Евгений Салиас.

Аракчеевский сынок

(страница 14 из 25)

скачать книгу бесплатно

   – Нет, не с эдакими! – повторил и Шумский, смеясь снова чуть не до слез.
   Марфуша принялась за чай. Шумский вдруг замолк сразу, лицо его сделалось серьезно, он наклонил немного голову и стал, искоса глядя на пол, будто прислушиваться к чему-то. В действительности он прислушивался не слухом, а внутренним осязанием к тому, что почувствовал вдруг в желудке и во всем теле. В нем разлилась легкая теплота, как от стакана хорошего крепкого коньяку или рому… Теплота эта, ясно ощущаемая, казалось, волной разливалась по телу, по спине и, в особенности, по рукам и ногам.
   «Чудно! Ведь это от бурды! – подумал он. – Это она… Стало быть, действует. Даже малость, и та действует… А ну, как и я с ней вместе свалюсь»!
   И, рассмеявшись, Шумский прибавил вслух:
   – Марфуша, ты не чуешь, как от этого чаю тепленько делается во всем теле?!.
   – Да-с, – кротко, едва слышно, отозвалась девушка.
   – Чувствуешь?..
   – Да-с…
   – Да что? Что?
   – Ничего-с…
   – Тьфу, Господи! – воскликнул он. – Согрело тебя. По телу пошло теплым, жар эдакий, как от вина.
   – Да-с, – тихо отозвалась Марфуша.
   – Сильно… захватывает.
   – Да-с… – как бы через силу выговорила девушка.
   – Томит…
   Девушка допила чай с блюдца, потянулась было за чашкой, чтобы по обычаю поставить ее верх дном на блюдце, но рука, не тронув чашки, соскользнула со стола на колени.
   Она собралась что-то сказать, вероятно поблагодарить барина, но только разинула рот и не произнесла ни слова…
   – Ты, глупая, не понимаешь. Мой чай заморский, удивительный, какого ты никогда не пила. Вот я тебя и допрашиваю… Хорошо тебе от него? Тепло?!.
   – Тепло… – произнесла девушка лениво, через силу, и откачнулась на спинку кресла. – Позвольте… Я пойду…
   – Обожди. Куда спешишь! – отозвался Шумский еще ничего не замечая, но затем он тотчас же, пристально приглядевшись к девушке, все сообразил.
   Голос ее совсем спал, взгляд глаз был тоже другой… мутный, потухающий…
   – Иди! Ступай! – вдруг произнес он, нагибаясь и внимательно разглядывая ее лицо, заметно побледневшее, или, вернее, вдруг поблёкшее…
   – Иди же… Чего сидишь. Уходи. Пора! – произнес Шумский, возвышая голос и как бы приказывая.
   Марфуша качнулась в одну сторону, потом в другую и шепнула тихо, как бы себе самой:
   – Ноги…
   – Что, ноги?..
   Марфуша молчала, потом вдруг сразу как-то вся осунулась, голова ее склонилась на грудь, и она, качнувшись в бок, свисла через ручку кресла.
   Шумский быстро вскочил и, поддержав ее, прислонил плотнее туловище девушки к спинке.
Она была уже почти без сознания и, пробормотав что-то бессвязное, начала тяжело сопеть… Грудь вздымалась высоко, руки начало слегка подергивать. Наконец, девушка вдруг выпрямилась, тихо простонала или промычала протяжно и опять осунулась уже совсем без чувств, как замертво.
   – Дело-то дрянь! – выговорил Шумский. – Стало, много я ей сразу хватил. Эй, Шваньский! Черт. Иди! – крикнул молодой человек, слегка смущаясь.
   Но в доме все было тихо, шагов не раздавалось… Шумский отворил дверь в коридор и зычно крикнул на всю квартиру.
   – Шваньский! Гей, черти! Копчик!
   И Лепорелло, и лакей рысью бросились на этот голос барина. Шумский впустил первого и тотчас снова захлопнул дверь под носом Копчика.
   – Готово? – произнес Шваньский, удивляясь.
   – Так готово, что и ты готовься в Сибирь идти! – угрюмо отозвался Шумский.
   Копчик, с своей стороны, очутившись перед захлопнутой дверью, тотчас воспользовался отсутствием Шваньского, чтобы снова успеть переговорить через дверку с сестрой. Пашута долго не могла понять хорошо, что объяснял брат, так как он старался говорить, как можно тише. А между тем, обоим была дорога каждая минута. Шваньский мог ежеминутно прийти из кабинета барина.
   – Ну, да нечего тебе понимать, – выговорил, наконец, Копчик громче. – Сказано, что тебе делать, остальное я сам сделаю. Только стучись и у Ивана Андреича всячески выпроси ножик для хлеба. Даст он, все дело налажено, не даст, другое надумаем.
   – Я не могу ножом эдакого замка сломать, – отозвалась Пашута.
   – Ах, глупая! Тебе говорят, все я сделаю. Ты только достучись да ножик выпроси, остальное не твое дело.
   Едва Копчик успел произнести эти слова, как из комнаты Шумского вышел Шваньский. Лакей тотчас же выбежал из дома и стал на дворе, а Пашута начала стучать в дверь.
   – Василий! – громко произнес Шваньский. – Слышь, энта, твоя стучит. Сестричка-то…
   Но ответа не было. Шваньский осмотрелся и увидал, что прихожая пуста. Пашута продолжала стучать.
   – Ну, чего барабанишь, барышня, – подошел Шваньский к двери чулана.
   – Василий! это ты? – отозвалась Пашута, отлично узнавшая голос Шваньского.
   – Нет, не Василий покуда. Чего тебе? Чего барабанишь? Думаешь, выпустят, что ли?
   – Иван Андреич, будьте добры, дайте ножичек. Есть хочется, не могу.
   – Это почему?
   – Не могу, краюха высохла, ни пальцами, ни зубами ничего не поделаешь. Одолжите ножичек, не могу же я с голоду умирать.
   – Эге, – рассмеялся Шваньский громко. – Какая прыткая! Дай ей ножик. Это, чтобы расковырять окно или дверь, да высвободиться.
   – Господь с вами! Что вы! Разве я могу ножиком эдакую дверищу с эдаким замком сломать? Да зачем мне освобождаться? Чтобы еще хуже было. Как вам не смешно эдакое выдумывать. А еще умный человек. Тут ломом ничего не сделаешь, так что же я могу ножиком сделать. Мне есть хочется, а отрезать нечем, хлеб одервенел совсем.
   Шваньский подумал мгновение, и действительно ему показалось крайне нелепо его подозрение. Может ли девушка простым столовым ножом выломать большой замок плотной двери. Если бы она и начала свою работу, у ней не хватит силы, а если бы и достало умения и силы, то ведь в прихожей и гардеробной постоянно кто-нибудь да находится. Наконец, если бы Пашута и освободилась из своего чулана, то ее схватят в квартире или во дворе и опять запрут.
   – Будьте милостивы, Иван Андреич, – снова раздался голос девушки.
   – Как же я тебе ножик дам? сквозь стену?
   – Под дверь просуньте. Тут рука проходит даже…
   – Ладно, так уж и быть, – отозвался Шваньский, и, достав из буфета столовый ножик, он просунул его между полом и дверью.
   – Ну вот, спасибо вам. Хоть поесть можно теперь. А то ведь, что выдумали, – отозвалась Пашута, тихо смеясь от невольной радости при виде ножа.
   Но, взяв его в руки, Пашута снова задумалась.
   «Что же, что ножик тут, – подумала она. – Что Василий надумал? Я им сама, конечно, ничего поделать не могу. Будь окно больше, вырезала бы рамы и вылезла. Но в это окошко младенец разве пролезет. А дверь и замок ломать эдаким ножом, тут на две недели работы. Увидим, что надумал Василий. Давай Бог! Пора бы, пора. Они, злодеи, действуют».
   В эту минуту за дверью раздался голос брата.
   – Ну, что? Получила, аль нет?
   – Ножик у меня, – отозвалась девушка.
   – Ну слава Богу. Готовься. В ночь и убежишь…


   Около полуночи Копчик один одинехонек бродил из комнаты в комнату по полутемной квартире. Огонь горел только в спальне барина и в прихожей. Лакей двигался по всей квартире, не находя себе места, потому что волновался донельзя. Ему казалось, что он трусливо упускает дорогое время. Барин выехал со двора, и Копчик слышал, как он собирался на радостях кутнуть с приятелями, следовательно, его можно было ожидать домой только на заре. Шваньский тоже куда-то исчез и объяснил, что ночью разыскивать «эдакое» мудрено и что, если он доищется, то, конечно, не ранее часов трех ночи. Другого лакея, по обыкновению, не было дома, так как Шумский услал его куда-то с письмом. Васька был теперь в квартире полным хозяином, а Пашута сидела в чулане с ножом, удачно выманенным у Шваньского. Казалось, что наступала вполне удобная минута спасти сестру, а, между тем, нечто особенное в квартире останавливало Копчика, пугало. Привыкший к затеям своего барина, он теперь все-таки не мог понять происшедшего в квартире. – Что за притча, – восклицал он. – Черт их знает? Да и сам черт не поймет! Больно уж диковинно.
   Дело в том, что в спальне Шумского на диване лежала незнакомая девушка, приведенная Шваньским. Васька напрасно соображал и ничего сообразить не мог. Девушка эта сидела сначала в гардеробной, переглядывая и собираясь чинить белье барина, но затем ее позвали в спальню, чтобы угостить чаем. Побеседовав с девушкою довольно долго, барин позвал к себе Шваньского… Но все стихло. Голосов не слышно было. Когда Копчик, заинтересованный в высшей степени происходящим, решился войти в спальню, то стал, как вкопанный. Его поразила неожиданная картина. Девушка лежала на диване, барин и Шваньский сидели около нее, перешептываясь.
   Копчик струсил и хотел выскочить, как ошпаренный, ожидая окрика и, пожалуй, даже чего-нибудь худшего от тяжелой руки барина. Но Шумский, увидя лакея, весело подозвал его и сказал:
   – Глянь-ка, вишь, как сладко почивает. Что, удивительно? На-ко, погляди вот.
   Шумский взял руку девушки, поднял ее и бросил. Рука упала и шлепнулась, как у трупа.
   – Подними-ка ногу, – смеясь, приказал Шумский своему Лепорелло.
   Шваньский сделал то же самое с ногой девушки.
   – Мертвая, как есть, – воскликнул Шумский. – Ну, брат Васька, плохи наши дела. Обвинят меня в убийстве пришлой девицы. Я на себя не возьму. Скажу, ты убил. И пойдешь ты в каторгу. И Иван Андреевич покажет тоже под присягой, что озлился, мол, Васька, хватил ее поленом по маковке, она упала, да вот и лежит.
   И оба, и барин, и его наперсник, громко расхохотались.
   Лакей долго стоял молча и глупо, выпуча глаза и на них, и на лежащую девушку.
   Теперь ни того, ни другого не было дома. Копчик же точно также, входя теперь в спальню, глядел на незнакомую девушку, уже раза два нагнулся близко над ее лицом, трогал ее за руку и за голову. Он понял теперь, что девушка была жива, но, однако, в каком-то странном состоянии, ему не понятном.
   «Стало быть, опоили чем. Пьяна, что ли. Нет, эдаких пьяных не случалось видать, – думалось Копчику. – Но зачем оно им понадобилось. Вот диковинно. Опоили и уехали». Сотвори они с ней что-либо иное, Копчик еще понял бы дьявольскую затею барина. Но привезти девушку незнакомую, опоить, бережно уложить на диван, посмеяться и разъехаться, казалось Копчику чем-то совершенно нелепым. Между тем, это приключение мешало ему исполнить свое предприятие. Будь он один в квартире с сестрой, он освободил бы ее тотчас же. Он мог бы сказать, что отсутствовал из квартиры, а теперь это невозможно, так как уезжая, Шумский строго приказал ему не отлучаться ни на минуту и ни на шаг от спящей девушки. А если она проснется, то не выпускать ее ни за что из квартиры до его возвращения.
   – Проснется! – вспомнил Копчик, тряся головой. – Где ей! Видать, что эдак сутки пролежит, коли совсем не помрет.
   Побродив еще около получаса по коридору, малый вдруг схватил себя за голову и ахнул.
   – Ах, ты дура, дура! Дурья ты голова! Да когда же и дело-то делать, коли не теперь. Скажу: вы приказали не отлучаться. Она, мол, руками двигала. Я побоялся, все и сидел. Слышал я шум, да отойти не смел.
   И Копчик, потеряв в раздумье и нерешимости около полутора часа, вдруг с лихорадкой во всем теле, слегка пощелкивая зубами от боязни и трепета, принялся за дело. Он вдруг бросился, как бы рванулся с места, прямо в кабинет барина и взял ключ от чулана; отперев дверку, он выпустил сестру. Пашута вышла, бросилась на шею брату, расцеловала его и, задыхаясь от волнения, не вымолвив ни слова, махнула только отчаянно рукой и тотчас же вышла во двор. Ни слова не успел Копчик ни спросить, ни сказать сестре. Не до того и было… Он взял топор, вошел в чулан, переместив ключ, заперся изнутри и с небольшим усилием разломал и оторвал замок от двери. Замок вместе с ключом упал на землю, а дверь отворилась.
   – Ладно, там разнюхивай. Ножом ли, топором ли! Я или Пашута! – нервно, судорожно шевеля губами, проговорил Копчик.
   Вынув ключ из замка, он бросил его в самых дверях, а ключ быстро отнес и положил на то же место письменного стола. Затем он снова быстро двинулся, спеша сделать еще что-то неотложное, поскорее, но вдруг опомнился и произнес:
   – Все! Что же больше-то? Все сделано? Да, все. Только что мне будет? Убить может.
   И малый опустился на ближайший стул, так как ноги у него подкашивались. Однако, через несколько минут, он вспомнил про опоенную швею и перешел в спальню, и снова сел на стул близ самого дивана, где точно так же, как мертвая, лежала незнакомая девушка. Копчик поглядел ей в лицо. Она была бледна по-прежнему, но дыхание казалось свободнее и ровнее.
   – Господи! Дела-то какие творятся тут, – произнес Копчик вслух. – Что это за проклятый дом. Мало я каких мерзостей в этом доме насмотрелся. Вот теперь сестра убежала и, пожалуй, через час тут и смертоубийство будет. Я мертвый буду валяться. А эта вот уже лежит и, может, помирает, к утру на том свете будет. Если Господь Бог все это видит, то что же вам на страшном суде будет? Даже и не придумаешь, что с вами быть может. Черти на вас кататься будут вперегонки, как сказывает наш лавочник. Да этого мало. Жарить бы вас веки вечные на сковороде, вот что нужно.
   Копчик понурился, упер локти в колени и опустил на руки голову. Долго ли он просидел тут, тяжело обдумывая все случившееся и все, что грозит ему каждую минуту по возвращении барина, он сам не знал.
   – Дрыхнешь, скотина! – раздался вдруг над ним голос, грозный, но визгливый.
   Копчик очнулся и встал. Перед ним был Шваньский, а за ним какая-то незнакомая личность со светлыми пуговицами на кафтане.
   – Знаешь ли ты, пропащая твоя голова, что в доме приключилось, – закричал Шваньский вне себя. – Ты тут дрыхал, а там знаешь ли что?
   Копчик молчал и умышленно таращил глаза.
   – Где Пашута? – прокричал Шваньский.
   Копчик молчал.
   – Тебе говорят, проснись, чертово рыло. Где Пашута?
   – В чулане, – отозвался Копчик шепотом.
   – В чулане? На вот, пойди, гляди.
   И Шваньский в первый раз с тех пор, что Копчик знал его, решился на то, чего никогда не позволял себе. Он схватил Копчика за шиворот и, толкая перед собой, пихнул в коридор.
   – Пошел, гляди.
   Шваньский несколькими толчками довел Копчика до чулана и показал на дверь.
   Копчик стоял, не двигаясь, но тотчас сообразил, что он действует неосторожно и глупо. Он всплеснул руками над головой, потом схватил себя за волосы и стал кричать на всю квартиру:
   – Ах, черт! Ах, подлая! Как же это? Что же это?
   Но голос Копчика был настолько неестественен, малый так плохо сыграл отчаяние, что только один Шваньский мог попасться на удочку. Будь здесь сам барин, он по этому одному голосу лакея догадался бы, что он играет комедию.
   – Искать, искать надо! – закричал Копчик и стремглав выскочил на двор. Здесь он остановился, вздохнул и невольно усмехнулся.
   – Вышло гладко, эдак я и надеяться не мог, – шепнул он. – Вышло отлично. Первый увидал, сам меня нашел, якобы спящим. Очень гладко вышло. Давай, Господи! Помоги, Господи!
   И Копчик среди темной ночи стал креститься, поднимая глаза на несколько мигавших на облачном небе звездочек.
   Между тем, Шваньский ушел снова в спальню, где остался и теперь молча сидел около лежавшей на диване девушки, тот незнакомец, которого он привез. Господин этот в сюртуке с металлическими пуговицами был, конечно, доктор, но не для людей.
   Это обстоятельство немало забавляло Шваньского, когда он ночью разыскал и повез в квартиру незнакомого ему человека, и вдобавок ветеринара.
   «Для эдакой-то девочки, да коновал. Подумаешь, что она лошадь или корова», – думалось Шваньскому по дороге.
   Ветеринар, уже тщательно освидетельствовавший лежавшую девушку, объявил теперь, что положительно ничего сказать не может.
   – Бывают эдакие припадки, – заговорил он. – Падучая, что ли. Сказываете, сидела, шила?
   – Ну, да, да.
   – И вдруг повалилась и вот в этом виде все?
   – Ну, да, да, – повторял Шваньский.
   – А когда повалилась, било ее, ноги закручивало, пена изо рта шла?
   – Не помню. Кажись, что нет.
   Шваньский не хотел лгать, так как это не входило в его план. Он не хотел сбивать с толку человека, которого позвал для разъяснения опасности положения и, пожалуй, для подачи необходимой помощи.
   – Какое же ее состояние? Спит она, что ли? – спросил он.
   – Да что ж, почитай, спит. Видите, спит, – отозвался ветеринар. – Сердце стучит, как следует, дыхание, видите, тоже как следует. Лицом бела, да, может, она всегда такая бледнокровная.
   – Как же по-вашему, проснется она?
   – Надо думать, что проснется, а может…
   – Что?
   – А может, и не проснется…
   – Да, это верно, – невольно усмехнулся Шваньский, – что коли проснется, то проснется, а коли не проснется, то не проснется. Да, это очень верно сказано! – прибавил он, подделываясь под тон голоса и манеру Шумского.
   – Да ведь позвольте, господин, не знаю, как ваше имя и отчество, позвольте вам доложить, что и мы тоже не Духом Святым пользуемся. Наука сама по себе существует, а мы обрабатываем…
   – Ну да, – прибавил Шваньский тем же резким тоном, – свои делишки обрабатываете. Не об науке дело, сударь, а вы извольте мне сказать прямо и толком, спит она и проснется, или с ней что нехорошее, и она не проснется. Помрет, что ли. Вот что мне важно знать!
   Ветеринар снова нагнулся, прислушался к биению сердца, пощупал пульс, потрогал голову, присмотрелся к дыханию девушки и пожал плечами.
   – Кажись, просто спит. Да вы пробовали будить? – выговорил он.
   – Ах, Создатель мой, – воскликнул сердито Шваньский. – Ведь вы мне, сударь, этот вопрос, пойди, раз сто делали. Ну, будите сами. Ну, что же? Будите!
   Но ветеринар будить девушку не стал.
   – Давайте пробовать все, что можно… – сказал он.


   И тотчас же «звериный врач» – как мысленно окрестил коновала Шваньский – потребовал себе горчицы, уксусу, кисейки, холодной и горячей воды, муки и перцу, льду и спирту, тряпок, миску, сито, нож, ложку и т. д., бесчисленное множество всякой всячины. Спальня чуть не обратилась в кухню. Началась возня и стряпня, дым коромыслом. Разумеется, пришедший Копчик помог тоже, чем и как только мог.
   Много всяких фокусов проделал коновал над девушкой, но толку оказалось мало. Прошло около часа возни с ней, а Марфуша по-прежнему лежала на спине без движения и без сознания, как безжизненный труп.
   Однако Копчик первый заметил одно новое явление и передал свое наблюдение господам. Ему показалось, что девушка дышит легче, ровнее. Коновал и Шваньский присмотрелись внимательнее и согласились с замечанием лакея. Девушка дышала видимо лучше, грудь поднималась ровнее и выше, дыхание стало спокойнее и свободнее.
   – Верно! Видать, что лучше! – воскликнул радостно Шваньский. – Молодец, Василий! Тебя за это замечание наградить след. А то я было совсем и руки опустил. Доложу Михаилу Андреевичу, что ты первый меня успокоил. Он тебя за это… Эх, я и забыл про Пашуту. Тебя ведь другая награда ждет… Да-а! – протянул Шваньский. – На-а-гра-а-дит он тебя за Пашуту. Будешь ли ты еще к завтрему жив-человек и на этом свете.
   И от этих слов, сказанных полушутя и равнодушно, у Копчика дрогнуло сердце. Он сам тоже каждую минуту ожидал с прибытием барина такой расправы, от которой можно было внезапно очутиться мертвым. Копчик задумчиво вышел из спальни и уселся в прихожей, стараясь надумать что-нибудь.
   Шумский в пылу гнева, который вдруг вспыхивал в нем и необузданно проявлялся в первое же мгновенье – всегда схватывал и вооружался тем, что оказывалось на подачу руки… Если же не было ничего, он кидался на человека и, схватив за волосы, встряхивал и тотчас же с силой отбрасывал от себя. На этом все и прекращалось, гнев остывал так же быстро, как вскипал.
   Копчик знал все это по рассказам, и отчасти по опыту. Редко Шумский бил человека кулаком в лицо, хотя именно это и производилось постоянно всеми господами без исключения.
   Вся суть была теперь для лакея в том, чтобы в минуту гнева барина не нашлось бы ничего под рукой его. В противном случае, конечно, он мог легко и убить.
   Копчик решил поэтому объявить о побеге сестры тотчас же, как только Шумский войдет в прихожую. Вместе с тем, он нашел трость барина и положил ее на столе, в прихожей, на виду.
   – Непременно за нее схватится… – решил Копчик. – А ничего не окажись, пожалуй, бросится в гостиную да схватится за шандал о семи рожках. А в нем полпуда. Ну и убьет!
   Шандал о семи рожках, по названию лакея, был, собственно, большой бронзовый канделябр, который, рассказал Копчику кучер, был уже раз «в деле» был и в починке. А лакей, испробовавший его на своей голове, был свезен в больницу.
   Тревожно и лихорадочно обдумывая все это, по мере приближения минуты возврата барина домой, Копчик охал и вздыхал, прибавляя вслух:
   – Вот жисть-то пёсья. Почему есть на свете мы – холопы крепостные. И лучше бы нам совсем не родиться на свет, или бы родиться зверями, лошадьми да коровами.
   Наконец, у подъезда раздался стук дрожек, барин подъехал… Лакей бросился отворять двери…
   – Что девчонка? Жива? – спросил Шумский, войдя в прихожую и сбрасывая шинель на руки лакея.
   – Жива. Ей лучше.
   – Спит все-таки?
   – Спит, но вздыхает хорошо… А у нас, Михаил Андреич, беда стряслась. Я не виноват. И не знаю как. Сидел по вашему приказанию около швеи, не отлучаясь… А покуда вся беда и приключилась…
   – Обокрали?
   – Ох, много хуже… Беда страшнеющая…
   – Говори что, дьявол! – рассердился Шумский.
   – Пашута убежала, – дрогнувшим голосом выговорил Копчик.
   – Пашута!! – вскрикнул Шумский и, схватив себя за голову рукой, замер на месте.
   – И не знаю-с… Не понятно… Ножик добыла…
   – Пашута! – повторил Шумский тихо, не слушая лакея. – Все пропало! Все…
   Копчик бормотал что-то уже совсем бессвязное и дрожал всеми членами, ожидая сейчас взрыва гнева и расправы…
   – Когда? Как? – выговорил Шумский таким упавшим голосом, который поразил Копчика, несмотря на его собственное смущение.
   – В ночь… Иван Андреевич… дали ей ножик. Я не давал. А больше некому… Извольте спросить Ивана Андреевича. Я не знаю-с.
   – Убежала! – выговорил Шумский растерянно и как бы сам себе. – Все прахом… Все расскажет… Все пропало. Всему конец! Что же это?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Поделиться ссылкой на выделенное