Франц Бенгтссон.

Рыжий Орм. Путь викинга

(страница 5 из 44)

скачать книгу бесплатно

– Он сгодится еще кое на что, – сказал Токе и швырнул бочонок в ближайших врагов, так что двоих расплющило, а еще многих опрокинуло за борт.

И крикнув Орму и остальным, что больше им тут делать нечего, он прыгнул вниз головой в воду, чтобы попытаться добраться вплавь до берега. За ним попрыгали Орм и остальные, все, кто смог вырваться от врагов. В них полетели стрелы и копья, и несколько угодило в цель. Орм нырнул и поплыл. В старости он говаривал, что мало найдется вещей тяжелее, чем плыть в кольчуге, когда сам ты устал, а кольчуга мала. Скоро и Орм и Токе выбились из сил и уже было пошли ко дну; одно из вражеских судов подошло к ним, и им ничего не оставалось, кроме как дать себя вытащить из воды.

Чужаки победили и теперь плыли к берегу, чтобы осмотреть добычу и похоронить своих погибших. Они перебрались на захваченный корабль, побросали убитых в море и принялись рыться в его грузе; пленников свели на берег и посадили на землю со связанными руками и под надежной охраной; их всего было девятеро, и все раненые. Викинги ждали, что их убьют, и молча сидели, глядя на море; нигде не видно было ни драккаров Берсе, ни судов противника, исчезнувших с ними вместе.

Токе вздохнул и принялся бормотать себе под нос; потом он сказал:

 
Бросил я средь брани
бражну влагу, в жажде,
выпью скоро вволю
Одинова меда.
 

Орм лежал на спине, глядя в небо. Он сказал:

 
По мне так сидел бы я
в доме родимом,
пахту хлебал бы
и хлебом закусывал.
 

Крок был самым печальным, поскольку всю дорогу он считал себя удачником и героем, и вот у него на глазах его удача переломилась; он видел, как швыряют за борт павших, и сказал:

 
Морепахари
с пашни подвига
жнива не сжали —
безжалостна смерть.
 

Токе сказал, что это даже больше, чем он мог предположить – чтобы в одной компании оказалось сразу трое скальдов.

– И даже если окажется, – сказал он Орму и Кроку, – что вы оба не так охочи складывать строки, как я, остается утешенье и вам – что скальды пьют из самого большого рога на пиру у богов.

Тут послышался крик, и на Кроковом корабле поднялся шум, потому что победители нашли убежище девицы. Они сошли с ней на берег и, похоже, принялись сердиться из-за того, кому она достанется, потому что много народу собралось вокруг нее, и все хрипло каркали, задирая черные бороды. Токе сказал:

– Вот воронье дерется из-за куропатки, когда у ястреба подбито крыло.

Девицу подвели к предводителю чужеземцев; это был мужчина дородный, с проседью в бороде и золотыми кольцами в ушах; на нем была красная мантия, а в руках он держал серебряный молот на длинной белой рукояти. Оглядев девицу, он погладил бороду; потом обратился к ней, и было видно, что они понимают друг друга. Девушке нашлось что рассказать, и несколько раз она указывала в сторону пленников; но на какой-то его вопрос, когда и он тоже указал на них, она в ответ развела руками и покачала головой.

Предводитель кивнул; потом он приказал ей что-то, подчиняться чему она, казалось, имела малую охоту, потому что простерла руки к небу и закричала; но когда он суровым голосом снова заговорил с ней, она покорилась, разделась и предстала перед ними обнаженной. Все вокруг вздыхали и теребили бороды, и потрясенные, что-то бормотали, потому что она была очень красива, с головы до пят. Предводитель велел ей повернуться спиной и внимательно осмотрел ее; он коснулся ее волос, длинных и каштановых, и пощупал ее кожу; потом выпрямился и прижал свой перстень с печатью, который носил на указательном пальце, к ее животу, груди и губам; и сказав нечто своим людям, снял с себя алую мантию и набросил девушке на плечи. Услыхав его слова, все приложили ладонь ко лбу, почтительно бормоча, и склонились в поклоне. Девица снова оделась, но осталась в мантии; ей подали еду и питье, и все глядели на нее с благоговением.

Пленные молча сидели и смотрели; и когда уже дошло до того, что девице отдали мантию и предложили еду и питье, Орм сказал, что у нее, похоже, самая большая удача из всех, кто плыл на Кроковом корабле. Токе согласился с ним, сказав, что тяжко ему впервые увидеть ее во всей красе теперь, когда она уже во власти другого; ибо время оказалось слишком коротко, а спешка чересчур велика; теперь ему плакать хочется оттого, что никогда уже не расколоть ему череп этому сивобородому толстопузу, который ее щупал.

– На одно я надеюсь, – добавил он, – что старикашка получит от нее слабое удовольствие; потому что я сразу же понял, какая она благородная и разумная, хоть мы и не могли говорить друг с другом; потому она наверняка сама сообразит воткнуть нож в тушу этого старого козла.

Крок сидел безмолвный, удрученный своей судьбой, повернувшись к морю, и не замечал ничего творившегося на берегу; вдруг он вскрикнул, и чужеземцы мигом всполошились, потому что четыре ладьи вошли в залив; то были корабли, напавшие на Берсе. Шли они медленно, и вскоре стало видно, что один из них глубоко сидит в воде и поврежден; один планшир глубоко вдавлен посредине, и много весел сломано.

Хотя пленники были опечалены собственным невезеньем, измучены ранами и терзаемы жаждой, они чуть не рассмеялись при виде этого судна. Они сразу поняли, что одному из кораблей Берсе удалось его протаранить, когда в открытом море поднялся сильный ветер, и что враги прекратили бой, когда у них осталось только три исправных судна, и пошли назад. Кое-кто даже предположил, что Берсе вернется и спасет их. Но Крок сказал:

– Он потерял много людей, ибо враги были уже у него на борту, так что обе руки были заняты, когда я видел его в последний раз. И ему легко было понять, что не многие из нас остались бы в живых, ведь он так и не увидел, чтобы наш корабль выходил из залива. Так что скорее он попытается добраться домой, с обоими кораблями или с одним, если народу не хватит на два. И если он доберется до дома хотя бы с одним, то повесть о походе Крока будет рассказана и останется жить в Листере. Но нас теперь непременно убьют, с досады, что два других наших корабля ушли.

Что до этого, то пророчество Крока не сбылось, потому что наконец им дали воды и пищи и осмотрели их раны. Тут они поняли, что станут рабами; кто-то счел эту участь лучшей, нежели смерть, но иные угомонились, есть ли что-либо хуже этого. Предводитель чужеземцев приказал рабам-гребцам сойти на берег и поговорить с пленными; те, казалось, были самых разных племен и перепробовали множество наречий; но никто из них не знал языка, какой бы поняли люди Крока. Чужеземцы задержались тут еще на два дня и починили поврежденный корабль.

На этом судне многие гребцы погибли, когда его протаранил драккар Берсе, и их место заняли пленники. К гребле они были привычны, и поначалу работа показалась им совсем не тяжелой, поскольку на одном весле сидело по два гребца. Но грести они должны были почти голыми, что поначалу казалось им великим срамом, и у каждого одна нога была прикована к цепи. Сперва они выделялись среди всех своей белой кожей, она лопалась у них на спинах от солнца, и каждый восход означал для них начало новой пытки. Но спустя некоторое время спины их задубели, и они забыли счет дням и не знали иного, кроме весел и сна, и голода, и жажды насыщения, и весел снова и снова. Наконец дошли они до того, что, измученные необычайно тяжким трудом, выучились засыпать на веслах, продолжая грести вместе с остальными и притом не выбиваясь из общего ритма и не попадая под бич надсмотрщика. Так они сделались вполне годными галерными рабами.

Они гребли в зной и в проливной дождь, порой в чудесную прохладу, но в холод никогда. Они были рабы халифа, но мало знали о том, куда гребут и чему служат. Они шли вдоль отвесных берегов и богатых долин и с тяжким трудом подымались по широким рекам с сильным течением; они видели по берегам мужчин, коричневых или черных, и порой поодаль женщинах в покрывалах; они прошли Ньорвасунд и достигли пределов, до которых простирается власть халифа, и видели богатые острова и прекрасные города, которые для них оставались безымянными. Они заходили в большие гавани, где их запирали в клеть для рабов, пока не приходила пора снова грести; они гребли что есть сил, преследуя чужие корабли, так что сердце готово было разорваться, и задыхаясь падали ничком при абордаже, видеть которого не могли.

Они не чувствовали ни печали, ни надежды и не взывали к богам; с них хватало человека с бичом, надзиравшего за гребцами. Они ненавидели его великой ненавистью, когда он стегал их; но еще больше – когда в разгар тяжелого их труда он расхаживал с большими ломтями хлеба, смоченного в кислом вине, и засовывал его им в рот; ибо это означало, что теперь им грести и грести без передышки столько, сколько они выдержат. Слов его они не понимали; но быстро научились понимать по звукам его голоса, сколькими ударами решил он оделить нерадивого; и отрадой было им придумывать ему мучительную смерть – как разорвут глотку или засекут плетьми, покуда кости не вылезут наружу из кровавого мяса.

Орм на старости лет говорил об этом времени, что тянулось оно долго, а рассказывалось коротко; ибо один день был как другой, как будто время остановилось. Но у него имелись все же признаки того, что время идет; признаком была борода. Он единственный сел на весла безбородым юнцом; но скоро борода его принялась расти, еще более рыжая, чем волосы, и скоро выросла такая длинная, что задевала весло, когда он наклонялся. Длиннее борода уже не стала, потому что от взмахов весла она секлась; и из всех способов стрижки, говаривал он, этот оказался наихудшим.

Другим признаком было то, что сила его прибывала. Он был силен, когда сел на весла, а грести привык еще у Крока на корабле; но труд раба тяжелее, чем труд свободного человека, и от долгого напряжения у него поначалу кружилась голова от усталости. Он видел, как у других разрывалось сердце и кровавая пена текла по бороде и как падали они навзничь на скамью и умирали в судорогах и их выкидывали за борт; но он знал, что выбирать приходится лишь между двумя вещами: грести, пока гребут другие, хотя бы ему пришлось грести до самой смерти, или получить бичом от надсмотрщика. Он говаривал, что всякий раз предпочитал первое, хотя избежать второго тоже особенно не удавалось; однажды, в самом начале, он попробовал бича и после понял, что случись это еще раз, он впадет в ярость, и тогда смерть его будет делом решенным.

Потому греб он как можно старательнее, даже когда голова кружилась и болели плечи и спина; но спустя какое-то время перестал замечать усталость. Его сила все прибывала, и уже приходилось быть осторожным, чтобы не рвануть слишком резко и не сломать весло, казавшееся в его руках не тяжелее щепки: за сломанное весло полагалось суровое наказание бичом. Все время своего рабства на халифовой галере он сидел по правому борту, и оттого произошло такое удивительное дело, что сел он на весла правшой, а встал левшой. И всю свою жизнь потом держал он и ложку, и меч в левой руке; только копье продолжал метать правой. И приобретенная им сила, большая, чем у прочих людей, осталась при нем и изрядная ее часть сохранилась даже в старости.

Но был и третий знак, кроме роста бороды и силы, говоривший о том, что время идет, покуда он трудится на веслах; постепенно Орм начал понимать язык чужеземцев, сперва то или иное слово, потом все больше и больше. Некоторые рабы были родом из дальних земель на юге и востоке и говорили на языке, похожем на собачий лай, которого никто, кроме них самих, не понимал; другие были пленники из христианских земель на севере и говорили между собой на своем наречии; но много было и андалусцев, прикованных к веслам за разбой или бунт, или же прогневавших своего халифа учениями о своем боге или пророке; эти говорили по-арабски, как и их хозяева. Даже надсмотрщик с бичом говорил на их языке; а поскольку всякому гребцу небесполезно понять, чего хочет этот человек, то он сделался для Орма хорошим учителем, хотя вовсе о том не заботился.

Это был тяжелый для понимания язык, и еще более тяжкий для произнесения, со звуками из глубины гортани, более всего похожими на карканье ворона и кваканье жабы; Орму и его товарищам казалось удивительным, что эти чужеземцы берут на себя труд издавать эти тяжелые звуки, вместо того чтобы говорить по-человечески, как у них на Севере. Но Орм показал себя самым способным к изучению этого языка; быть может, потому что он был младше всех, а может быть, оттого что всегда заучивал разные трудные слова, попадавшиеся у старых скальдов, даже когда не понимал их смысл.

Так и получилось, что Орм стал первым, кто начал понимать, что им говорят, и единственным, кто мог ответить хотя бы одним-двумя словами. Поэтому он стал вожаком и толмачом для своих собратьев, так что приказы передавались через него; и ему приходилось многое выяснять для остальных, худо-бедно задавая вопросы тем из гребцов, что говорили по-арабски и кое-что знали. Хотя он был младшим из норманнов и рабом, как и все, но благодаря этому ощущал себя хёвдингом, ибо ни Крок, ни Токе ничего не усвоили из этого чужого языка; и потому Орм всегда говорил, что после удачи, силы и владения оружием для человека, попавшего в чужую страну, нет ничего важнее умения учиться.

На корабле было около пятидесяти воинов; гребцов же было всего семьдесят два, на восемнадцати парах весел. Со скамьи на скамью перелетал шепот о том, как бы освободиться, пересилить воинов и добыть свободу; но кандалы были крепки, а надзор неусыпен, и стража выставлялась всякий раз, едва они бросали якорь; и даже во время боя с вражеским кораблем выделялось несколько воинов, чтобы следить за невольниками и убивать всякого, кто выкажет беспокойство. Когда их выводили на берег в какую-нибудь из халифовых военных гаваней и запирали в клеть для рабов вплоть до выхода их судна в море, то и тогда они оставались под строгим наблюдением, и им никогда не дозволялось собираться всем вместе; и по причине всего этого несчастным уже казалось, что ничего больше их в жизни не ждет, кроме гребли до самой смерти или покуда какой-нибудь чужой корабль не одолеет их галеру и не вернет им, быть может, свободу. Но кораблей у халифа было много, всегда больше, чем у противника, и надеяться на последнее особенно не приходилось. Тех, кто пытался перечить и противиться, засекали плетьми до смерти или живыми выбрасывали за борт; но порой, если это были сильные гребцы, их просто оскопляли и вновь сажали на весла; а поскольку рабов никогда не подпускали к женщинам, то это наказание у них считалось наихудшим.

Даже на старости лет, повествуя о своем рабстве на галере, Орм помнил, где кто сидел из его соплеменников и даже из числа остальных гребцов; он помнил, кто за каким веслом сидел, и кто из гребцов умер, и кто пришел им на смену, и кого секли больше других. Он говорил, что ему нетрудно упомнить все это, потому что в снах он часто переносится на тот корабль и видит перед собой напряженные спины с рубцами от бича, и слышит стоны, и всегда тут же приближающиеся шаги надсмотрщика. Крепкий тес нужен был для его кровати, чтобы она не ломалась, когда Орм упирался ногами в изножие, гребя во сне; и он говорил, что нет большего счастья, чем проснуться и понять, что это только сон.

Впереди, за три пары весел до Орма, слева по борту, как и он, сидел Крок, но теперь это был уже совсем другой человек. Было ясно, и Орму и остальным, что участь галерного раба для него даже тяжелее, чем для них, потому что этот человек привык приказывать и много лет полагался на свою удачу. Теперь он был молчалив и редко отвечал, даже когда к нему обращались сидевшие поблизости соплеменники; а так как он по своей большой силе мог грести с легкостью, то сидел постоянно как бы в полусне и, казалось, все время размышлял о чем-то ином. Случалось ему промедлить, и его весло ударяло не в такт с остальными; тогда на него сыпались удары надсмотрщика. Но никто не слыхал от него ни жалобы, ни произнесенных шепотом проклятий; он опять брался за весло и попадал в такт, но продолжал задумчиво глядеть вслед уходящему надсмотрщику, как следят за улетевшей осой, которой уже не поймать.

Товарищем Крока по веслу был человек по имени Гунне; он все жаловался, что ему достается много ударов заодно с Кроком, но мало что слышал в ответ на свое ворчанье. Но наконец однажды, когда надсмотрщик больно ударил их обоих, и причитания и злоба Гунне были особенно сильны, Крок глянул на него, будто впервые увидел, и сказал:

– Потерпи, Гунне, не долго тебе осталось терпеть от меня докуку. Я хёвдинг и не создан для такого, но мне покуда надо управиться еще с одним делом, если мне достанет для этого моей удачи.

Больше Крок ничего не сказал, и что за дело он надумал, Гунне так и не удалось из него вытянуть.

Прямо перед Ормом сидели два человека, по имени Халле и Эгмунд; они много толковали между собой о славных прошлых днях, о пище и пиве, и о девушках у них дома, и придумывали различные способы смерти для надсмотрщика, но как добраться до него, не знали. Сам Орм сидел на одном весле с темнокожим чужестранцем, которому за какое-то преступление отрезали язык; он проворно управлялся с веслом и плеть касалась его редко, но лучше бы Орму сидеть рядом с земляком или хотя бы с человеком, который может разговаривать. Худшим же, по мнению Орма, было то, что безъязыкий, который не мог разговаривать, мог зато кашлять, причем таким кашлем, страшнее которого Орму не приводилось слышать; лицо его делалось тогда серым, и он бился, как рыба на песке, и вид имел такой жалкий, что казалось, долго не протянет. Это заставляло Орма тревожиться за собственное здоровье. Ибо хоть жизнь гребца на галере не стоила в его глазах особенно дорого, но умирать от кашля ему тоже не хотелось, и он понял это, едва услышав перханье безъязыкого. Орм расстраивался от этих мыслей и хотел бы, чтобы Токе был поближе.

Токе сидел сзади через несколько весел, и переговариваться друзьям удавалось очень редко, когда их сводили на берег с корабля или вели назад на борт, потому что в доме для невольников их держали связанными по четверо в маленьких клетушках, в том же порядке, как они сидели на веслах. Токе не изменил своего нрава и всегда находил повод посмеяться; у него часто случались препирательства с напарником по веслу, человеком по имени Тюме, который, на взгляд Токе, недобирал своей доли работы, зато перебирал ее в еде; и он сочинял нид, то о Тюме, то о надсмотрщике, и распевал их вместо весельной песни, так чтобы Орм и прочие его слышали.

Но всего более был он озабочен поиском какого-нибудь способа освободиться; и когда он впервые смог переговорить с Ормом, то сказал, что у него уже почти готов хороший план: все, что ему нужно, это подходящая железка. Ею он надеется вскрыть одно из звеньев цепи; делать это надо темной ночью, когда корабль будет стоять в гавани и все, кроме стражи, уснут; тогда один за другим, потихоньку передавая друг другу железку, они сумеют освободиться. Когда же северяне будут свободны, надо будет в темноте передушить всю стражу, не подымая шума, и забрать оружие; а уж сойдя на берег, они найдут, чем заняться дальше.

Орм сказал, что план этот хорош, вот только бы его выполнить; и при удушении стражи, если против ожиданий до этого дойдет, он готов помочь. Но где раздобыть железку? И как им, нагим и под неусыпным надзором, сохранить ее на борту незамеченной? Токе вздохнул и сказал, что тут есть о чем подумать; но лучшего плана пока не предвидится, и надобно выжидать время и надеяться на счастливый случай.

Он переговорил и с Кроком и рассказал свой план ему; но Крок слушал рассеянно и в ответ произнес не много.

Некоторое время спустя галеру вытащили на берег верфи халифа, чтобы очистить и осмолить его дно; многие рабы, скованные по двое, тоже были приставлены к этой работе, и среди них северяне, знавшие толк в корабельном ремесле. Вокруг них стояли вооруженные стражники, и прохаживался надсмотрщик со своим бичом, следя за работами; двое стражников с луками и стрелами повсюду следовали за ним, для его охраны. Возле галеры грели в чане смолу, а неподалеку стояла бочка с водой для рабов.

Крок и Гунне стояли у бочки и пили, когда один из рабов проходил мимо, таща товарища, который споткнулся во время работы и повредил ногу, так что не мог на нее ступать; его посадили и дали пить, и надсмотрщик подошел посмотреть, в чем дело. Бедняга лежал на земле и причитал, а надсмотрщик, будучи недоверчивым, хлестанул его, чтобы посмотреть, сможет ли тот встать на ноги. Но раб остался лежать, и все вокруг не сводили с них глаз.

Крок стоял в нескольких шагах позади, по другую сторону бочки с водой; он придвинулся ближе, потянув за собой Гунне, и вдруг разом отрешился от своего безразличия. Когда он был уже достаточно близко и увидел, что длины цепи ему достаточно, то одним прыжком настиг надсмотрщика и, схватив его за пояс и за шиворот, поднял в воздух. Тот издал громкий крик, и стражник, стоявший ближе других, повернулся и вонзил свой меч в Крока. Но Крок, словно ничего не заметив, прошел еще несколько шагов и сунул надсмотрщика головой в кипящую смолу. Шатаясь, Крок не сводил глаз с того, что еще виднелось из чана; потом рассмеялся и сказал:

– Вот теперь моя удача исправилась!

После чего упал и умер; и у всех невольников, видевших это, родился великий крик радости оттого, что они видели такой конец надсмотрщика. Но люди Крока почувствовали еще и печаль, и потом долго говорилось между ними о подвиге Крока и последних его словах. Они сходились в том, что погиб он как хёвдинг, и надеялись, что надсмотрщик прожил в чане еще достаточно долго и успел прочувствовать смолу как следует.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Поделиться ссылкой на выделенное