Дмитрий Фурманов.

Из дневников

(страница 7 из 7)

скачать книгу бесплатно

   Он мне советует больше рвать, жечь, переписывать многократно то, что пишу, – да, в этом я уже убедился до тысячи раз, что надо именно… не жалеть того, что написал: жги, рви его, пока не сделаешь отлично.
   В последних словах он дает понять, что не прочь поддержать переписку.
   Я ему напишу. Теперь уж напишу что-то по-настоящему, от сердца: он ответил хорошо, он ждет письма! Значит, я имею право сказать ему про самое дорогое.


   20 октября
   Как я задумал их писать, почему – не знаю. По всей видимости, увлекла на эту тему наша весенняя мапповская борьба: очень уж колоритно она промчалась. А как только явилась мысль: хорошо бы очеркнуть! – тут же и всякое подспорье в подмогу:
   я-де знаю хорошо работу издательскую, я знаю низовую писательскую среду и т. д. и т. д.
   Забрала охота – решил писать.
   И когда решил – совсем не знал, о чем именно будет идти письмо мое:
   опишу ли только весеннюю борьбу;
   дам ли состояние литфронта наших дней или захвачу глубокие пласты в десятки лет назад;
   что это будет: мемуары, записки мои или роман, – роман во всем объеме понятия;
   что это будет – небольшая книжечка или целый огромный томище!
   Только ли взять писат(ельскую) среду наших дней или рыться по газетам, журналам и развернуть всю сложную эпоху дней нэпа, конца войны, дискуссии и т. д.
   Словом – массовая масса вопросов.
   Я совершенно не знал ничего, когда приступал.
   А приступил так – задал себе вопрос: будут беллетристы участвовать в книге? Будут.
   И наметил каждого на отдельный лист, 15–20 типов, то есть проставил только имена, имея перед духовным взором живого человека, хорошо мне знакомого, – он будет стержнем, а вокруг навью. Его, может быть, солью с другим – третьим, пятым, это потом виднее будет, а пока вот поставить его как веху, чтоб не сбиваться на трудном извилистом творческом пути. То же проделал с поэтами и критиками: поставил стержневые фигуры, наиболее характерные: сложившийся, начинающий, даровитый, бездарный, страстный, вялый, рабочий, старая труха интеллигент и т. д.
   Три основные категории писательские наметил. Листочки разложил в три груды: бел(летристы), поэты, критики.
   Затем под особым листом-списком образовалась новая груда листов: на одном «Литкружок», на другом «Партком», на третьем «Наш съезд» и т. д. и т. д.
   Набралось листов 20 – под ними будет группироваться и в них вписываться разный материал по этим именно категориям. Это первая стадия работы.
   Дальше – на стол все мои записки о писателях, по МАППу, все мои дневники, газеты и т. д. и т. д. и каждую бумажку – к определенному типу или вопросу (литкружок, партком и т. д.).
   Все это разбирается, подшивается, все это зачем-то надо мне – пока не знаю точно – зачем и в какой степени.
Многое-многое, разумеется, подшито зря, не туда, куда надо, многое следует перегруппировать или вовсе выкинуть, – пусть, это потом, а пока так надо. И я делаю.
   А сюжета – нет. Сюжета все нет. Скелета книги не имею – имею в голове и сердце только разорванные отдельные картинки: вот сценка в МКК, вот заседание литкружка, наше ночное бдение и т. д., но целого нет: с чего начну, чем кончу, как – этого не знаю.
   Говорил как-то с Федей Гладковым, дней 5–6 назад, он мне и посоветовал: «Ты три-четыре типа коренных возьми, их продумай от начала до конца – а остальные все пришьются сами». Я подумывал над его словами.
   Вчера с Наей потолковали – не в мемуарной ли форме все писать? И над этим подумал. Все думаю-думаю, а решать гожу. Дочту вот дневники – так писать надо. И как возьму ручку в руки, как напишу первые строки – не удержишь. Знаю.


   (1925)
   Когда не пишется – я злой хожу взад-вперед, с угла на угол – как в клетке зверь.
   И(ван) Вас(ильевич) по-иному:
   На столе стоит деревянная деревенская баба – знаете это: кустарка, раскрашенная.
   Он ей отвинчивает голову – вынимает бабу поменьше, потом отвинчивает голову этой – и до тех пор, пока в ряд не выстроится баб с дюжину, одна пониже ростом другой. Тогда начинается обратный процесс: вставляет бабу в бабу. В общем – приятнейшее занятие, проходить оно может часами, и думать в это время куда как хорошо.
   Иной раз уйдет от стола – так и забудет дюжину баб. Подойдет потом жинка, улыбнется, все поймет.


   (После 27 декабря)
   Сережа-то Есенин: по-ве-сил-ся!
   У меня где-то скребет и точит в нутре моем: большое и дорогое мы все теряли. Такой это был органический, ароматный талант, этот Есенин, вся эта гамма его простых и мудрых стихов – нет ей равного в том, что у нас перед глазами.
   И Демьян [58 - Демьян – Демьян Бедный.] давеча тоже:
   – Такое, говорит, ему спускали, ахнуть можно! Меня десять раз из партии выгнали бы… А его – холили вот, берегли… Преступник, одним словом, – пропил, дьявол, такое дарованье. Отойдет вот похоронная страда – лекцию прочту о нем… злую! Отхлещу от самого сердца!
   И мы посидели – погоревали, талант богатый Сережин оплакали:
   – Что дать-то мог парень – э-эх, много!
   Я сижу вспоминаю последние мои с Сережей встречи. А прежде всех – самую наипоследнюю.
   Пришел он с неделю-полторы назад к нам в отдел – мы издаем ведь его собрание сочинений, так ходил часто по этому делу.
   Входит в отдел… Пьяненький… вынул из бокового кармана сверток листочков – там поэма, на машинке:
   – Прочесть, что ли?
   – Читай, читай, Сережа.
   Мы его окружили: Евдокимов Иван Вас(ильевич), я, Тарас Родионов [59 - Иван Васильевич Евдокимов (1887–1941) – автор известного романа «Колокола», в то время сотрудник Госиздата. Тарас Родионов – Тарасов-Родионов А. И. (1885–1938) – писатель, автор тогда широкоизвестной повести «Шоколад».], кто-то еще.
   Он читал нам последнюю свою, предсмертную поэму [60 - …последнюю, предсмертную поэму… – Предполагают, что С. А. Есенин читал поэму «Черный человек».]. Мы жадно глотали ароматичную, свежую, крепкую прелесть есенинского стиха, мы сжимали руки один другому, переталкивались в местах, где уж не было силы радость удержать внутри.
   А Сережа читал. Голос у него, знаете какой – осипло-хриплый, испитой до шипучего шепота. Но когда он начинал читать – увлекался, разгорался, тогда и голос крепчал, яснел, он читал, Сережа, хорошо. В читке его, в собственной, в есенинской, стихи выигрывали. Сережа никогда не ломался, не кичился ни стихами своими, ни успехами – он даже стыдился, избегал, где мог, проявленья внимания к себе, когда был трезв.
   Кто видел его трезвым, тот запомнит, не забудет никогда кроткое по-детски мерцание его светлых, голубых глаз.
   И если улыбался Сережа – тогда лицо его становилось вовсе младенческим: ясным и наивным.
   Разговоров теоретических он не любил, он их избегал, он их чуть стыдился, потому что очень-очень многого не знал, а болтать с потолка не любил. Но иной раз он вступал в спор по какому-нибудь большому, положим, политическому вопросу: о, тогда лицо его пыталось скроиться в серьезную гримасу, но гримаса только портила невинное, не тронутое большими вопросами борьбы лицо его.
   Сережа хмурил лоб, глазами старался навести строгость, руками раскидывал в расчете на убедительность, тон его голоса гортанился, строжал. Я в такие минуты смотрел на него, как на малютку годов 7–8, высказывающего свое мнение (ну, к примеру, по вопросу о падении министерства Бриана). Сережа пыжился, тужился, видимо, потел – доставал платок, часто-часто отирался. Чтобы спасти, я начинал разговор о ямбах…
   Преображался, как святой перед пуском в рай; не узнать Сережу: вздрагивали радостью глаза, весь его корпус опрощался и облегчался, словно скинув с себя путы или камни, голос становился тем же обычным, задушевным, как всегда, – и без гортанного клекота, – Сережа говорил о любимом: о стихах.
   Потом поехали мы гуртом в Малаховку к Тарасу Родионычу: Анна Берзина, Сережа, я, Березовский Феоктист [61 - Берзина (Берзинь) Анна – литератор, член МАПП. Березовский Феоктист Алексеевич (1877–1952) – писатель.] – всего человек 6–8. Там Сережа читал нам последние свои поэмы: ух, как читал!
   А потом на пруду купались – он плавал мастерски, едва ли не лучше нас всех. Мне запомнилось чистое, белое, крепкое тело Сережи – я даже и не ждал, что оно так сохранилось, это у горькой-то пропойцы!
   Он был чист, строен, красив – у него ж одни русые кудельки чего стоили! После купки сидели целую ночь – Сережа был радостный, все читал стихи.
   А потом здесь вот, в Госиздате, встречались мы почти что каждую неделю, а то и чаще бывало: пьян все был Сережа, каждоразно пьян. Как-то жена его сказала, что жить Сереже врачи сказали… 6 месяцев – это было месяца три назад! Может, он потому теперь и кончил? Стоит ли де ждать? Будут болтать много о «кризисе сознания», но это все будет вполовину чепуха по отношению к Сереже, – у него все это проще.



   1 января
   Мой рост, отточка мастерства за последний год, выросшая бережность и любовь к слову, бережность к имени своему – это все не раз наводило меня на мысль переработать коренным образом «Чапая» – самую любимую мою книгу, моего литературного первенца.
   Мог ли бы я его сделать лучше? Мог. Могу. Помню, Бабель как-то говорил мне:
   – Вся разница моих (бабелевских) очерков и твоего «Чапаева» в том, что «Чапаев» – это первая корректура, а мои очерки – четвертая.
   Эти слова Исаака не выпадали из моего сознания, из памяти. Может быть, именно они отчасти и толкнули на то, чтоб я кавказские свои очерки [62 - Кавказские свои очерки… – «Морские берега».] – материал по существу третьестепенный – обрабатывал с такой тщательностью. Я на этих очерках пробовал себя. И увидел, что могу, что ушел вперед, вырос. Над очерками работал я долго и незаслуженно много – зато убедился в важном, понял основное в мастерстве. И вот, писал дальше «Фрунзе», писал про «Отца» [63 - …про «Отца» – «Как убили Отца».], свою «Талку» – над ними работал как бы по привычке так же усердно и тщательно, как над очерками, – значит, вошло в плоть, в существо, в обиход.
   Уж и хотел бы, может, поторопиться, вежливо выражаясь – похалтурить, – ан совесть литературная и привычка – не дают! Это хорошо.
   Очень ясно, что теперь вся работа в отношении количественном вообще пойдет тише. Ну и ладно. Эк, беда, подумаешь! Говорить откровенно – я и работаю-то уж не так сосредоточенно, как во времена «Чапаева», – тут и больная голова, переутомленность, занятость…
   Вот взять «Писателей» [64 - …взять «Писателей» – роман, над которым в то время работал Фурманов.]. Когда задумал и начал? Давно. Больше полгода. А что сделал? Мало. Только сырье по кучкам раскидал… Не работается. Не пишется. Да и не люблю как-то я эту книгу, – так не люблю, как «Чапая», даже «Мятеж». Но писать буду: и времени, труда много затратил, и тема интересна, и «Эпопею» ворошить рано, и одними мелочами пробавляться не хочу.
   Но, поскольку я не захвачен, – естественно думал много и о другом. Тут-то и выплыл вопрос о переработке, о коренной переработке «Чапая». Как это может быть? А так, что на полгода – отложить «Писателей», вовсе отложить, взять «Чапая» с первой строки и переписывать – обрабатывать тщательнейше строчку за строчкой – так все 15 листов!
   Это – полгода. И больше в эти полгода – ничего. Это как раз к собранию сочинений.
   Обновленный «Чапаев»!
   И уж вовсе решил. Достал стопу бумаги, на первом листе написал, как когда-то, три года назад:
   «Ч а п а е в».
   Написал – и испытал то самое чувство, когда его садился писать впервые. Отступил. Дал главу:
   «Рабочий отряд».
   И встал. Открыл «Чапая». Прочитал несколько страниц и ощутил, что перерабатывать не могу.
   Как же я стану – да тут каждое мне местечко дорого – нет, нет, не стану и не могу. Самое большое, на что пойду, – словарь подсвежить, но это ж я могу и по книжному тексту сделать. А в коренную – не могу. Тогда, как готовил черновики, – тогда, может, это бы и легко проходило, а теперь – трудно. И я отказался от мысли о переработке.
   Поняв это – ощутил необычайную легкость, мне стало радостно оттого, что вдруг вот и неожиданно разрешилась эта мысль о переработке, так меня измучившая за последние месяцы. Все время стояла эта дилемма – за ближний год что лучше: 1. Переработать «Чапая». 2. Дать новую книгу «Писателей»?
   И я не знал, что делать, не решался сделать выбор, а оттого – стояла работа, я ничего не делал.
   Теперь – легко. Я обрадован открытием. Я легко освежу текст [65 - …освежу текст… – Первые семь глав были подвергнуты Фурмановым основательной переработке незадолго перед смертью.] и – за «Писателей».
   Ишь как это ладно вышло!


   24 января
   Ходит вот и Бабель. Этот уже вовсе дружьи ведет беседы. Мы очень любим говорить с ним про то – кто и как пишет. Это у нас самое любимое: до 2-х, до 4-х, почти до зари говорим. Давно уж думает он про книгу, про Чека, об этой книге говорил еще весной, думает все и теперь. Да «всего» пока нельзя, говорит, сказать, а комкать неохота – потому думаю, коплю, но терплю… Пишу драму. Написал сценарий. Но это – не главное. Главное – Чека: ею схвачен.


   Нахохлившись, сидел над столом и когда давал руку – привстал чуть-чуть на стуле – это получилось немножко наивно, но очень-очень мило, сразу показало нежную его нутровину. Глаза хорошие, добрые, умные, а главное – перестрадавшие. Говорит очень мало, видимо, неохотно и, видимо, всегда так. Он мне сразу очень люб. Так люб, что я принял его в глубь сердца, как немногих. Так у меня бывает редко.



Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное