятеля, если он в случае паники бросится бежать, спасаться на Ачуев.
   Части десанта были расположены в своем движении таким образом и с таким расчетом, чтобы одновременно могли дойти до станицы с разных сторон и одновременно же открыть огонь.
   Тогда же должна была загромыхать артиллерия.
   Неприятельские силы, расположенные в станице, могли нам оказать стойкое сопротивление ввиду своей достаточно высокой боевой доброкачественности (мало надежными были только пленные красноармейцы). Там стояли части корпуса генерала Казановича: Алексеевский пехотный полк, запасный батальон того же полка, Алексеевское и Константиновское военные училища и Кубанский стрелковый полк. Кроме того, в станице был расположен славный штаб улагаевского десанта со всеми своими разветвлениями и другие, более мелкие штабы и тыловые учреждения. При всем том следовало ожидать враждебных действий со стороны станичного населения. Ново-Нижестеблиевская была у нас на худом счету.
   Около семи часов утра, когда части вплотную подошли к станице, раздался первый орудийный выстрел. Затем открылась оглушительная канонада; орудийные громы слились с пулеметным и ружейным огнем. Части шли вперед. Неприятель, не понимая в чем дело, совершенно растерялся и никак не мог организовать защиту. Открытый по нашему десанту беспорядочный огонь не приносил почти никакого вреда. Красная пехота напирала и одну за другою занимала улицы станицы. В центре пришлось столкнуться с неприятелем, готовым к обороне.
   Наши батальоны в этом месте вел Ковалев. Он отлично понимал, как опасно теперь промедление. Он знал, что паника в неприятельских рядах может миновать, и тогда с неприятелем справиться будет нелегко. В такие минуты бывает достаточно одного находчивого командира, который властно остановил бы бегущих, который понял бы мигом, в чем корень дела, и уяснил бы себе отчетливо, как и с чего следует начинать сию же минуту. Паника усиливается обычно множеством случайных и противоречивых приказов, которые отдаются сплеча и сгоряча: один приказ опровергает другой, запутывает, затуманивает дело. Именно в такой стадии беспланного метания находился теперь неприятель. Но уже были первые признаки его начинающейся организации. Надо было ловить момент.
   Ковалев отдает команду идти в атаку. Сам с винтовкою в руке остается на левом фланге. На правом идет Щеткин. У него так же широко открыты глаза, как и там, на барже, во время песни. Только теперь в них горят огни жестокого, беспощадного хищника. Весь лоб, до переносицы, перерезала глубокая складка. У Щеткина тяжелая поступь – он словно и не идет, а по заказу трамбует землю. Около него идти спокойно – родится какая-то твердая уверенность, что с ним не пропадешь, что Щеткина невозможно свалить с ног. Он отдает команду коротко, четко, сердито…
   Неприятель сгрудился возле садов. Было видно, что он еще не выстроился как следует, что не нашлась еще могучая, организующая рука, которая смогла бы толпу превратить в стройные упругие цепи.
   Скорее, скорее… К этой толпе отовсюду – из сараев, из халуп, из садов и огородов, по улицам и закоулками сбегались солдаты. Толпа растет у нас на глазах. Она уже развертывается, принимает форму. Еще минута – и мы встретим стену стальных штыков, море огня – меткого, уничтожающего…
   – Ура! – проносится по нашим рядам.
   Винтовки наперевес, бойцы мчатся на толпу… Там замешательство. Многие кинулись бежать кто куда. Иные все еще продолжали стрелять… Почти все побросали винтовки и стояли, ждали с поднятыми вверх руками. Звенели кругом пули, то здесь, то там вырывая жертвы. Одним из первых, прямо в лоб, был убит Леонтий Щеткин.
   Вдруг от плетня отделилось человек пятьдесят и кинулось нам навстречу… Это заставило отпрянуть назад передовую нашу цепь. На минуту произошло замешательство, но Ковалев уже отдал новую громкую команду:
   – Вперед, ребята, вперед, ура!..
   И рванулись как бешеные красноармейцы… Опрокинули бегущих им навстречу белых солдат, смяли их под себя, – дальше ничего не было видно…
   Когда эта полсотня кинулась от плетня – те, что побросали винтовки, остались недвижимы и за ними не побежали; они стояли и ждали пощады с высоко вздернутыми кверху руками. Красные бойцы окружили пленников. Живо отогнали их на другое место, стояли, не трогали… Брошенное оружие собрали, сложили в груду, а через несколько минут пригнали подводы, погрузили и увезли к берегу. Всюду, куда ни глянь, валялись раненые – стонали, хрипели, иные кричали от боли… Оказалось, что эти пятьдесят – шестьдесят белых солдат были частью офицерами, частью – алексеевцами. Пощады им не было ни одному.
   Остальных пленных погнали к баржам.
   Чобот, пробравшийся со своим эскадроном за станицу, проехал до самых камышей, спешил всадников и ждал. От него человек десять разведчиков протянулось, залегло цепью ближе к станице, и один другому передавал, как идут там дела, что видно, что слышно.
   Пока бежали отдельные белые солдаты, Чобот не подымал своих ребят и не тратил зарядов, не обнаруживал своего местонахождения. Правда, отдельные беглецы сами запарывались сюда же к камышам; их без криков задерживали, оставляли у себя… Но лишь только Ковалевская атака решила дело – остатки гарнизона кинулись вон из станицы и прямо на дорогу, к реке, надеясь переплыть ее на лодках и спрятаться на том берегу. В эту минуту эскадрон вскочил на коней и кинулся из-за камышей на бегущих… Произошло что-то невероятное. Белые совершенно не ожидали нападения с этого края. Они шарахнулись в сторону, рассыпались по берегу и в большинстве побежали на то место, где прежде стояли лодки. Лодок не было. Чоботовы ребята увели их на другое место. Бежать было некуда. А всадники метались всюду среди беглецов и безжалостно их сокрушали, не встречая почти никакого сопротивления. Многие бросились в воду, надеясь вплавь добраться до того берега, но мало кому удалось доплыть: наш пулемет шарил по воде и нащупывал беглецов – большинство ушло ко дну Протоки. Возбужденный Чобот носился по берегу, он сам не рубил и не преследовал – только указывал бойцам, куда скрывался, куда бежал кучками ошалелый неприятель. Чобот все видел и разом замечал во все стороны, как метался враг и где он искал спасения.
   Словно дикий степной наездник – скакал из конца в конец с обнаженной шашкой Танчук. Он уже давно потерял шапку, и черные кудрявые волосы разметались по ветру.
   Он не знал и не слышал никакой команды, сам выбирал себе жертву и бросался на нее, как коршун, мял и рубил без пощады. И когда уже все было сделано – шальная пуля своего же стрелка перебила Танчуку левую руку. Он не крикнул, не застонал – только выругался крепче крепкого и соскочил с верного Юся. Сеча кончилась…
   Сколько побито здесь было народу, сколько сгибло его на дне Протоки – останется навсегда неизвестным. Только отдельные беглецы успели добраться до камышей и спрятаться в них – большинство же погибло во время бегства. Были случаи, когда белогвардейские офицеры переодевались в женское платье, пытаясь таким образом скрыться в камыши, но кавалеристы не пропускали никого, задерживали маскированных и «оставляли» их здесь же на месте. Через два часа станица была в руках красного десанта.
   В начале боя с церковной площади поднялся неприятельский аэроплан и полетел в направлении на Ново-Николаевскую [2 - Верст 25–30 на восток.], где были расположены белые части. И во время боя и после него из станичных садов и огородов, с чердаков крыш, из-за копен сена и из высокой травы то и дело летели шальные пули; так недружелюбно встречала станица красных гостей.
   В этом утреннем бою захвачено было около тысячи пленных, человек сорок офицеров, бронированный грузовой автомобиль, пулеметы, винтовки, снаряды, обозы с медикаментами, печати, канцелярии, личные офицерские документы и т. д.
   В это время пароходы и баржи подошли к самой станице. Были погружены пленные и трофеи; тут же толпились с носилками раненых красноармейцев, пострадавших большей частью в штыковой атаке.
   Дальше было совершенно ясно, что неприятель, получив известие от летчика о катастрофе в тылу, постарается или сняться совершенно, или послать в станицу сильную часть, которая могла бы управиться с красным десантом.
   Неприятель выбрал первое: снял с позиции свои части и от Ново-Николаевской (а затем и других пунктов) тронулся на Ново-Нижестеблиевскую, опасаясь быть окончательно отрезанным от моря. Здесь у него была единственная дорога на Ачуев, и он торопился по ней пройти, пока красный десант не закрепился здесь по-настоящему и еще не пополнен новыми, может быть плывущими сзади, частями.
   Фронт неприятельский в это время находился по линии станиц: Чертолоза, Старо-Джирелеевская, Ново-Николаевская, Пискуново, Башты, Степной и Чурово.
   Уже дрогнула неприятельская позиция, снялась она и быстро покатилась к морю. Неприятель попятился назад, а тем временем главные наши силы, стоявшие против неприятельских позиций, стали подгонять и колотить отступающего к морю врага. В станице, занятой красным десантом, бой не возобновлялся до тех пор, пока из Ново-Николаевской не подошли новые белые части.

   Первыми из них пришли: Сводный Кубанский кавалерийский полк, Полтавский пехотный и Запорожский полки, неизвестная часть генерала Науменко и части кавалерийского корпуса генерала Бабиева, среди которых был и волчий дивизион Шкуро. Красному десанту было чрезвычайно трудно сдержать напор таких крупных сил; его задачей было теперь во что бы то ни стало продержаться до подхода главных своих сил, все время тревожить неприятеля, расстраивать его движение, беспокоить его частичными боевыми столкновениями и держать в напряжении. В полдень, под напором превосходных сил, нам пришлось очистить две крайние улицы, идущие с востока на запад: по этим улицам пошли главные силы неприятеля. Снова завязался бой.
   Неприятель ввел в работу два бронированных автомобиля. Но положение его было в общем весьма сложное; напирая на красный десант, он в то же время не мог сосредоточить на нем свое исключительное внимание и дать в станице основательный бой; этого не мог он сделать потому, что по пятам гнали и наседали на него главные наши силы, снявшиеся вслед за ним со своих позиций. Уже слышалась в отдалении, со стороны Ново-Николаевской, артиллерийская стрельба: это били батареи красной бригады, торопившейся объединить свои действия с действиями красного десанта. Около четырех часов у станицы скопилось много вражеских сил. Видимо, там решено было покончить с красным десантом и сбросить его в Протоку. Неприятель открыл ураганный артиллерийский огонь и цепями пошел в наступление. Это активное и стремительное движение заставило нас попятиться к реке.
   Вот красные бойцы оставили поляну, отошли за речку, а неприятель все идет и идет.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное