Дмитрий Фурманов.

Из дневников

(страница 4 из 7)

скачать книгу бесплатно

   И он все копится, не сам, конечно, копится, а коплю: вырезаю из газет, записываю, кое о чем изредка иных выспрашиваю…
   Чувствую себя так – как будто чем-то начиняюсь и заряжаюсь, сам того не зная и чуть подозревая… Внутри происходит нечто совершенно неведомое, само по себе, непроизвольно. Совершается работа, которую не в силах не только превозмочь, но даже понять, определить, уловить как следует…
   Пишу мало, очень мало, почти ничего. А пишу все ж таки, вот как:
   Набрасываю схему, строю скелет, чуть-чуть облекаю его живой плотью… Бреду ощупью, кое на что натыкаюсь, кое-что спаиваю, продумав заранее… Черновая работа. И все готово начерно. А когда черновик готов в деталях – начинаю отрабатывать начистую. Но, скажу откровенно, процесса обработки не люблю, проводить его не умею, не выдерживаю всей его утомительности…
   Творить легко, а вот писать – трудно.


   24 марта
   Поглощен. Хожу, лежу, сижу, а мысли все одни: о Чапаеве. Крепко думал и долго думал над большой работой из эпохи 905–8 годов, где должна фигурировать также Бекетова гора [29 - Бекетова гора (Пикетная гора) – место под Иваново-Вознесенском, где проводились массовки рабочих.] – словом, все славные места иваново-вознесенского рабочего движения тех далеких времен. Тут уперся я в недостаток фактического материала. Поеду соберу [30 - Победу соберу… – Фурманов ездил в Иваново-Вознесенск собирать материал о революции 1905 г.]. Буду готовить исподволь, а когда приготовлю, тогда будет можно начинать. Итак, эта большая работа, поглощающая мое внимание последний месяц-полтора, отходит пока на второе место.
   На первое место выступил Чапаев – тут материала много, и в первую очередь материал, хранящийся в моих дневниках. Его очень, даже очень много. Кое-что останется неиспользованным. Кроме того, копаюсь в архиве Красной Армии, некоторые книги принес Кутяков (главным образом, географического и этнографического характера – касательно Уральских степей и Самарской губернии), послал кому надо письма в Самарскую губернию в Заволжский ПУОКР, пороюсь в архиве ПУРа – словом, постараюсь сделать все возможное к тому, чтобы действие разворачивалось на фоне конкретной обстановки, вполне соответствующей действительности. Разумеется, это будет не копировка, однако же Колчака при отступлении я не поведу горами, начиная от Кинеля, и не поведу его через Уфу, Белебей, Бугуруслан – а в противоположном направлении.
   Голова и сердце полны этой рождающейся повестью. Материал как будто созрел. Ощупываю себя со всех сторон. Готовлюсь: читаю, думаю, узнаю, припоминаю – делаю все к тому, чтобы приступить, имея в сыром виде едва ли не весь материал, кроме вымысла.


   (Начало августа)
   Ехали из деревни.
Дорога лесом. Дай пойду вперед: оставил своих и пошагал. Эк, хорошо как думать!
   Думал, думал о разном, и вдруг стала проясняться у меня повесть, о которой думал неоднократно и прежде, – мой «Чапаев».
   Намечались глава за главой, сформировывались типы, вырисовывались картины и положения, группировался материал.
   Одна глава располагалась за другою легко, с необходимостью.
   Я стал думать усиленно и, когда приехал в Москву, кинулся к собранному ранее материалу, в первую очередь к дневникам.
   Да, черт возьми! Это же богатейший материал. Только надо суметь его скомпоновать, только…
   Это первая большая повесть.
   Честолюбивые мысли захватили дух: а что, если она будет прекрасна?
   Ее надо сделать прекрасной.
   Пусть год, пусть два, но ее надо сделать прекрасной. Материала много, настолько много, что жалко даже вбивать его в одну повесть. Впрочем, она обещает быть довольно объемистой. Теперь сижу и много, жадно работаю. Фигуры выплывают, композиция дается по частям: то картинка выплывает в памяти, то отдельное удачное выражение, то заметку вспомню газетную – приобщу и ее; перебираю в памяти друзей и знакомых, облюбовываю и ставлю иных стержнями – типами; основной характер, таким образом, ясен, а действие, работу, выявление я уже ему дам по обстановке и по ходу повести. Думается, что в процессе творчества многие положения родятся сами собою, без моего предварительного хотения и предвидения. Это при писании встречается очень часто. Работаю с увлечением. На отдельных листочках делаю заметки: то героев перечисляю, то положения-картинки, то темы отмечаю, на которые следует там, в повести, дать диалоги…
   Увлечен, увлечен, как никогда!

   19 августа
   Хочу собрать решительно весь материал по «Чапаеву» – как он создается, что особенно волнует, что удается, что нет, какие меры и ради чего принимаю. Это интересно и полезно.
   Прежде всего – ясна ли мне форма, стиль, примерный объем, характер героев и даже самые герои? Нет.
   Имеешь ли имя? Знают ли тебя, ценят ли? Нет.
   Приступить по этому всему трудно.
   Колыхаюсь, как былинка. Ко всему прислушиваюсь жадно. С первого раза все кажется наилучшим писать образами – вот выход.
   Нарисовать яркий быт так, чтобы он сам говорил про свое содержание, – вот эврика!
   Я мечусь, мечусь, мечусь… Ни одну форму не могу избрать окончательно. Вчера в Третьей студии говорили про Вс(еволода) Иванова, что это не творец, а фотограф… А мне его стиль мил. Я и сам, верно, сойду, приду, подойду к этому – все лучше заумничанья футуристов…
   Не выяснил и того, будет ли кто-нибудь, кроме Чапая, называться действительным именем (Фрунзе и др.). Думаю, что живых не стоит упоминать. Местность, селения хотя и буду называть, но не всегда верно – это, по-моему, не требуется, здесь не география, не история, не точная наука вообще…
   О, многого еще не знаю, что будет.
   Материал единожды прочел весь, буду читать еще и еще, буду группировать. Пойду в редакцию «Известий» читать газеты того периода, чтобы ясно иметь перед собой всю эпоху целиком, для того, чтобы не ошибиться, и для того, чтобы наткнуться еще на что-то, о чем не думаю теперь и не подозреваю.
   Вопрос: дать ли Чапая действительно с мелочами, с грехами, со всей человеческой требухой или, как обычно, дать фигуру фантастическую, то есть хотя и яркую, но во многом кастрированную?
   Склоняюсь больше к первому.


   22 августа
   1. Если возьму Чапая, личность исторически существовавшую, начдива 25-й, если возьму даты, возьму города, селения, все это по-действительному, в хронологической последовательности имеет ли смысл тогда кого-нибудь скрещивать, к примеру – Фрунзе скрещивать псевдонимом? Кто не узнает? Да и всех других, может быть… Так ли? Но это уже будет не столько художественная вещь, повесть, сколько историческое (может быть, и живое) повествование.
   2. Кой-какие даты и примеры взять, но не вязать себя этим в деталях. Даже и Чапая окрестить как-то по-иному, не надо действительно существовавших имен – это развяжет руки, даст возможность разыграться фантазии.
   Об этих двух точках зрения беседовал с друзьями. Склоняются ко второй.
   Признаться, мне она тоже ближе.

   21 сентября
   Писать все не приступил: объят благоговейным торжественным страхом. Готовлюсь…
   Читаю про Чапаева много – материала горы. Происходит борьба с материалом: что использовать, что оставить?
   В творчестве четыре момента, говорил кто-то, кажется Дессуар:
   1. Восторженный порыв.
   2. Момент концепции и прояснения.
   3. Черновой набросок.
   4. Отделка начисто.
   Если это так, я – во втором пункте, так сказать, «завяз в концепции».
   Встаю – думаю про Чапаева, ложусь – все о нем же, сижу, хожу, лежу – каждую минуту, если не занят срочным, другим, только про него, про него…
   Поглощен. Но все еще полон трепета. Наметил главы и к ним подшиваю к каждой соответственный материал, группирую его, припоминаю, собираю заново.


   11 октября
   Когда переговорили с Лепешинским в Истпарте – он с большим одобрением отнесся к мысли написать о Чапаеве отдельную книжку, но выдержать ее предложил в исторических тонах больше, чем в художественных. Я согласился. Ввиду того, что на эти 6 месяцев, в течение которых думаю работу закончить, я отстраняюсь от всякой иной литературной работы, он написал отношение в Госиздат, чтоб там разрешили всякие авансы, заключили договор, что ли, – ну, как водится. Я ходил, бумажку эту сдал, коллегия будет рассматривать, ответа еще до сих пор не имеем.
   И странное дело – лишь почувствовал «обязательство» писать, лишь только связал себя сроком – дело пошло куда быстрее, чем доселе: начал в ту же ночь и за ночь написал около печатного листа. Начать – великое дело, я начать не мог вот уже несколько месяцев. Знаю, что слабо и путано, но это ведь набросок, примерное распределение материала. Обработка и отнесение всего нужного в свое место, перегруппировка, выброска лишнего и добавка, вся эта отшлифовка – впереди. Пишу каждую ночь.


   29 октября
   1) Повесть…
   2) Воспоминания.
   3) Историческая хроника…
   4) Худож. – историч. хроника…
   5) Историческая баллада…
   6) Картины.
   7) Исторический очерк…
   Как назвать? Не знаю.

   29 ноября
   Иной раз думаешь, думаешь, ходишь взад и вперед по комнате – ничего не выходит: нет в голове мыслей, нет картин, нет связей…
   А сел писать, написал первые строки, хотя бы и случайные, – и дело стронулось с мертвой точки.
   Написано печатных листов уже десять. А впереди – столько же. Что написано – только набросок. Не обрабатываю, спешу закончить – всю вещь кончить, дабы видеть, как расположится материал в общем и целом.
   Потом обрабатывать стилистически, вводить новые картины, переставлять… Например, знаю, что придется добавлять о крестьянах, о красноармейцах, непременно надо, а теперь не хочу отвлекаться от основной линии повествования – очень спешу закончить скорее, чтобы на обработку осталось больше времени. Берет сомнение: хватит ли терпенья – больше терпенья, чем уменья, – хватит ли для детальной, тщательной обработки. Не выпускаю из мыслей факта: «Войну и мир» Лев Толстой переписывал восемь раз… Это бодрит, заставляет самого относиться внимательней и терпеливей.
   Совершенно нет никакой возможности удержать себя от торопливости, с которой дорабатываются последние страницы Чапаева. Уже совсем немного осталось, совсем немного – едва ли не только «Лбищенская драма», но и она сплошь пойдет по готовым материалам, она уже описана неоднократно, останется кое-что изменить, дополнить, лица, даты и названия другие, поскольку не все фигурируют под своими именами. Так стал торопиться, что некоторые сцены решил даже пока не включать, например сцены, происходившие между женщинами-красноармейками и уральскими казачками. Выпадет потом место – можно будет включить, а не хватит – пожалуй, что не надо вовсе. Так ставлю вопрос. А все потому, что хочется, невтерпеж, остов построить, а уже потом, по этому стержню, перевивать все, что будет целесообразно и интересно. Впрочем, здесь имеется одно обстоятельство, которое не процесса творчества касается, а самого Чапаева, и потому именно, что неясен вопрос: от себя его писать, в первом лице или в третьем. Дать ли всех с их именами, дать ли точно цифры, даты и факты, или же и этого не потребуется. Не знаю, не знаю… Поэтому тороплюсь, хочу все закончить как-нибудь, вообще, и тогда уже виднее будет – как же лучше, как вернее, художественно законченное. И вот открылась гонка, картина полетела за картиной, часто, может быть, и не к месту, без должной связи – про обработку, хотя бы приблизительную, и говорить не приходится: обработки нет никакой… Удивительно это психологическое состояние пишущего, когда он идет к концу.



   4 января
   Только что закончил я последние строки «Чапаева». Отделывал начисто. И остался я будто без лучшего, любимого друга. Чувствую себя, как сирота. Ночь. Сижу я один за столом у себя – и думать не могу ни о чем, писать ничего не умею, не хочу читать. Сижу и вспоминаю: как я по ночам – страница за страницей писал эту первую многомесячную работу. Я много положил на нее труда, много провел за нею бессонных ночей, много, часто, неотрывно думал над нею – на ходу, сидя за столом, даже на работе: не выходил у меня из головы любимый «Чапаев». А теперь мне не о чем, не о ком думать. Я уж по-другому размышляю и о другом: хороша ли будет книжка, пойдет или нет? Будут ли переиздания – выдержит ли она их? Как приноровить обложку, какую? Успеем ли к годовщине Красной Армии?..
   Приблизился час моего вступления в литературную жизнь. Прошлое – подготовка. Кроме того, изд(ательств)о «Красная новь» выпускает дней через 10–15 отдельной книжкой мой «Красный десант»: отличное дело, радуюсь, торжествую.


   16 февраля
   Недели уже две прошло с тех пор, как был сдан «Чапаев». Не ходил. Не звонил. Не говорил ничего никому. Считал даже и «Чапаева» своего похороненным. Думал, отнеслись к нему как к опыту ученическому, пробежали «из пятого в десятое» (уж конечно не прочитали внимательно: когда им?!).
   Пробежали, улыбнулись не раз, пошутили-пошушукались, поглумились маленько и решили, чтобы не разобидеть самовлюбленного автора, не бросать рукопись в корзинку, а возвратить ему, несчастному, «в собственные руки».
   Так думал. Все эти две недели так мрачно думал. Потому что: как же иначе? Что же можно предположить другое? Когда сдавал рукопись – обещали «в три дня» определить, годна ли, обещали «как ударную» выпустить к годовщине Красной Армии (23.II). Я окрылился, верил и ждал. Даже поторопился первую половину рукописи сдать тогда, когда вторая была на окончательной отработке. Думал: «Если уж эта часть будет хороша – возьмут и всю. Отправить в печать можно и половину, вторую половину донесем потом».
   Гнал экстренно переписчицу-машинистку (остатки заканчивала), сам ночи напролет торопился – работал, проверял, выправлял, отчеканивал. Прихожу в Истпарт к Штейман дней через пяток после сдачи первой части материала, спрашиваю: как?
   – Что как? – смотрит совой через пенсне.
   – Рукопись-то…
   – Какая?
   Сердце опустилось. Начали вспоминать, разбираться. Вышло: лежит она себе спокойно в столе, ждет какого-то своего особенного часа: предназначалась Невскому [31 - Невский В. И. (1876–1937) – старый большевик, историк, литератор.] – того все нет. Лепешинский захворал: так и полеживает себе, несчастная… Вот так ударная!
   Скоро увиделся с Лепешинским.
   Обида взяла. Заметил я, что относиться стали в Истпарте худо, как к «назойливому». Осердился, плюнул, перестал ходить, звонить, справляться: будь что будет! Повесил голову. Опечалился. Заниматься ничем не мог: гвоздем в сердце вошел «Чапаев» – а ну, как его перерабатывать придется, выправлять? Надо мысли, напряжение свое, энергию для него сохранить. И заново писать не брался: не мог. Подошла кстати нужда библиотеку разобрать – ею и занялся, ухлопав на это целых две недели. А «Чапаев» из головы не выходит. О том, чтобы надеяться на выход его к годовщине, и думать перестал, считал это уж и физически невозможным: вот 15 февраля, через неделю празднество, а типографии наши какие: хотя бы «ВНиР» [32 - «ВНиР» – журнал «Военная наука и революция».] свой, он размером такой же, как и книжка, ожидается 13–15 листов. Сколько времени «выходил»? Да больше месяца: сдал 2 января, выпустил 12 февраля! Так что думать о выходе к годовщине – считал уже детским, несерьезным мечтанием. 15-го решил сходить в Истпарт: не могу же, в самом деле, я окончательно махнуть рукой, не безразлично же мне это?! Звоню Лепешинскому в Кремль: дома?
   – Нет, в Истпарт ушел.
   – Выздоровел, значит? Работает?
   – Работает. Первый день как вышел.
   Звоню к Штейман в Истпарт:
   – Могу сегодня с тов(арищем) Леп(ешински)м поговорить?
   – Можно, приходите…
   Обычно она говорила:
   – Справлюсь… Узнаю… А что вам? Он занят…
   Поэтому поспешность эта сразу меня приятно озадачила и взволновала, но смутно, без серьезного обнадеживанья. Звонил в 12. Чуть доработал до 3-х, прихожу к той же Штейман, хочу спросить: могу ли с Леп(ешински)м поговорить, а она сразу:
   – Карточку надо нам… Чапаева.
   Почувствовал доброе в этом предзнаменованье.
   Зачем же иначе чапаевская карточка, если рукопись не принята? Но тут же и сомнение молнией: – А если только для выставки истпартовской? Рядом Розен стоит, он, кажется, «выпускающим» тут состоит, в Истпарте.
   – К Леп(ешинско)му можно?
   – Можно, идите.
   И это удивительно: без предварительной справки. Вхожу, вижу знакомую огромную седую голову – склонилась над столом. Тихо ему:
   – Здравствуйте, т(оварищ) Лепешинский!
   Поднял голову от стола, с добрым взглядом.
   – А… а… а… здравствуйте, здравствуйте…
   Протянул руку, потом на стул показывает. Сел я. Молчу. Жду, что скажет. А сам чуть сдерживаю радостное волненье, вижу кругом, что исход благоприятный.
   – Рукопись ваша отдана в набор…
   Я чуть не ахнул от восторга. Но уж порешил быть сдержанным, не объявлять своего дикого мальчишеского восторга. Кусаю губы, подпрыгиваю на стуле, руками шебуршу по портфелю, кажется, полез доставать в нем что-то, а совсем и не надо ничего.
   – Рукопись пошла… Набирается… Я там кой-что того – понимаете?
   – Да, да… конечно.
   Я знал, что он говорит про сокращения, выброски, которые сделал. Но это меня уже мало интересует: что именно выброшено, много ли, почему – да боже мой! Не все ли равно! Только бы книга шла: вся шла бы, а выкидок, ясное дело, меньше того, что осталось! Охваченный удивительным своим состоянием, пронизанный радостью, спрашиваю:
   – Что там?
   И голосу своему стараюсь придать некоторую небрежность, хочу быть спокойным. Верно, не удается мне это: глаза выдают, полагаю, что горели они тогда, как угли!
   – Да вот разговор Андреева с Федором выпустил: длинно, вяло и не нужно совсем. «Револьвер» тоже выпустил. На что он? Это же совсем частный эпизод. Нового – что он дает нового? А к Чапаеву – какое у него отношение к личности Чапаева? Да никакого! Выпустил. Ну еще там из мелочи кой-что… Это немного… Как смотрите?
   – Да так-так, – отрубил я, не собравшись с мыслями, совершенно механически. – Так-так, конечно… Я потому и говорил: «carte blanche». Непременно так… Если бы я сам взялся исправлять: да что я выброшу? Самому-то мне все кажется одинаково удачным… Пристрастен…
   – Знаете, – перебил он, – тире у вас, тире этих – бездна. Просто неисчислимо!
   – Ах, это беда моя… С детства, с ученической скамьи, – подхватил я с каким-то восторгом, будто дело касалось чего-то очень, очень большого и важного. – Я никак избавиться от этого не могу… Беда моя…
   – А остальное – грамотно… Очень грамотно… Вот читал я – и в некоторых местах очень, очень растрогался… Особенно сцена эта, последняя, когда погибает Чапаев: она превосходная… Превосходна. Или театр этот… Как там рядами-то сидели… Ваша эта хороша – как ее: Зинаида… Петровна?
   – Зоя Павловна, – подсказал я.
   – Да, хороша она… Культработница… Да… Вообще – вторая половина – она лучше первой, сильнее, содержательнее, крепче написана. Даже не половина, а две трети… Первая часть слабее. В общем: отлично. Гоним, хотим успеть, чтобы к годовщине Кр(асной) Армии успеть… Отлично… Она, книга эта – большой поимеет интерес. Большое получит распространение. Хорошо будет читаться… Да! Хорошая будет книга… Повторяетесь кое-где, это верно, но я выправил. Очень внимательно выправлял. Неопытность видна. Но хорошо… хорошо…
   Можно представить, что было со мной! Говорили о разном больше часа. Между прочим, об обложке. Он тут же набросал эскиз и так, что мне сразу понравилось: просто и стильно. Я согласился. Позвали Розена, заказали ему и обложку сделать и бумагу, цвет выбрали. Потом опять сидели-толковали… Я ему даже коротко про верненский мятеж рассказал… Хорошо побеседовали. Я видел, что книга произвела на него большое впечатление, и отношение его ко мне сразу улучшилось.
   Как угорелый примчался я домой, бросил на пол портфель и давай отделывать вприсядку! Ная с минуту недоумевала, не могла понять, что случилось, а потом поймала меня, схватила голову, стала целовать, приговаривать:
   – Знаю… знаю… знаю… Приняли? «Чапаева» приняли? Да?
   – Да… да… – задыхался я, вырывался снова из ее объятий, снова и снова кидался плясать.
   Через минуту достал чапаевскую карточку и помчался – усталый и потный – в Истпарт. Отдал Штейман, она улыбнулась, дескать: «Ишь как прытко забегал…»
   Весь вечер, ночью занимаясь – только о «Чапаеве», только о нем и думаю. Сегодня отнесу еще «Посвящение», а потом спросить хочу Лепешинского, не даст ли он свое предисловие? Мнения он о книжке отличного: пусть даст! Кашу маслом не испортишь! А может, и не скажу ему ничего, еще сам того не знаю… Пойду…


   20 февраля
   Вчера были на авторской корректуре три листа (2, 3, 4-й). Тщательнейше страдал над ними – часа по два над каждым. А то и больше. Так никогда не страдаю, когда «ВМиР» [33 - «ВМиР» – журнал «Военная мысль и революция».] хотя бы на свет произвожу, а там ведь я – выпускающий. Тут по-иному чувствую себя: свое… родное… «Чапаев» тут…
   Своя рубаха к телу ближе. Свое дитя – дороже. Вот они, непроизвольные доказательства наших инстинктов! Многое от старого, так многое, что – буквально на каждом шагу!


   3 марта
   В течение недель двух, когда уже все определилось, когда книга принята, набирается, печатается, когда уверен, что она пойдет, безусловно пойдет, ничто ее не задержит, оплачена на 80 %, – вся нервность пропала, острота переживаний миновала. Иду по бульвару и размышляю:


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное