нуть о том, что грязный мальчишка, лет десяти на вид, кото-
рый играл вовле дома в оловянных солдатиков и детский цирк,
доводится новорожденному дедом.
Этот маленький мальчик, чье свежее, улыбающееся личико
носило на себе едва уловимый след печали, ни у кого не вызы-
вал неприязни, но для Роско Баттона его присутствие было ху-
же всякой пытки. Выражаясь языком поколения Роско, это был
"неделовой подход".
Он полагал, что отец, не желая выглядеть шестидесятилет-
ним стариком, вел себя отнюдь не так, как пристало "уважаю-
щему себя деляге" - это было любимое выражение Роско, - а
дико и отвратительно. Право, стоило ему задуматься над этим,
и через каких-нибудь полчаса он чувствовал, что сходит с
ума. Роско считал, что энергичные люди должны сохранять мо-
лодость, но надо же знать меру, ведь это... это... просто
неделовой подход! И на том Роско стоял.
Через пять лет его маленький сын мог уже играть с малень-
ким Бенджамином под присмотром одной няни. Роско одновремен-
но отдал обоих в детский сад, и Бенджамин обнаружил, что нет
в мире чудеснее игры, чем возиться с разноцветными полосками
бумаги, плести корзиночки, делать цепочки и рисовать забав-
ные, красивые узоры. Однажды он нашалил, его поставили в
угол и он заплакал, но обычно ему бывало весело в светлой,
залитой солнцем комнате, где ласковая рука мисс Бейли каса-
лась иногда его взъерошенных волос.
Сын Роско через год пошел в первый класс, а Бенджамин ос-
тался в детском саду. Он был счастлив. Правда, порой, когда
другие малыши говорили о том, кем они станут, когда вырас-
тут, по его лицу пробегала тень, как будто своим слабым
детским умом он понимал, что ему все это навеки недоступно.
Дни текли однообразно. Уже третий год он ходил в детский
сад, но теперь он был слишком мал, чтобы играть с яркими бу-
мажными полосками. Он плакал, потому что другие мальчики бы-
ли больше его и он их боялся. Воспитательница что-то говори-
ла ему, но он ничего не понимал.
Его забрали из детского сада. Центром его крошечного мир-
ка стала няня Нана в накрахмаленном полосатом платье. В хо-
рошую погоду они ходили гулять в парк; Нана указывала на ог-
ромное серое чудовище и говорила: "Слон", а Бенджамин повто-
рял за ней это слово, и когда его укладывали вечером спать,
он без конца твердил:
- Слен, слен, слен.
Иногда Нана позволяла ему попрыгать на кроватке, и это
было очень весело, потому что, если сесть на нее с размаху,
упругий матрасик подбросит кверху, а если при этом протяжно
говорить: "А-а-а", голос так смешно вибрирует.
Он любил брать трость, стоявшую у вешалки, и сражаться со
стульями и столами, приговаривая:
- Трах-тарарах!
Когда приходили гости, пожилые дамы сюсюкали над ним, и
это было ему приятно, а молодые норовили чмокнуть его, и он
покорялся без всякой охоты.
В пять часов долгий день кончал-
ся, Нана уводила его наверх кормить овсянкой или другой каш-
кой с ложечки.
Его детские сны были свободны от бурных воспоминаний; он
не помнил ни о славных временах в колледже, ни о той блиста-
тельной поре, когда он волновал сердца многих красавиц. Для
него существовала лишь белая, уютная колыбель, Нана, ка-
кой-то человек, который приходил иногда взглянуть на него, и
огромный оранжевый шар; по вечерам, перед сном, Нана указы-
вала на этот шар и говорила: "Солнце". Когда солнце скрыва-
лось, он уже безмятежно спал и кошмары нг мучили его.
Прошлое - как он вел своих солдат на штурм СанХуан Хилла;
как прожил первые годы после женитьбы, работая до летних су-
мерек, вертясь в людском водовороте ради юной Хильдегарды,
которую любил без памяти; как еще прежде сидел до поздней
ночи, покуривая сигару, в старинном, мрачном доме Баттонов
на Монрострит вместе со своим дедом - исчезло из его памяти,
подобно мимолетному сну, словно этого и не бывало вовсе.
Он ничего не помнил. Не помнил даже, теплым или холодным
молоком его только что поили, не замечал, как проходили дни,
- для него существовала лишь колыбель и Нана, к которой он
давно привык. А потом он совсем утратил память. Когда он хо-
тел есть, он плакал-только и всего. Дни и ночи сменяли друг
друга, он еще дышал, и над ним слышалось какое-то бормота-
ние, шепоты, едва достигавшие его слуха, и был свет, и тем-
нота.
А потом наступил полный мрак: белая колыбелька, и смутные
лица, склонившиеся над ним, и чудесный запах теплого, слад-
кого молока - все исчезло для него навек.
