Евгений Салиас.

Аракчеевский сынок

(страница 15 из 25)

скачать книгу бесплатно

   И не тронув лакея пальцем, Шумский двинулся в гостиную… Затем он остановился среди горницы и обернулся снова к лакею…
   – Если ты это… Если твоя работа, я тебя застрелю… – глухо выговорил он. – Бить не буду. Мало! Застрелю! Завтра же… Или сейчас. Зови Шваньского, – прибавил Шумский, но тотчас же сам крикнул на всю квартиру:
   – Шваньский!
   Но его наперсник уже давно стоял в дверях и слышал весь разговор барина с лакеем.
   – Действительно, Михаил Андреевич, я виноват, дал ей ножик ввечеру, – заговорил Шваньский, робко выступя… – Но я так полагаю…
   – Ты нож дал? Зачем? А?!
   – Я-с. Она просила, чтобы хлеб резать… Но я…
   – А ты где был… Ты не слыхал, как она дверь ломала, – обернулся Шумский к лакею.
   – Я сидел около швеи. Вы приказали ни на шаг…
   – Ах, вы мерзавцы! Губители вы! – воскликнул Шумский. – Ведь вы меня зарезали.
   И молодой человек вдруг опустился на первый попавшийся стул.
   – Что же это? – тихо заговорил он снова как бы сам с собой. – За что же это судьба меня… Фу! Дай воды.
   Копчик бросился в буфет за водой. Шваньский подступил ближе.
   – Чего же это вы так расстраиваете себя. Плевать нам на Пашутку. Пускай бегает. Что же нам…
   – Дурак. Ведь она прямо к барону побежала и все, все расскажет… Все…
   – Ничего не расскажет! Было ей времени много для рассказов, а молчала же… Боялась. Ну, и теперь не посмеет пикнуть… Она и не туда убежала, не к баронессе… Вы себя зря расстраиваете!..
   И Шваньский начал красноречиво, толково и дельно доказывать, что Пашута не могла, по его мнению, бежать среди ночи в дом барона для того, чтобы завтра быть взятой ими вновь через полицию. Если она бежала, то ради боязни отправки в Грузино. И будет она скрываться в Петербурге, сколько возможно долее, если не скроется тотчас совсем, уйдя на край света… в Новороссию… на Волгу… в Брянские или Муромские леса… к раскольникам в скиты…
   – А что не к баронессе она убежала, – прибавил Шваньский, – за это я голову вам свою прозакладываю…
   – Выискал сокровище в заклад! – спокойнее и уже полушутя произнес Шумский, так как уверения Шваньского убедили его в неосновательности опасений.
   – Ну… А ты гусь, – вымолвил Шумский при виде вернувшегося со стаканом воды Копчика… – Марш в сарай, в конюшню что ль, в подвал… Запри его, Иван Андреич, где-нибудь. С ним расправа впереди, если он сестру выпустил по уговору, я его застрелю, как собаку. Запри его, покуда дело не разъяснилось совсем. Спать пора!..
   Шумский поднялся и двинулся, но Шваньский одним словом остановил его снова, напомнив про швею, лежавшую в спальне на диване.
   – Так что ж мне, дежурить около нее, что ли, как больничному лекарю.
Где коновал твой?
   – Все еще с ней-с… там… у вас.
   – Так тащите ее сейчас вместе в гардеробную. Я устал, как собака гончая… Спать хочу. А наутро, смотри, как только она проснется, так и меня разбуди. Проморгаешь, я тебя… ей-Богу, изувечу… Вы мои мучители! Вы меня до смертоубийства доведете!


   Наутро, однако, никто не приходил будить Шуйского. Когда он проснулся сам и взглянул на часы, было около полудня. Он готов был рассердиться, но тотчас же сообразил, что его ослушаться не посмели бы и, следовательно, девушка еще не просыпалась.
   – Дрянь дело, – смутился Шумский. – Больше двенадцати часов спит.
   Его смутило не столько то, что могло случиться со швейкой, сколько мысль, что может произойти от этого питья в ином случае. На его зычный крик тотчас появился в спальне Шваньский.
   – Ну! – вымолвил офицер.
   – Что прикажете?
   – Да, дубина эдакая, что я могу приказать? Понятно, о чем спрашиваю. Что она?
   – Не просыпалась. Шевелилась, а проснуться, не проснулась. Я не смел трогать, а полагаю, что если потормошить, проснется. Извольте посмотреть сами.
   Шумский быстро поднялся, надел халат и вышел в гардеробную. Девушка лежала на боку, лицом к стене, и спокойно, ровно дышала.
   – Буди, – вымолвил он, обращаясь к Шваньскому.
   Шваньский начал тормошить девушку за руку и кликать. Она несколько раз глубоко вздохнула и, наконец, открыла глаза.
   – Вставать пора, заспалась. Знаешь ли, который час? – говорил Шваньский. – Нешто эдак работают.
   Девушка бессмысленно смотрела в лицо Шваньскому, как бы спросонья, потом, ничего не говоря, приподнялась, села, но тотчас же взялась за голову.
   – Чего? Аль голова болит? – спросил Шваньский.
   – Болит, – тихо произнесла Марфуша.
   – Сильно? Стучит, что ли?
   – Тяжела, – отозвалась девушка.
   – Ну, ничего, пройдет. Вставай, да выйди прогуляться по двору. Больно уж заспалась. Вставай, что ли. Ведь уж двенадцать часов. Обедать людям пора, а ты спишь.
   – Двенадцать! – воскликнула, оживясь, Марфуша. – О Господи!
   И это простое обстоятельство, по-видимому, всего сильнее подействовало на девушку, которая, быть может, в первый раз в жизни проснулась в такой час. Она поднялась на ноги, хотела шагнуть, но покачнулась. Шваньский поддержал ее. Шумский приблизился тоже и выговорил:
   – Аль на ногах не стоишь?
   Марфуша взглянула на молодого человека, которого сначала не заметила, и тотчас же смутилась.
   – Говори, – вымолвил Шваньский. – Ноги, что ли, слабы?
   – Да. Чудно. Отлежала, что ли. Совсем, как чужие!..
   – Ну, это пройдет.
   – Чудно. Никогда эдакого со мной не бывало.
   – Выйди во двор, живо все пройдет. На вот, надевай.
   Шваньский живо надел на Марфушу лежавший поблизости салопчик ее, накинул ей платок на голову и повел к входной двери. Девушка шла неровной походкой, слегка как бы пошатываясь. Шваньский бережно свел ее по лесенке и, выведя на воздух, продолжал поддерживать. Но через минуту Марфуша уже твердо и свободно стояла на ногах и с наслаждением вдыхала свежий воздух.
   – Что? – спросил Шваньский.
   – Ничего. Эдак лучше. Угорела я у вас.
   – Вот! Вот! Именно и есть! – воскликнул Шваньский. – Все угорели, а ты пуще всех.
   – Ничего, пройдет, – отозвалась Марфуша. – Я раз не так-то угорела, сутки без памяти была. А это что! Вот уж теперь совсем хорошо.
   И Марфуша вдруг задумалась. На два или на три вопроса, предложенных Шваньским, она не отвечала ни слова и, наконец, он тронул ее за руку.
   – О чем задумалась-то?
   – Да так. Не знаю. Так. Чудно. Ничего что-то не помню.
   – Чего не помнишь?
   – Да ничего не помню. Помню, после шитья пила чай у барина; про сливки он все говорил… А как я пришла и легла, ну вот ничего не помню, точно как отшибло память.
   – Ну, это пустое, не стоит и вспоминать. Угорела и шабаш. Тошнит, что ли?
   – Нету.
   – Голова-то болит?
   – Ничего.
   – А ноги? Стоят твердо? Ходить можешь?
   – Могу.
   – Ну, вот и погуляй по двору, а потом приходи в дом.
   Шваньский довольный, почти сияющий, вернулся в квартиру и нашел Шумского внимательно осматривающим чуланную дверь и замок.
   – Не понимаю, – сказал он при виде Шваньского, – совсем не понимаю. Эдакий замчище отодрать ножом совсем невозможно. Тут дело нечисто. Говори правду, кроме ножа, ты ей ничего не давал?
   – Ей-Богу, ничего-с. Что же мне лгать. Да что же я за дурак такой. Я и столового ножа-то не хотел давать.
   – Черт ее знает! Проклятая девка, – злобно произнес Шумский. – Что теперь будет, и ума не приложу. А Авдотья не идет. Не могли же ее заарестовать там. Ей первое дело уходить, если Пашутка опять явилась к барону.
   – А я, Михаил Андреич, все-таки свое вам докладываю, не пойдет она туда. Просто убежала, и в городе где скрываться будет и мешать вам не станет.
   Шумский не ответил ничего и прошел к себе. Шваньский молча последовал за ним и, очевидно, собирался начать разговор о чем-то особенном, так как он улыбался своей обезьяньей улыбкой, «во всю рожу», по выражению Шумского.
   – Михаил Андреич, позвольте вам доложить, – начал Шваньский, – о таковом моем намерении, которое вас может очень удивить. Но вы меня не осудите, дело благое, хорошее.
   – Ну, какое такое дело?
   – А насчет именно вот этой девицы-швеи. Насчет этого, как вы изволили ее обозвать, создания.
   – Ну, – нетерпеливо отозвался Шумский.
   – Вот я и хочу вам доложить, что Марфуша эта девушка тихая, кроткая, доброты бесконечной, характера совсем овечьего, – тонким и ласковым голосом начал Шваньский.
   – Глупа, как пень, остолоп с головы до пят, – тем же голосом продолжал Шумский, как бы подделываясь. – Ну дальше-то что же? – прибавил он.
   – Вот я все, Михаил Андреич, обсудив, и решился на благое дело.
   – Жениться, что ли на ней? – усмехнулся Шумский.
   – А хоть бы и так.
   Шумский громко расхохотался и, наконец, вымолвил:
   – Ах, ты дура, дура! Право, дура!
   – Почему же-с?
   – Почему? Ну, это, брат, в три дня не расскажешь. Во всяком случае…
   И Шумский, глядевший в это время в окно на улицу, вскрикнул так, как если бы его ударили ножом. Шваньский вздрогнул от этого крика и остолбенел.
   – Авдотья! Авдотья! – прокричал Шумский, бросившись к окну.
   Действительно, к крыльцу дома подъехала на извозчике его мамка.
   – Ну, вот! Где Пашута? – грозно обернулся Шумский, подставляя кулак к самому лицу своего Лепорелло. – Где Пашута? В городе?! скотина эдакая? Иди, беги, тащи ее сюда. Она, черт, целый час расплачиваться будет с извозчиком. Тащи!
   Но последнее слово Шумский уже крикнул вдогонку, так как Шваньский рысью пустился к парадной двери. Шумский стоял в халате в дверях гостиной и, понурив голову, тихо шептал себе под нос:
   – Все пропало! Прибежала Пашута, все рассказала, а эту прогнали…
   Но в то же мгновенье Шваньский опрометью вбежал из передней в гостиную и воскликнул:
   – А вот нет же. Не было ее там. Не приходила туда. Авдотья к вам сама явилась.
   Шумский встрепенулся.
   – Она не приходила! Не была! – кричал Шваньский, чуть не прыгая от радости. – А коли за всю ночь не пришла и до сих пор ее не было, то и не будет, по-моему. Побежала просто куда в город, а не к барону.
   При виде Авдотьи, тихо шагающей из передней, Шумский вскрикнул:
   – Да иди же! Иди! Что у тебя ноги-то отнялись, что ли?
   И он тотчас же закидал женщину вопросами. Она об Пашуте ничего не знала и только широко раскрывала глаза.
   – Да нешто она у вас ушла? – выговорила, наконец, Авдотья. – Каким же это способом? Как же это вы не доглядели?
   – Ну, ладно, – махнул рукой Шумский. – Ты тут будешь еще других учить. Иди, рассказывай.
   И приведя Авдотью к себе в спальню, Шумский начал подробно расспрашивать мамку обо всем, что есть нового. Вести были самые лучшие. Баронесса очень жалела свою любимицу, но вполне верила во все и ожидала возвращения Пашуты через два или три дня. Авдотью она согласилась оставить тотчас же, обращалась к ней ласково и, вообще, ничего не подозревала.
   – Ну, слава Богу! – несколько раз повторил Шумский и, произнеся эти слова в десятый раз, прибавил:
   – Тьфу, прости Господи! И я тоже, как Шваньский, за всякую гадость славословлю Творца Небесного.
   И Шумский расхохотался.
   – Ну, Дотюшка, теперь коли все обстоит благополучно, то принимайся за главное дело, для которого я тебя из Грузина выписал. Время терять нечего. Вот тебе прежде всего пузырек, береги его, яко зеницу ока. Помни одно, что эта скляница с бурдецой сто рублей стоит.
   – О-ох! – вздохнула Авдотья.
   – То-то, ох! Тебе это главное. Оттого я и говорю. Есть ли у тебя красный платок, хоть маленький, что ли?
   – Нету, родной мой. Откуда же ему быть?!.
   – Ну, сейчас купить пошлю. Ну, слушай, теперь.
   – Вот что, родной мой, – перебила Авдотья. – У меня с утра маковой росинки во рту не было. Позволь мне чаю напиться. Я живо, в одну минуту, а там и рассказывай.
   – Ну, ладно.
   Шумский отпустил мамку и совершенно довольный, насвистывая какую-то цыганскую песню, начал шагать из угла в угол. Через несколько времени он вышел в коридор и увидал вдали за чайным столом три весело беседовавших фигуры – мамку, Шваньского и швейку.
   – Жених с невестой, – выговорил Шумский и рассмеялся. – Эка дура! Во всем-то Питере лучше не разыскал, – прибавил он, глядя издали на Марфушу.
   Но затем, помолчав с минуту и пристальнее приглядевшись к девушке, он задумался.
   – Нет, – произнес он, – я вру, а не он врет. Издали она еще пуще смахивает на Еву. Только волосы обыкновенные, белокурые, а будь они светлее, совсем бы на нее смахивала. Вестимо вдурне. Так если Ева для меня пара, то Марфуша для Шваньского и совсем пара. Даже, пожалуй, Шваньский ей не пара. Стало, Иван Андреич мой, – губа не дура. А что швея она, так ведь и он не генерал-фельдмаршал.
   Шумский вернулся к себе, оделся в мундир и, выйдя в кабинет, крикнул Копчика.
   «Тьфу забыл, что заперт, – подумал он. – Но за что же я его посадил? Ведь все-таки же виноват Шваньский. А, может, и он. Дело нечисто. А выпустить все-таки надо, без него как без рук. Все в квартире вверх дном станет».
   Шумский вышел снова в коридор, кликнул своего Лепорелло и приказал немедленно выпустить заключенного. Через минуту Васька, смущенный, появился на глаза барина. Он, очевидно, ожидал побоев. Лакей испуганно и робко переступил порог, готовый каждую минуту броситься на колени и, по-видимому, то, что он намеревался сказать, было уже у него приготовлено заранее.
   – Слушай ты. Если ты тут ни при чем, ничего не будет тебе, но мне сдается, дело нечисто, замок не ножом оторван.
   – Помилуйте, Михаил Андреич, – начал Копчик слезливым голосом. – Верьте Богу, что я…
   – Молчи. Я не из тех, что верят всему, что с языка сбросит всякий болтун. Язык без костей. Я знаю не то, что мне говорят, а знаю то, что знаю. Если это дело твоих рук, то оно окажется после. И когда окажется, быть тебе в Сибири. И это еще слава Богу. А то похуже приключится. Быть тебе запоротым насмерть в конюшне грузинской. Ну, пошел и покуда делай свое дело. Зови сюда Авдотью.
   Через минуту женщина несколько более в духе, так как успела выпить несколько чашек чаю, который она обожала, явилась к своему питомцу.
   – Ну, садись, Дотюшка, и слушай в оба. Самая теперь суть пошла у нас, самое что ни на есть светопреставление начинается.
   – Ох, типун вам! Что это ты, родной мой, – перекрестилась Авдотья.
   – Ну, ладно. Слушай.
   – Грех эдакие шутки шутить.
   – Слушай, тебе говорят, – перебил Шумский серьезнее.
   Собравшись с мыслями, молодой человек подробнее, чем когда-либо, повторил три раза подряд то, что должна была мамка сделать в тот же вечер. По мере того, как он говорил, доброе расположение духа мамки исчезло. Она снова понурилась и снова лицо ее было печально и тревожно.
   – Ну, пугайся сколько хочешь, – прибавил Шумский. – Это твое дело. А все-таки все, как я приказываю, должно быть сделано ныне ввечеру. А что из сего светопреставления выйдет, это не твоя забота. В сотый раз тебе говорю, я в ответе, а не ты. Ты была здесь, и нету. Что ни случись, уедешь в Грузино, и никакими собаками там тебя никто не достанет. Настасья Федоровна не выдаст. Да и кто посмеет хвататься за человека графа Аракчеева. Да и мне-то, что ни случись, ничего не будет. Неужто ты по сю пору не понимаешь, что мы с тобой, чего ни захотим, то все в столице и сделаем. Хоть народ вот станем грабить на Невском проспекте, и нам никто ничего не сделает. Пойми ты, что я сын царского друга, графа Аракчеева. Значу в Питере больше, чем он сам. Он ради срама дрянного дела не затеет, а я все могу и никто тронуть меня не смеет. Мало ли, какие я тут фокусы проделывал, еще когда был в Пажеском корпусе. Все с рук сходило. Теперь говори, поняла ли ты, что тебе делать.
   – Вестимо, поняла, – глухо отозвалась Авдотья.
   – Говори, главная в чем суть? Повтори.
   – Что же повторять-то?
   – Повтори, тебе говорят.
   – Ну, значит, дать испить этих сливочек в чаю или в питье каком вечернем.
   – Предпочтительно – в чаю, помни это. Не захочет чаю, отложи до другого дня. А затянется дело, тогда уж в питье.
   – Понятно, знаю.
   – Ну, потом? Повтори.
   – Ну, красный платок, стало быть, на окошко повесить, как заснет, и дверь из дома во двор оставить незапертую.
   – Ну, вот умница! – усмехнулся Шумский. – Не забудь ничего и не перепутай. А теперь собирайся…
   Авдотья поднялась, но при этом вздохнула глубоко.
   – Что из всего этого будет вам? – пробурчала она вдруг.
   – Сегодня же ввечеру, т. е. около полуночи, я наведаюсь, – произнес Шумский, как бы не слыхав слов мамки.
   – Беда из всего этого будет! Твоя погибель, – сказала Авдотья.
   – Ну, это не твоя забота. Ты не рассуждай, а действуй! – резко и грубо отозвался Шумский. – Твоих советов мне не надо. И не твое это дело. Ты за себя боишься… не финти!..
   – За вас… а не за себя. Бог с вами!..
   – Ну, вот что, Авдотья, – медленно вымолвил Шумский. – Будет тебе, положим, хоть распросибирь, хоть распрокаторга и распродьявольщина всякая, хоть подохнуть тебе придется через день после содеянного… а все-таки ты все по моему приказу исполнишь.
   Слова эти были произнесены таким голосом, что мамка, привыкшая все слышать от своего питомца за двадцать пять лет, все-таки невольно почувствовала теперь в его голосе грубое оскорбление. В звуке его голоса и равно в каждом слове звучало насилие. Шумский пристально взглянул на женщину, прошелся по комнате и затем, остановясь перед своей мамкой, выговорил мягче:
   – Я тебя заставить, собственно говоря, не могу насильно. Хочешь ты это сделать, сделай, не хочешь, не делай. Но вот тебе крест, – Шумский перекрестился, – что если ты не сделаешь этого нынче ввечеру или завтра ввечеру, как будет удобно по обстоятельствам, то знай… Я тебя позову сюда, притворю вот эту дверь и тут же на твоих глазах прострелю себе башку из этого вот пистолета. В этом даю тебе священную клятву перед Господом Богом.
   – Ах, что ты, что ты! – завопила вдруг Авдотья и замахала руками.
   – Будь я проклят на том и на этом свете, если я не застрелюсь перед тобой. Ты дура баба. Ты не понимаешь, что когда человек влюбится в девушку, как я, в первый раз от роду, то ему или добиться своего, или не жить.
   – Господи помилуй, да разве инако нельзя! – воскликнула Авдотья. – Так женись на ней!
   – Жениться! Нет, мамушка, дудки. Я не сделаю того, что всякий дурак умеет сделать. Ну, а теперь нам с тобой толковать не о чем больше. Сейчас принесут красный платок, бери его и марш восвояси служить и услуживать верой и правдой и баронессе, и мне. Прощай. В добрый час! Ввечеру часов в одиннадцать или около полуночи я буду у дома. Коли нет платка на окошке – вернусь. Коли есть платок – в дом шагну.
   Авдотья тихо пошла из горницы, держа пузырек с жидкостью.
   – Помни. Дай меньше половины, – весело прибавил Шумский ей вслед, – а остальное сохрани, как зеницу ока. На другой раз может пригодиться.
   И, оставшись один, он подумал:
   «Не люби меня эта дурафья, ничего бы не поделать с ней. Беда – бабы!..»


   В одиннадцать часов вечера Шумский выехал из дома. Несмотря на полную тьму в улицах, он ехал довольно быстро по направлению к Васильевскому острову. Молодой человек волновался чрезвычайно и часто жадно вдыхал свежий ночной воздух, как если бы у него были припадки удушья. Происходило это от тех мыслей, что роились в его разгоряченной голове, заставляя нервно-порывисто стучать сердце.
   «Наконец-то!»
   Вот слово, которое не сходило с его языка, не выходило из головы и сердца.
   Да, наконец, после многих дней, он был на шаг от достижения заветной, преступной, но тайно взлелеянной цели.
   Тому назад часа два Шумский посылал Ваську в дом барона Нейдшильда за вестями, и Авдотья дала знать барину, что надеется, почти наверное, исполнить все его приказанья, иначе говоря, предать ему, хотя и в собственном ее доме, но совершенно беззащитную девушку.
   «А ведь, ей-Богу, я молодец!» – самодовольно думал теперь Шумский, обсуждая свой дикий замысел, который удавался.
   А затеянное им дело было и мудрено, и просто. Мудрено, по-видимому, потому, что Ева была у себя, в своих горницах, за шаг от своего отца, но просто – вследствие чрезвычайной дерзости двух преступных людей, действующих при помощи дурмана.
   Дверь заднего крыльца на двор бывала всегда расперта, калитка ворот и подавно оставалась настежь по ночам. Встретить на крыльце или в прихожей кого-либо из людей было, конечно, возможно… Но это было бы случайностью, о которой Шумский не думал, ибо заранее решил дерзко вывернуться и все-таки войти в дом. Лень и тупость людей барона были за него…
   Разумеется, в иные мгновенья Шумский сомневался в успехе своего дерзкого предприятия. Мало ли какая мелочь может вдруг нежданно явиться помехой. Но затем тотчас же ему снова казалось, что никакая преграда его остановить не может. Все в дерзости!
   «Найдусь как-нибудь, – думал он. – Даже выйду из дома и отъеду. И опять вернусь… И все-таки пройду и буду у нее… Не сейчас, то позднее, среди ночи, наконец, на заре… Вздор! Все на свете вздор, для того, кто смел и презирает весь этот мир. Что он? Людская комедия в мишурных костюмах при размалеванных декорациях. И чего не выдумали эти актеры, живущие уж сколько тысяч лет на этой планете. Добродетель, долг, нравственность, совесть, честность и всякая такая абракадабра, чтобы сделать жизнь тяжелой и невыносимой, чтобы только дурак был счастлив; а умный, смелый, предприимчивый, желающий жить истинной жизнью, сиди, как скованный в кандалах, именуемых законами. И того нельзя, и этого нельзя. Черт знает, что за чепуха. Ну, да я, спасибо, не из тех, что верят в святость всех этих кандалов человеческих. Подавай мне то, чего я захотел! А хорошо ли, дурно ли – это уж философия. Стало быть, хорошо, коли мне хорошо! А коли вам от него же дурно приходится, так это не мое дело. Пожалуй, даже оно тем мне и лучше, что от него вам, человекам, плохо».
   Шумский, мечтая и раздумывая, несмотря на быструю езду, самодовольно ухмылялся, иногда ворчал вслух и чувствовал себя вполне счастливым. Изредка, при мысли, что через несколько мгновений он очутится близ существа, которое он страстно обожает, и при том это существо будет беззащитно, в его полной власти, – заставляло странно замирать его сердце, прерывало дыхание, и он глубоко, жадно вдыхал в себя свежий воздух.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Поделиться ссылкой на выделенное