Дмитрий Фурманов.

Из дневников

(страница 3 из 7)

скачать книгу бесплатно

   Я хочу туда, откуда мчатся по миру самые глубокие и верные мысли, откуда разносятся по миру зовущие лозунги, где гудит набат и гулом своим будит весь пролетарский мир; я хочу туда, где в первые же минуты известны новые, великие мысли великих людей, где так много героев, мысли, энергии, чистоты и благородства, глубокой революционной преданности, великих помыслов и великих дел! Я хочу туда, где собраны все лучшие силы, где так часто можно видеть, слышать, читать великие слова, где так много лекций, докладов, рефератов, диспутов, чтений, концертов! Я хочу ехать к тем самым рабочим, которые покрыли себя неувядаемой славой в Октябрьские дни… Давно я не был с ними, давно не прикасался близко к источникам силы, бодрости и революционной энергии!
   Я хочу уйти, совсем уйти от административной работы и заняться исключительно своим любимым литературным делом. Явлюсь в литературно-издат(ельский) отдел ПУРа и там постараюсь остаться. Это будет дело!..


   3 июня
   Приехали. Раза три ходили в ПУР, раза три в Главполитпросвет – толку сразу не добились нигде. Я еще совершенно не представлял себе, как сложится дальше судьба, но больше всего верил в совместную работу с Вячеславом Павлычем Полонским [13 - Полонский (Гусин) В. П. (1886–1932) – историк-публицист, критик, редактор журналов «Печать и революция» и «Новый мир». В 1921 г. руководил литературно-издательским отделом ПУРа.] в отделе военной литературы при РВС Республики. Впрочем, одно время я искал возможностей работать с Ал(ександром) Константиновичем) Воронским, которому вручено теперь редактирование нового журнала «Красная новь».
   Но в конце концов дело сложилось все-таки таким образом, что я отпущен Гусевым к Полонскому, с оставлением на учете в ПУРе, как начпуокра [14 - Начпуокр – начальник политического управления округа.]. Вяч(еслав) Павлыч назначил меня начальником части периодической литературы [15 - …назначил меня… – Фурманов заведовал редакцией журнала Реввоенсовета «Военная наука и революция».] и не скрыл того, что, введя в курс работ всего отдела, думает передать его мне, а сам подумывает уйти в Госиздат.
   Ну что ж, я не возражаю. Работать даже и на организационной работе в литературной области – мне любо и мило. Рад я без ума, что прикоснусь теперь к литературному труду.


   8 июня
   Втроем – Ная, Кузьма [17 - Кузьма – Хохлов К. Г. (1885–1947) – писатель, журналист.] и я – отправились в Дом печати на диспут о «Мистерии-буфф». Диспут прошел довольно безалаберно, но интересно, сочно и искренне. Дело в том, что сама «Мистерия-буфф» была не темой диспута, а только поводом его.
Спорили не о мистерии, а по поводу мистерии. Тон и характер споров наметил еще в своем вступительном слове П. Коган [18 - Коган П. С. (1872–1932) – критик, литературовед.], когда резко разграничил две школы – таировскую [19 - Таиров (Корнблит) А. Я. (1885–1950) – режиссер, организатор Московского камерного театра.] и мейерхольдовскую [20 - Мейерхольд В. Э. (1874–1942) – режиссер, первый постановщик «Мистерии-буфф».] – и спор поставил между этими двумя школами и течениями художественной мысли, а не между разными точками зрения на мистерию как «художественное, героическое, эпическое» или какое иное произведение. Несколько человек из выступавших так и начинали свою речь: «Собственно говоря, здесь о мистерии никто еще ничего до меня не сказал…» Начинал говорить, наконец заканчивал и уходил – также не сказав ни слова про мистерию.
   Театр Таирова – старый, вылощенный, полный строгого размера; в нем предусмотрено каждое движение, которому соответствует заранее определенная поза, заранее определенное выражение, – там все известно наперед. Но за этой отшлифованностью вы уже не чувствуете больше ни действия массы, ни простора действию вообще, ни его свежести; там какие-нибудь Монтекки и Капулетти («Ромео и Джульетта») являются для нас совершенно мертвыми типами; их жизнь и интересы нам совершенно чужды… Таиров дошел до постановки «Благовещенья» [21 - «Благовещенье» – пьеса французского драматурга Поля Клоделя.] и «Ромео и Джульетты» потому, что он считает совершенно необходимым пройти артисту и восприять зрителю всю гамму звуков, положений, типов…
   Это театр старого, театр Таирова. И вот новый, мейерхольдовский. В нем все еще нет ничего постоянного, установившегося; в нем все бродит как молодое вино, он не имеет даже хорошего помещения и ютится в бывшем «Зоне». Но у него богатое будущее. Он – современный; он – революционный. Таиров смеется над Мейерхольдом. Но вы припомните, говорил Коган, что знаменитые переписчики старого времени так же смеялись над первыми неуклюжими оттисками гуттенберговской печати; современники не видели великого будущего и от того первого, неуклюжего локомотива, который проходил в час всего шесть верст. Этот смех не страшен, он даже естествен и неизбежен. Но печать и локомотив все-таки взяли свое, со временем они победили, когда стали прогрессировать, совершенствоваться во времени. Так будет с мейерхольдовским театром. Но пока он – сыр, несовершенен, зачаточен. Он будоражит, тревожит, зовет, но в нем еще нет ничего цельного.
   В этой плоскости шел и весь спор. Он был жарок, непосредствен, оживлен…


   9 июня
   Сегодня видел «Мистерию», про которую недавно слышал такие жаркие споры. Вижу, что споры велись не понапрасну. Тут зачинается совсем новое дело в театре. Новый театр выпирает в публику и душой и телом. Декорация была мейерхольдовская, постановка прекрасная, дает впечатление грандиозного, значительного, сильного. Но не будь Мейерхольда – «Мистерия-буфф» стоила бы половину ломаного гроша: нет психологии, нет логики, ни событий, ни поступков, ни речей. Буффонада. Пьеса испещрена дешевенькими, балаганными остротами, на которые никто не смеется: плоска, груба, вульгарна, сера и сыра. Нет закономерности. Автор как драматург пока никуда не годится, во всяком случае страдает грехами начинающего. Но в замысле много могущества и размаха. Обольщает новизна, простор и смелость.


   3 июля
   Если говорить о широком размахе работы, об установлении деловых связей и с крупнейшими учреждениями и с крупнейшими работниками, об известности как организатора – ясное дело, тут уже будет не до литературы, не до поэзии, не до рассказов, пожалуй, даже и не до публицистических статей. Тогда целиком необходимо будет отдаться организационному делу, обложить себя собраниями и заседаниями, всему идти навстречу (не только уклоняться, отказываться от чего-либо), жадно нахватать работу, быстро с ней справиться, взять новую, справиться с ней и т. д. и т. д. без конца.
   Или есть другой путь – всецело отдаться писательской деятельности: только писать и больше ничего. Но это ведь совершенно невероятно хотя бы по одному тому, что мне не позволят похоронить себя как организатора.
   Я на распутье, я выбираю середину.
   Остаюсь на организаторском посту, но центр своих интересов и занятий переношу к литераторству: пишу, читаю по искусству, посещаю Дом печати, «Стойло Пегаса» [22 - «Стойло Пегаса» – кафе, где собирались имажинисты.], может быть, Союз писателей в доме Герцена, куда только еще собираюсь сходить, как собираюсь и в Кафе поэтов.
   Словом, идти по любимой дорожке. Кстати, я забыл в предыдущей заметке оговориться относит(ельно) Есенина: он с Мариенгофом [23 - Мариенгоф А. Б. (1897–1962) – советский писатель.] по недоразумению. Из Есенина будет отличный бытовик – я это в нем чувствую. Самому мне быт – тоже альфа и омега. А с пьесой [24 - Пьеса – «За коммунизм».] вот робею – почти никому не показываю. Чего-то все жду, словно она отлежится – лучше будет.


   7 августа
   Опять в раздумье, опять на распутье, не знаю, куда идти, не узнаю себя.
   Кто я: учитель, организатор, пропагандист, беллетрист, поэт или критик? Может быть, все это вместе. Кажется, и вправду так. Но чего больше, которая дорога основная? Мне верится и твердо эту веру держу, что писать – моя стихия. Что писать, как писать – вопрос другой. Без ошибки, кажется, могу сказать, что критика дельного из меня не получится, мало багажу, хотя нюх и чуткий. Небольшую критику могу дать самостоятельно, остро, метко. На большие исследования не хватит. На стихи тоже не гожусь: они у меня не ярки, не образны, не оригинальны: плоха техника, хотя чувство порою играет увлекательно.
   Художественная проза: повесть, рассказ, роман – вот это да! Это, пожалуй, и есть моя стихия! Драма – только сбоку, изредка, как бы привходяще. Я даже книжечку сунул себе в боковой карман, чтобы записывать характерные сценки жизни, отдельные яркие фразы, слова… Но ни фабулу записать, ни написать рассказ – некогда. Не поверите – хозяйственные вопросы захлестнули самым бессовестным образом… Но есть люди, которые все-таки занимаются только искусством, только им живут, кроме ничего не помышляют, подобно мне. И встает ужасный вопрос: а может быть, я и не на свой путь поворачиваю, когда говорю про художественную прозу? Если бы я действительно так ее любил, ради нее я перенес бы все остальное, жил и дышал бы ею одной…
   Вон целая куча журналов ждет, чтобы я ознакомился со всеми статьями по искусству… Давно ждет и давно сделать это надо, а я… читаю газету, экономические очерки, держусь в курсе современного, я больше слежу за жизнью в целом, чем за вопросами искусства, и журналы оставляю нетронутыми. И на это у меня только-только хватает времени… А жизнь ведь все время будет идти вперед. Каждый день, час, каждая минута будет приносить новое содержанье. За этим содержаньем надо успевать следить, а искусство… искусство остается в тени… Нет. Видимо, надо жизнь свою и все свои занятия построить по-иному. А именно вот как:
   1) Совершенно отрешиться от мысли быть снова крупным организатором и за дела организационного характера не браться. Быть организатором единственно в пределах вопросов искусства. Когда станут предлагать любую работу, вне литературной – приложить все силы к тому, чтобы ее не принять, а остаться и оставаться навсегда в литературном мире.
   2) Всем вопросам, кроме литературных, уделять внимание лишь постольку, чтобы не отстать от крупнейших современных событий. На деталях не останавливаться, не тратить на это ни сил, ни средств. Но никогда (никогда!) и мысли не допускать о том, чтобы вопросы экономические, политические, военные – отстранить.
   В курсе дела быть любую минуту, так, чтобы все время чувствовать свою органическую связь с движением и развитием. А в случае крайней нужды – оставить литературу и пойти работать на топливо, на голод, на холеру, бойцом или комиссаром… Эта готовность – основной залог успешности в литературной работе. Без этой готовности и современности живо станешь пузырьком из-под духов: как будто бы отдаленно чем-то и пахнет, как будто и нет… Со своим временем надо чувствовать сращенность и следовать, не отставая, – шаг в шаг.
   3) На вопросы литературы и творчества обратить исключительное внимание: читать, изучать, разбирать, критиковать, писать самому, посещать всякие заседания, собрания, диспуты, давать отзывы и рецензии, выступать самому… Словом, быть литератором на деле, а не только по трудовой книжке. Усвоить все современные течения, изучить и не выступать нигде до тех пор, пока не пойму их как следует, пока не освоюсь. А отсюда вывод: с изучением торопиться, читать скорее и больше.
   4) Сократиться с писанием статей на чужие темы и рецензий на непонятные книги. В этой области – также перекинуться в сторону литературы. Статьи и очерки, а равно и рецензии должны впредь трактовать лишь те темы, которые любы сердцу, понятны, знакомы самому.
   …Ну вот, кажется, и все, что могу я для начала посоветовать себе.


   20 декабря
   …В вагоне коммунист говорил:
   «Жена умерла… На руках оставила шестерых…
   – Отчего умерла?
   – Устала… Голодно, трудно было два года одной… Она уже в Пензенскую (с детьми-то!) и в Саратовскую – везде неудача… А я ушел тогда добровольцем, время не ждало, хоть и знал, чем дело кончится… Можно сказать – теперь всю жизнь изломал себе… А надо было…»
   Я почувствовал величие в этих простых, изумительных словах: без рисовки, без гордости, без поисков сострадания – просто рассказывал то, что есть, чем скорбит душа…
   Хорошая фабула для повести: нарисовать перипетии распадения семейного счастья, молчаливый героизм… И сколько их, этаких героев!
   Ильич в своей речи на IX съезде употребил образное прекрасное слово «смычка», и на следующий день мы его встречаем в одной статье «Правды» или «Известий», а затем в некрологе о В. Г. Короленко, написанном Луначарским.
   Тов. редактор «Политработника» некоторое время находился под обаянием слова «монизм». Я прочел ряд его статей и рецензий, написанных в течение 2 недель, и всюду, к делу и не к делу, встречал это слово.
   Власть слова велика. Часто оно назойливо просится под перо, само собою упадет на бумагу, и мы бессильны удержаться от его помещения.
   Часто такое слово родит образ за образом и дает даже тему. Иной раз оно повторяется просто по привычке, механически.
   Таких примеров уйма. Знаю по опыту, что слово иной раз даже понуждает изменять направление и содержание того, что задумал писать. Власть его велика, иной раз беспредельна.


   28 декабря
   Если прочтете речи Ильича, ни одной вы не найдете из них, где не встречалось бы слово «неслыханный»: неслыханные бедствия, неслыханный героизм, неслыханный голод…
   Это слово стало все чаще встречаться и в речах других ораторов: заразило, привилось.




   24 января
   Собираюсь писать большую вещь из истории гражданской войны. Группирую газетный и журнальный материал: по мелочам рассыпаться неохота. Если и стану писать маленькие рассказы, то лишь с расчетом собрать их как части и дать потом общий большой роман! Приступаю пока неуверенно. Пишу строго, болтать по-прежнему не могу.
 //-- * * * --// 
   …В литературном творчестве, видимо, каждый должен особо, преимущественно совершенствовать свое дарование на определенной форме творчества (повесть, роман, драма и проч.), а остальные совершенствовать во вторую очередь и лишь постольку, поскольку они сами совершенствуют основную, избранную, лучше сказать – органически присущую тебе форму. Скажу, например, про себя. Драма, комедия, даже маленькая одноактная пьеска – вижу и чувствую, что никак не удается: то легковесно, хотя в бытовом отношении недурно; то замыслом и крупно – зато формою, выполнением – окончательно слабо. «Вера», такая хорошая по замыслу вещь – в исполнении получилась сущей ерундой.
   Диалог никуда не годен – вести его пока не могу, не умею. Зато повествование, передача, быт описательный и отчасти диалогический даже – идет легко. Если и не хорошо еще по-настоящему, то, во всяком случае, вижу, что на этой дорожке толк будет. Так, шаг за шагом, я все вернее, все определеннее нащупываю свой настоящий путь: отбросил ученую работу, отбросил статейную публицистику, отбросил драму и комедию – сосредоточиваюсь на повести. Похвалиться большими успехами, конечно, опять-таки не могу и здесь, но самоощущение в этой плоскости прекрасное и уверенное. Сюда и пойду.


   2 февраля
   Политические статьи перестал писать окончательно. Однако ж не приступил по-настоящему и к художественному творчеству: пишу мало, нет вдохновения, ничего не получается.
   Только обработал «Десант», написал «Лбищенскую драму». А больше ничего не выходит: возьмусь, попишу – вижу, что слабо. Или бросаю или перерабатываю, перерабатываю. Хорошо то, что становлюсь все требовательнее, все осторожнее отношусь к тому, что пускаю в свет. «Лучше мало, да хорошо», – вот мой девиз отныне. Коплю материалы: все, что вижу, что услышу интересное, что прочту – сейчас же записываю, выписываю, вырезаю… Материалу скапливается порядочно. Пожалуй, было бы пора приниматься за обработку, но почему-то все еще не могу. Кажется мне, что если уж возьмусь как следует – пойдет быстро и успешно. А пока – набираюсь сил, знаний, материалов… Много читаю. И по системе: сначала все, что писано издревле: Греция, Рим, восточная литература… А потом постепенно и к современному. Ясное дело, что было бы в тысячу раз интереснее сразу взяться за современность, но креплюсь, умышленно на ней подолгу не останавливаюсь и хочу осилить старое. Потом легче будет понять, осилить и все новое.
   Конечно, наиболее важное не опускаю и из нового, в общем, не детально его знаю и понимаю. Но до деталей докапываться себе не позволяю: это потом.
   Как будто, кажется мне, – жизнь и работа стали у меня за последние месяцы организованней и планомерней.


   26 февраля
   Для чтения установил я некоторую систему, именно – решил искусство и литературу изучать со дна, а не с поверхности. Это рационально, ибо, пробравшись на дно и определив там все скрытые силы, во всяком случае быстрее и точнее определишь все явления, происходящие на поверхности, то есть современное, видимое, то, чем живет эпоха, чем живу вместе с нею и сам. Ведь это только кажется во многом, что творишь заново, создаешь нечто небывалое, невиданное, изобретаешь такое, чему нет ни прецедентов, ни даже самих корней.
   Особеннейшим образом высказанные соображения имеют отношения к искусству, в частности к искусству слова – литературе. Здесь так много подумано в прошлом, так много сказано и сделано, что лишь с небольшими изменениями, свойственными современности, воспроизводится то, что уже давно и многократно было воспроизведено. Ясное дело, что нюансы-то современности и надо постичь возможно скорее, раз только хочешь идти в ногу со временем, а не уцепившись ему за долгий хвост. Но нюансы эти будут поняты и чувствуемы по-настоящему лишь при том условии, что корни их будут известны и поняты – тоже по-настоящему. Верхоглядство выхода здесь не дает.
   Но уж, разумеется, какие-то пределы должны существовать и в этом изучении прошлого. В конце концов о прошлом написаны миллионы книг; прочесть их – надо жизней десяток – не одну нашу 60-летнюю. И я решил: изучить старое лишь настолько, чтобы понятны были лишь основные моменты настоящего. В детали старины не вдаваться – лучше заняться деталями современности. Решил искусство и литературу изучать с древности.
   Вот читаю, например, литературу китайскую, японскую, монгольскую…
   Ознакомился еще раз с литературой Греции и Рима…
   Теперь изучаю историю искусства (по Байе) [25 - Байе Шарль (1849–1918) – французский археолог и историк искусств, автор «Истории искусств», неоднократно переводившийся на русский язык.]. И никак невозможно заняться только этой книгой. Вот Сакулин в лекциях, а товарищи – в беседах называют новые книги: Жирмунского [26 - Жирмунский В. М. (1891–1971) – советский филолог, литературовед.]»Композиция лирических стихотворений» и Шкловского [27 - Шкловский В. Б. (р. в 1893 г.) – писатель, литературовед, критик.]»Развертывание сюжета».
   Как же их не прочесть, как не ознакомиться, хоть слегка, с тем, что занимает сейчас нашу литературную братию… Читаю… Откладываю на время Байе. Вячеслав Павлыч (Полонский) передает мне для отзыва в «Печать и революцию» Васильченко «Две сестры» и 3 номера полтавского сборника «Радуга»…
   Приходится, ввиду спешности работы, отложить на время и недочитанного Жирмунского – заняться этою спешной работой – чтением, разбором, составлением рецензий…
   Так в Жирмунского и Шкловского вклинивается новая работа – так же, как оба они вклинивались в Байе…
   …Закончены рецензии, прочитаны Жирмунский и Шкловский – и я снова возвращаюсь к своим планомерным занятиям по истории искусства.
   Это, так сказать, основная, стержневая, постоянная и систематическая работа. Она идет, как широкая река – спокойно, выдержанно, законно. А неспокойно, случайно и как бы беззаконно пристают к этой работе другие – неожиданные, откуда-то выскакивающие сами собою, но так же серьезные, нужные, необходимые. И я совсем не считаю методологическим промахом такой порядок вещей. Наоборот – его-то и следует приветствовать: он никогда не позволит сорваться с боевого злободневного поста и покрыться плесенью старины…

   Читаю, разумеется, все новые журналы, газеты. Но газеты читаю быстро, выхватывая важнейшее, о многом узнавая лишь по заголовкам. Прочитываю с начала до конца лишь художественные очерки, отдел «Искусство и жизнь», заметки, трибунальные процессы…


   Помню, это было, кажется, в Самаре, в 19-м году, я каждый вечер, прежде чем ложиться спать, писал по стихотворению; хорошо ли, плохо ли они выходили (скорее плохо, чем хорошо) – во всяком случае, писал. Так продолжалось несколько недель. Конечно, были дни, когда не писал, но были дни, когда писал сразу по 3–4.
   Затем остыл. И не писал долго. Не знаю даже, не помню – писал ли вообще.
   Тогда, в Самаре, словно угар какой-нибудь охватил, шквал наскочил: все мое существо просило, требовало стиха. А потом нет. Чем объяснить – не знаю. Но такое время было.
   Здесь, в Москве, как только приехал – много писал публицистических статей и в московские органы и в Иваново-Вознесенск. Здесь корни дела совершенно очевидны – тут ни секретного, ни непонятного ничего нет: голодал, надо было зарабатывать и отчасти (только отчасти!) подталкивало честолюбивое желание видеть свое имя под статьями.
   Шло время. От публицистических статей поотстал (сердце к ним у меня не лежало никогда: на фронте писал по необходимости, здесь по нужде!), внимание свое начал сосредоточивать на художественном творчестве: обработал дважды «Красный десант», написал вчерне (совершенно неудачную) «Веру», набросал и продумал портреты героев «Дымогара»… Как будто работа кипела; она меня захватила; все время только про нее и думал. Шел по улице, и голова все время занята была то вопросами композиционными и техническими, то обдумыванием психологических положений и эволюционных процессов – да мало ли чем занята голова, когда пишешь или собираешься писать художественное произведение.
   А как обострилась наблюдательность: свалится с крыши ком снега – и я сейчас же с чем-нибудь ассоциирую это явление; кричат торговки на Арбате – и я жадно вслушиваюсь в их крик, ловлю все интересное, запоминаю, а домой приду – записываю; советуюсь с Кузьмой, советуюсь с другими, кто понимает; хожу в «Кузницу» [28 - «Кузница» – литературная группа пролетарских писателей, выделившаяся из Пролеткульта.], посещаю лекции в Политехническом… Словом, живу интенсивнейшей художественной жизнью…
   И вдруг… Вот уж целый месяц, как я ничего не пишу, никуда не хожу, никого не слушаю, ни с кем ни о чем не советуюсь, ни о чем не думаю.
   Читать – читаю, а творить – нисколечко… Можно даже сказать, что опустился; за чаем просиживаю по 3–4 часа; придет кто-нибудь из товарищей – беседую с ним до естественного ухода, не тороплю его, не выгоняю по-дружески, не тороплюсь сам идти работать…
   Покуриваю, полеживаю, слегка мечтаю… Болезни нет никакой, а как будто чем-то и нездоров. Сам не знаю, что такое. Апатии, лени тоже нет: зачитываюсь ведь сплошь и рядом до 4–5 часов утра. В неделю-две напишу небольшую статейку, заметку какую-нибудь, рецензию… А больше все оставил. Рассказов совершенно не пишу, а материалу много.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное