Филлис Тайсон.

Психоаналитические теории развития

(страница 10 из 45)

скачать книгу бесплатно

Шпиц развивал свои представления с помощью лабораторных экспериментов (1952, 1957, 1963, 1965; Spitz, Cobliner, 1965), в которых особое внимание уделялось роли аффектов и диалога. Он ввел понятие взаимности матери и младенца (1962) в контекст широко известной работы Харлоу с детенышами обезьян, которых вскармливали с помощью суррогатных матерей – проволочных каркасов с бутылочками внутри, при этом некоторые из них были покрыты махровой тканью (1960а, 1960b). Шпиц пришел к выводу, что аффективная взаимность между матерью и младенцем стимулирует ребенка и позволяет ему исследовать окружающий мир, способствуя развитию двигательной активности, когнитивных процессов и мышления, интеграции и формированию навыков. Он считал, что взаимность матери и младенца – это сложный и многозначный невербальный процесс, оказывающий влияние как на младенца, так и на мать, и включающий в себя двухсторонний аффективный диалог, который представляет собой нечто большее, чем просто взаимная привязанность матери и ребенка.

Шпиц также уделил особое внимание ранним стадиям развития объектных отношений и компонентам, необходимым для установления либидинозного объекта, появляющегося тогда, когда младенец ясно дает понять, что всем остальным объектам он предпочитает мать. Шпиц выдвинул положение о наличии трех стадий формирования либидинозного объекта: (1) дообъектной, или безобъектной стадии, которая предшествует психологическим отношениям; (2) стадии предтечи объекта, которая начинается с социальной улыбки в два или три месяца и указывает на начало психологических отношений; (3) стадии собственно либидинозного объекта. Особенно Шпица интересовало то, как эти последовательные стадии влияют на здоровое развитие Эго.

Работа эго-психологов

С появлением структурной теории Фрейда возрос интерес к роли объекта в формировании психической структуры и, как следствие, к непосредственному изучению младенцев и маленьких детей. В историческом аспекте важно отметить, что три-четыре десятилетия исследователи могли опираться лишь на отчеты о работе Хэмпстедского детского дома и на результаты проводившихся в то время исследований Шпица, а также на реконструкции, создаваемые в ходе аналитической работы с детьми и взрослыми, – никаких других данных, связанных с систематическими наблюдениями за детьми с психоаналитических позиций, тогда еще не было. Тем не менее такие концепции, как «среднеожидаемая среда» Гартманна (1939) и «достаточно хорошая мать» Винникотта (1949, 1960), отражали интерес к развитию в раннем детском возрасте и признание важности матери для оптимального развития ребенка.

Гартманна особенно интересовало развитие Эго (1939, 1953, 1956). Он не был согласен с утверждением Фрейда (1923а), что Эго – это часть Ид, изменившаяся под влиянием внешнего мира, и что главную роль в развитии Эго играет конфликт с матерью. Он считал, что определенные функции Эго доступны с рождения, имеют «первичную автономию», не возникают в результате конфликта, а являются частью «бесконфликтной сферы».

Он также полагал, что все психические структуры вначале не дифференцированы, отмечая, что Эго в том смысле, в каком оно проявляется позднее, наблюдать нельзя и что структура Ид также неизвестна. Поэтому невозможно отделить функции, которые впоследствии будут служить Эго, от тех, что следует отнести к Ид.

В соответствии с метапсихологическими веяниями того времени Гартманн занимался также прояснением понятия Эго (1950, 1952). Термин Фрейда «das Ich» (который Стрейчи перевел как «Эго») в немецком языке имеет два значения: основанное на опыте чувство себя (то есть ощущение себя отдельной, непрерывно существующей личностью) и – после введения структурной модели – значение гипотетической структуры психики. Гартманн провел понятийное разграничение между Эго как подструктурой личности, или системой, характеризующейся своими определенными функциями (1950, р. 114), самостью как «собственно личностью» – то есть личностью в целом (р. 127) – и представлением о себе как частью системы Эго, в которой она выступает противоположностью представления об объекте (там же). Его попытки прояснить термин «Эго» привели к пересмотру концепции нарциссизма. Вместо либидинозного катексиса Эго (понимавшегося как самость в то время, когда Фрейд ввел это понятие, но которое легко можно спутать с Эго в структурной теории) Гартманн в соответствии со структурной теорией предложил рассматривать нарциссизм как либидинозный катексис самости, или, точнее, представление человека о себе.

Согласно Бреннеру, Гартманн провел это разграничение на собрании членов Нью-Йоркского психоаналитического общества, так сказать, мимоходом, и хотя разграничение Эго и самости не было главной темой его доклада, последующая дискуссия, несомненно, оказала огромное влияние на аналитиков. Бреннер вспоминает, что «на Эдит Якобсон, присутствовавшую в аудитории, выступление Гартманна произвело большое впечатление, и между ними завязалась живая дискуссия… идея использовать термин “самость”, несомненно, ее привлекла… с тех пор “самость” стала привычным психоаналитическим термином» (1987, р. 551).

Якобсон с энтузиазмом восприняла предложенное Гартманном разграничение между Эго как психической структурой, самостью как личностью в целом и представлениями человека о себе и объекте. Она сочла эти понятия особенно полезными для понимания процессов интернализации в период раннего психического развития и формирования определенных видов патологии, имеющих источники в раннем детстве. Она разработала концепцию развития, основанного на опыте чувства себя, предположив, что представления маленького ребенка о себе и объектах группируются вокруг приятных и неприятных переживаний, и поэтому представления о «плохом» и «хорошем» себе и «плохом» и «хорошем» объекте возникают еще до интегрированных репрезентаций. К сожалению, Якобсон была неточна в терминологии, используя понятия «чувство себя», «чувство идентичности», «самосознание» и «самоощущение» как взаимозаменяемые (1964, р. 24–32), поскольку в то время еще не придавалось большого значения более тонким разграничениям.

С введением понятия чувства себя на передний план выступила проблема формирования у ребенка чувства идентичности и его нарушений. Эриксон (Erikson, 1946, 1956) предположил, что формирование идентичности – это процесс, продолжающийся в течение всей жизни и являющийся частью психосоциального – а не только психосексуального – развития, тесно связанного с культурной средой и конечной ролью индивида в обществе. Согласно Эриксону, чувство идентичности включает в себя сознание как «непрерывности синтезирующих механизмов Эго» (1956, р. 23), так и элементов, общих для определенной культурной группы.

Гринэйкр предложила более точную формулировку, подчеркнув, что чувство идентичности появляется в отношениях с другими людьми и в сравнении с ними (1953а, 1958). По ее определению, самосознание связано с формированием отдельных психических репрезентаций себя и объектов и появляется одновременно со способностью сравнивать эти репрезентации. Самосознание сопровождается появлением «стабильного ядра» идентичности. Гринэйкр отличала самосознание от способности простого сравнения перцептивных образов, которая имеется уже в раннем детстве в рамках когнитивного функционирования. Она отмечала, что, несмотря на наличие «стабильного ядра» идентичности, чувство идентичности всегда тонко реагирует на изменения отношения индивида к своему окружению.

Концепции репрезентаций себя и объекта в применении к теории идентичности и нарциссизма позволили другим исследователям прояснить аффективные аспекты самости, регуляции самооценки, роли Супер-Эго и их связь с нарциссическими нарушениями (см., например, Reich, 1953, 1960). По мнению Сандлера (1960b), на раннем этапе формирования представлений о себе и объекте происходит активное восприятие объекта; это восприятие служит защитой от натиска неорганизованных стимулов и поэтому сопровождается четко выраженным ощущением безопасности, которое Эго пытается сохранить. Сформировавшись, представления о себе и объекте образуют то, что Сандлер и Розенблатт (1962) называют «репрезентативным миром», который Ротштейн (1981, 1988) предлагает рассматривать как подструктуру Эго, играющую активную роль в психической жизни.

Гартманн, Якобсон и Сандлер рассматривали развитие и сохранение представлений о себе и объекте в качестве базисных функций Эго и Супер-Эго. Вместе с тем дальнейшая разработка этого понятия со временем легла в основу различных теорий, в которых главное внимание уделяется отношениям человека к себе и объектам, то есть теорий, которые отделились от структурных концепций (см. обзор и обсуждение в: J. G. Jacobson, 1983a, 1983b).

В результате возникли и по сей день сохраняются терминологическая путаница и расхождение во взглядах на формирование структуры психики. Разграничение понятий Эго и самости, а также представление о бесконфликтной сфере Эго побудили некоторых теоретиков ограничить свои исследования формирования психической структуры эдиповым комплексом и детским неврозом. Например, Кохут (1977) и его последователи (см. Tolpin, 1978; Stechler, Kaplan, 1980) утверждают, что рассмотрение конфликта и структур в рамках трехсторонней модели больше отвечает позднему периоду раннего детства, то есть тому периоду, когда конфликты эдипова комплекса разрешены (дело обстоит так, будто Супер-Эго возникает только в это время, и поэтому только тогда об Ид, Эго и Супер-Эго можно говорить как об интернализированных структурах). Этот подход распространился на теорию возникновения патологических синдромов, в которой утверждается, что детский невроз, по-видимому, особого значения не имеет, в результате чего возникло общее представление, что психопатология, отражающая в первую очередь доэдиповы элементы, лучше всего объясняется в рамках теории объектных отношений. В результате появилось искусственное противопоставление психопатологии, возникающей вследствие дефицита, и психопатологии, возникающей вследствие конфликта. Из-за этого в теориях, основанных на концепции объектных отношений или на психологии самости, делаются подчас необоснованные выводы об этиологической роли неблагоприятного внешнего окружения и игнорируется значение конфликтов и неврозов, а также пригодность структурной модели для объяснения невротических симптомов более поздней этиологии.

Эти теории, по всей видимости, основываются на двух неправильных представлениях: первое – что предложенное Гартманном разграничение самости как личности в целом и Эго как структуры означает их взаимоисключение, и второе – что Фрейд в структурной модели отказался от эмпирического значения термина «das Ich». Таким образом, в английском переводе и в предложенных Гартманном и Якобсон разграничениях богатство и яркость первоначального понятия Фрейда были утрачены. Эти разграничения и классификации, вначале внесшие ясность, впоследствии привели к значительной теоретической путанице и неопределенности. Например, многие аналитики теперь ограничивают термин «Эго» абстрактным значением системы, рассматривают его как реликт устаревшей механистической структурной метапсихологии и обращаются в основном к эмпирической части понятия, рассматривая трансформации представлений о себе и объекте.

Но едва ли возможно всерьез говорить о психоаналитической психологии, не обратившись к внеэмпирическому, понятийному, внутреннему пространству психических структур. Следовательно, исходно эмпирическое понятие «самость» стало описываться как структура, которой присущи различные функции отвергнутого понятия «Эго». В результате, как отмечает Спрюэлл (1981), понятие «самость» приобрело множество неопределенных значений, которые относились к сфере «das Ich». Это относится к понятию Кохута «вышестоящая самость», к идее Штерна (1985) о том, что чувство себя выступает организатором развития, а также к указаниям Сандлера (1962, 1964, 1983) и Эмде (1983, 1988а) на присущие самости процессы организации и саморегуляции. Более того, их описания удивительно похожи на формулировки Фрейда (1923а, 1926), а также на рассуждения Гартманна об организующей, регулирующей функции Эго (1950). Рассуждая о роли Гартманна в прояснении психоаналитических понятий, Бреннер отмечал, что нынешним брожением умов в американском психоанализе «мы обязаны прежде всего Хайнцу Гартманну» (1987, р. 551).

Следствием разделения структурных концепций и теорий объектных отношений стало появление двух видов теории мотивации. В одном случае мотивация рассматривается в связи с поиском удовлетворения влечений, а роль объекта расценивается как вторичная по отношению к инстинктивному удовольствию. Во втором случае первичным считается желание повторять приятные переживания при взаимодействии с другими людьми в раннем возрасте. При этом врожденная склонность к привязанности (Bowlby, 1958, 1969) либо желание сохранить ощущение безопасности (Sandler, 1960b, 1985) по мотивационной значимости приравниваются к удовлетворению влечений.

К сожалению, два вида теорий, обособившись друг от друга, оказались поляризованными. В одних преуменьшается важность или даже отрицается существование иных мотивов, кроме удовлетворения влечений, тогда как в других делается акцент на объектных отношениях и функциях Эго и при этом недооцениваются потребности, обусловленные влечениями.

Гартманн занимался изучением процесса развития, а также того, как отношения с другими людьми ведут к формированию стабильных, независимо функционирующих психических структур. Он критиковал упрощенные представления о «плохой» или «хорошей» матери, в которых учитывается только один аспект процесса развития. Он отмечал, что порой последующее развитие Эго компенсирует «плохие» ранние объектные отношения, и наоборот, так называемые хорошие объектные отношения могут стать препятствием для развития, если ребенок не использует их для усиления своего Эго, а остается зависимым от объекта (1952, р. 163). Гартманн считал, что конечный результат развития зависит от устойчивости детской психики и опыта, приобретенного на поздних стадиях развития, и утверждал, что развитие Эго по-разному соотносится с развитием объектных отношений, например, с тем, в какой мере достигнута константность объекта. Он писал: «От объекта, который существует лишь до тех пор, пока он удовлетворяет потребности, до той формы удовлетворительных объектных отношений, которая включает в себя константность объекта, лежит долгий путь» (р. 63). Он считал важной разработанную Пиаже (1937) концепцию «объективации» объекта (достижения в возрасте восемнадцати – двадцати месяцев интегрированной когнитивной психической репрезентации [см. Fraiberg, 1969]), но полагал, что психоаналитическое понятие константности объекта содержит нечто большее.

Вслед за Гартманном другие авторы использовали различные понятия константности объекта, но отсутствие согласованности между ними приводит к значительной путанице. Одни теоретики делают акцент на привязанности ребенка к матери, которая сохраняется даже в угрожающих жизни патологических ситуациях, таких, как жестокое обращение с ребенком (Solnit, Neubauer, 1986), но эта привязанность не способствует независимому психологическому функционированию. Другие теоретики придают большее значение интрапсихической репрезентации матери. Эти различия становятся важными, когда мы пытаемся помочь детям, которыми пренебрегали или которые подвергались жестокому обращению, или понять взрослых, сохранивших тяжелые воспоминания о своем детстве, психическое функционирование которых тем не менее внешне остается нормальным. Для иллюстрации спектра различных значений, вкладываемых в сходные термины, рассмотрим формулировки Шпица, Анны Фрейд и Малер.

Шпиц и Коблинер (1965) рассматривают константность либидинозного объекта при обсуждении того, каким образом к восьми месяцам мать становится постоянно предпочитаемым объектом либидинозного влечения младенца. После того как мать становится либидинозным объектом, заменить ее другим воспитателем теперь уже очень сложно.

Разработанная Анной Фрейд концепция константности объекта по значению и временной отнесенности сходна с представлением Шпица о константности либидинозного объекта, поскольку в ней делается акцент на вложении либидо. Анна Фрейд пишет: «Под константностью объекта мы понимаем способность ребенка сохранять объектный катексис независимо от фрустрации или удовлетворения. В период до появления константности объекта ребенок лишает катексиса неудовлетворительный или неудовлетворяющий объект… Обращение к объекту снова происходит тогда, когда пробуждается желание или потребность. После установления константности объекта человек, репрезентирующий объект, сохраняет свое место для ребенка независимо от того, удовлетворяет он его или фрустрирует» (1968, р. 506).

Если Анна Фрейд и Шпиц делают акцент на аспектах привязанности ребенка примерно восьмимесячного возраста к матери, то в центре внимания Малер находится интрапсихический параметр – психическая репрезентация матери и то, каким образом она проявляется. Малер также использует понятие константности либидинозного объекта и утверждает, что она достигается тогда, когда интрапсихическая репрезентация матери начинает действовать так, как прежде действовала мать, обеспечивая «поддержку, комфорт и любовь» (1968, р. 222). По мнению Малер, на первом этапе этого процесса должна быть установлена прочная привязанность к матери как к постоянному либидинозному объекту (о чем говорили Шпиц и Анна Фрейд). Второй этап – это интеграция стабильной психической репрезентации. На этом этапе происходит не только когнитивная интеграция, но и отчасти устранение амбивалентности анальной фазы для того, чтобы позитивные и негативные аффекты могли быть интегрированы в единую репрезентацию (McDevitt, 1975, 1979). Обладая интегрированной, прочной внутренней репрезентацией, за которую он может держаться, будучи фрустрированным или недовольным, ребенок способен получать все больший комфорт от внутреннего образа. Малер утверждает, что константность либидинозного объекта никогда не достигается в полной мере; это процесс, продолжающийся в течение всей жизни. И все же мы видим, что с достижением определенной степени константности объекта межличностные отношения могут принять более развитые формы; теперь индивид может стремиться как к тесным отношениям, так и к независимости. Если эта цель развития не достигается, то межличностные отношения индивида сохраняют черты инфантилизма, зависимости и нарциссизма. Использование Малер понятия константности объекта подтверждает мысль Гартманна о том, что мы можем судить об «удовлетворительности» объектных отношений только тогда, когда мы оцениваем их также с точки зрения развития Эго (1952, р. 163).

Хайнц Кохут

Кохут (1971, 1977) говорит, что подобно тому, как физиологическое выживание зависит от определенной физической среды, содержащей кислород, пищу и минимум необходимого тепла, психическое выживание зависит от наличия определенных компонентов в психологической внешней среде, включая восприимчивые, эмпатические объекты самости[11]11
  В разработанной Кохутом психологии самости появился ряд новых терминов. Объект самости определяется как человек из внешнего окружения, который выполняет по отношению к самости определенные функции, благодаря чему у ребенка появляется ощущение своей индивидуальности, то есть связной структуры самости (Wolf, 1988, p. 547).


[Закрыть]
. «Именно в матрице внешнего окружения, состоящего из объектов самости, в результате особого процесса формирования психологической структуры, называемого преобразующей интернализацией, кристаллизуется ядерная самость ребенка» (Kohut, Wolf, 1978, р. 416). В разработанной Кохутом психологии самости утверждается, что связная самость высшего порядка – оптимальный результат процесса развития – возникает в результате благотворного взаимодействия ребенка с его объектами самости и имеет три основные составляющие: базисные стремления к власти и успеху, базисные идеализированные цели, базисные таланты и умения (р. 414). Эта структура формируется благодаря эмпатическим реакциям со стороны зеркально отражающего объекта самости, которые содействуют проявлению у ребенка фантазий о своей грандиозности, эксгибиционизма и чувства совершенства, а также позволяют ему создать интернализированный образ родителей, с которым он хочет слиться. Вследствие небольших, нетравматических эмпатических ошибок со стороны зеркально отражающего и идеализированного объекта самости самость и ее функции постепенно приходят на смену объекту самости и его функциям.

Однако травматические ошибки объекта самости, такие, как грубый недостаток эмпатии, когда мать или другой объект самости не выполняет функцию зеркального отражения, приводят к возникновению различных дефектов самости. Например, неспособность к зеркальному отражению из-за недостатка эмпатии разрушает удовлетворенность ребенка своей архаичной самостью, приводя к интроекции дефектного образа родителей и к развитию фрагментированной самости. Травма, нанесенная нарциссизму ребенка, вызывает у него нарциссический гнев и порождает фантазии о своей грандиозности, и как результат такой ошибки объекта самости нормальный детский нарциссизм, вместо того чтобы постепенно убывать, усиливается. Кохут утверждает, что до тех пор, пока дефект самости не устранен, структурный конфликт эдиповой фазы возникнуть не может.

Существует немало убедительных критических статей, посвященных теории Кохута (см. Loewald, 1973; Slap, 1977; Slap, Levine, 1978; Schwartz, 1978; Calef, Weinshel, 1979; Stein, 1979; Friedman, 1980; Wallerstein, 1981; Blum, 1982; Rangell, 1982). Мы ограничимся нашими собственными комментариями по поводу представлений Кохута о патогенетической роли родителей, его взглядов на влечения и процесс развития, а также относительно его метода построения теории.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Поделиться ссылкой на выделенное