Энн Райс.

Вампир Арман

(страница 5 из 41)

скачать книгу бесплатно

Я не мог оторвать взгляд от своей руки с новым украшением. Как видишь, даже сейчас, пятьсот лет спустя, я питаю слабость к перстням с драгоценными камнями. Я отказался от них только в период долгого дремотного забытья и оцепенения разума – в те века в Париже, когда был кающимся грешником, одним их преданных сатане Детей Ночи. Но к этому кошмару я скоро перейду.

А в данный момент речь идет о Венеции, где я считал себя одним из сыновей Мариуса и в течение долгих лет развлекался вместе с другими его детьми.

Итак, мы отправились к портному.

Пока с меня снимали мерку, кололи булавками и одевали, мальчики рассказывали истории о богатых венецианцах, приходивших к Мастеру в стремлении заполучить хотя бы самую маленькую его картину. Однако наш господин утверждал, что его творения никуда не годятся, и почти ничего не продавал, но иногда мог написать портрет женщины или мужчины, если их внешность казалась ему достойной внимания. На этих портретах человека всегда окружали боги, богини, ангелы или святые. С языков мальчиков слетали знакомые и незнакомые мне имена. Меня словно накрыло волной, вобравшей в себя все существующие в мире святыни.

Иногда ко мне возвращались тревожные воспоминания, но почти сразу рассеивались как дым. Святые и боги – разве они не одни и те же во все времена? И разве не объявляет всех их не более чем искусной ложью определенный свод законов и правил, которому я не должен был изменять прежде и которому обязан следовать сейчас? Я никак не мог составить собственное мнение на этот счет, а вокруг меня царила атмосфера сплошного счастья, да, именно счастья. Не может быть, чтобы за этими бесхитростными сияющими лицами скрывалась безнравственность. Я в это не верил. Однако каждое удовольствие рождало в душе подозрения. Когда не мог уступить, блеск слепил мне глаза, а вынужденные уступки лишали меня самообладания.

Этот день посвящения был всего лишь одним из сотен – нет, тысяч – подобных дней, и я точно не знаю, когда впервые начал понимать, что конкретно говорят мои спутники. Однако это время наступило, и вскоре, – я не слишком долго оставался самым наивным.

Мой первый выход в город оставил в душе ощущение истинного чуда. Высокое небо было кобальтово-голубым, а с моря дул свежий, влажный, прохладный бриз. Несущиеся мимо облака сбивались в кучки – они были точно такими же, как на картинах Мастера, что лишний раз свидетельствовало о том, что его творения не лгут.

И когда мы по особому разрешению вошли в храм дожей, в собор Сан-Марко, и я впервые собственными глазами увидел его мерцающие золотом мозаики на куполах и арках, у меня буквально перехватило дыхание. Но мне предстояло испытать еще одно суровое потрясение: на фоне всего этого великолепия мрачно застыли фигуры знакомых святых.

Обитатели этих сияющих золотом стен – холодные, с миндалевидными глазами, в свободных строгих одеяниях, с неизменно сложенными для молитвы руками – не представляли для меня тайны. Я узнавал их нимбы, узнавал крошечные дырочки в золоте, проделанные для того, чтобы оно сверкало еще волшебнее.

Я чувствовал осуждение бесстрастно взиравших на меня бородатых патриархов и потому остановился на полпути, полумертвый, не в состоянии идти дальше, а потом и вовсе опустился на каменный пол. Мне стало плохо.

Меня вывели из собора. Шум на площади казался оглушительным – я словно постепенно все ближе продвигался к некой чудовищной развязке. Я хотел сказать моим друзьям, что она неизбежна и что их вины в этом нет.

Мальчики разволновались. Ведь помимо этого храма я видел многое другое. Почему же меня так напугал именно он? Я не мог что-либо объяснить. Ошеломленный, весь в поту, я безвольно лежал, прислонившись к колонне, а они тем временем старались успокоить меня, объясняя по-гречески, что, да, собор действительно очень старый, что он построен по образцу византийских церквей, что в Венеции вообще много византийского.

– Наши корабли веками торгуют с Византией. Мы – морская империя, – говорили они.

Я старался воспринять их слова.

Но, несмотря на страдания, мне стало ясно, что это место отнюдь не предназначалось для того, чтобы подвергнуть меня Божией каре. Я покинул его с той же легкостью, с какой и вошел. Окружавшие меня мальчики с приятными голосами и ласковыми руками протягивали мне холодное вино и фрукты, чтобы я поскорее пришел в себя, и не предполагали, что это место может представлять для меня какую-либо опасность.

Слева от нас я увидел набережные и гавань. Потрясенный красотой деревянных судов, я бросился в ту сторону. Они стояли на якоре по четыре-пять бортов в ряд, а за ними глазам моим предстало самое большое чудо: громадные галеоны, построенные из широких, особым образом изогнутых досок, – их паруса были надуты ветром, а грациозные весла рассекали воду. Суда выплывали в открытое море.

Взад-вперед на опасно близком расстоянии друг от друга сновали другие корабли – огромные деревянные барки проскальзывали в пасть Венецианской бухты или покидали ее, а тем временем великое множество других кораблей, не менее изящных и потрясающих воображение, стояли на якоре, извергая на причалы обильные потоки самых разных товаров.

Мои товарищи отвели меня, спотыкающегося на ходу, к Арсеналу, где я несколько успокоился, наблюдая за занятыми своим делом кораблестроителями. Впоследствии я часами болтался на Арсенале – меня восхищал гениальный процесс творчества: человеческие руки создавали барки таких размеров, что, по моим понятиям, они неизбежно должны были затонуть. Однако этого не происходило.

Иногда перед моим мысленным взором вдруг возникали мимолетные образы – я видел ледяные реки, баржи и лодки, грубых мужчин, пропахших животным жиром и прогорклой кожей. Однако со временем исчезли и эти последние разрозненные обрывки воспоминаний о царстве зимы, из которого я пришел.

Если бы я попал не в Венецию, моя повесть наверняка была бы другой.

За все проведенные там годы мне никогда не надоедало посещать Арсенал и наблюдать за строительством кораблей. С помощью нескольких любезных слов и монет я без проблем добивался разрешения войти и с неизменным восторгом следил, как изогнутые под разными углами доски и пронзающие небо мачты постепенно соединяются в одно целое и превращаются в прекрасные фантастические сооружения. И хотя в тот первый день мы в спешке буквально промчались по этому двору чудес, мне было достаточно и этого.

Иными словами, именно Венеция – по крайней мере, на какое-то время – освободила меня от тяжести мучительных воспоминаний о неком предыдущем существовании, о целом сонме истин, вновь сталкиваться с которыми я не хотел.

Если бы не Венеция, со мной не было бы и моего Мастера.

Не прошло и месяца со дня нашего знакомства, а он уже успел между делом рассказать мне обо всем, чем ценен был для него каждый из итальянских городов, о том, как он любил смотреть во Флоренции на поглощенного работой великого скульптора Микеланджело, как слушал в Риме прекрасных ораторов и учителей.

– Но история венецианского искусства насчитывает тысячу лет, – говорил он, берясь за кисть, чтобы расписать стоявшую перед ним огромную тонкую доску. – Венеция сама по себе – произведение искусства, великий город, где каждое здание по красоте своей не уступает храму. Они стоят бок о бок, образуя своего рода восковые соты, а бесконечный приток нектара непрерывно обеспечивают трудолюбивые, как пчелы, люди. Взгляни на наши дворцы, уже одни они – достойное зрелище.

По прошествии времени он, как и остальные, рассказал мне об истории Венеции, особое внимание уделяя Республике, которая, несмотря на деспотизм своих решений и яростную враждебность к чужакам, тем не менее обеспечивала «равенство» людей. Флоренция, Милан, Рим – эти города находились под властью элиты, небольшой горстки отдельных личностей и семейных кланов, в то время как Венеция, невзирая на все ее недостатки, отдавала бразды правления своим сенаторам, могущественным купцам и Совету Десяти.

В день моей первой прогулки по Венеции во мне зародилась вечная любовь к ней. Она не переставала удивлять меня и, несмотря на обилие хорошо одетых и ловких нищих, казалась удивительно гостеприимным домом, лишенным кошмаров, – средоточием потрясающей роскоши, благополучия и пылких страстей.

И разве в мастерской портного меня не превратили в настоящего принца, такого же, как мои новые друзья?

К тому же я собственными глазами видел меч Рикардо. Все они были дворянами.

– Забудь все, что с тобой было раньше, – сказал Рикардо. – Мастер – наш правитель, а мы – его принцы, его королевский двор. Теперь ты богат, и ничто не сможет причинить тебе вред.

– Мы не просто ученики-подмастерья в обычном смысле слова, – сказал Альбиний. – Нас пошлют в университет Падуи. Вот увидишь. Нас обучают не только наукам и литературе, но и музыке, танцам, хорошим манерам. Позже ты встретишься с мальчиками, которые приедут, чтобы навестить нас. Все они благородные господа со средствами. Джулиано, например, стал преуспевающим адвокатом, а еще один мальчик – доктором в Торчелло, в городке на острове неподалеку отсюда.

– Все, кто покидает Мастера, получают независимые средства, – объяснял Альбиний. – Дело только в том, что Мастер, как все венецианцы, порицает праздность. Мы такие же богачи, как и иностранные лорды, которые бездельничают и только пробуют наш мир на вкус, как будто он блюдо с едой.

К концу этого солнечного дня – дня моего первого знакомства с правилами, установленными в школе Мастера, и обычаями его великолепного города – я был причесан, подстрижен и одет в те цвета, которые он счел предпочтительными для меня и в дальнейшем. На мне были небесно-голубые чулки, короткая подпоясанная куртка из полуночно-синего бархата и туника очень светлого оттенка лазури, на которой толстыми золотыми нитями были вышиты французские геральдические лилии. К такой цветовой гамме рекомендовалось добавить немного винно-красного, например в отделке или меховом подбое, который понадобится зимой, когда морской бриз задует сильнее и в этом раю наступит то, что в представлении итальянцев называется холодами.

К наступлению ночи я уже важно расхаживал вместе с остальными по мраморным плитам и даже пытался немного потанцевать под звуки лютни, на которой играли мальчики помладше, а также под аккомпанемент спинета, первого увиденного мной в жизни клавишного инструмента.

Когда над каналом за узкими остроконечными аркообразными окнами палаццо померкла красота сумерек, я стал бродить по дому, ловя свои отражения в многочисленных темных зеркалах, выраставших от мраморного пола до самого потолка коридора, салона, алькова и прочих прекрасно обставленных комнат, попадавшихся мне на пути.

Я пел новые слова в унисон с Рикардо. Великое Венецианское государство называлось Серениссима. Черные лодки на каналах – гондолы. Ветры, которым скоро предстояло задуть и свести нас с ума, – сирокко. Верховный правитель этого волшебного города именовался дожем. Автором книги, приготовленной на сегодня учителем для чтения, был Цицерон. Музыкальный инструмент, оказавшийся в руках у Рикардо, который нежно перебирал пальцами его струны, – лютня. Огромный навес над царским ложем Мастера – балдахин, его каждые две недели подбивают новой золотой бахромой. Я пришел в экстаз.

Я получил не только меч, но и кинжал.

Какое доверие! Конечно, остальным я казался сущим ягненком, да и себе тоже. Но никогда еще никто не доверял мне такое оружие из бронзы и стали. Память вновь принялась за свои фокусы. Я умел бросать деревянное копье, умел... Увы, все заволокло клубами тумана – осталось лишь смутное сознание того, что мое предназначение состояло не в умении владеть оружием, а в чем-то ином, всеобъемлющем и требующем от меня полной отдачи сил. А оружие носить мне было запрещено.

Нет, хватит об этом! Хватит! Хватит! Хватит! Смерть поглотила меня и забросила сюда, во дворец Мастера, в гостиную с великолепными изображениями батальных сцен, с нарисованными на потолке картами, с окнами из толстого фасонного стекла. Со свистом выхватив меч, я направил его вперед, словно нацеливаясь в будущее, а потом, внимательно рассмотрев украшавшие рукоять кинжала изумруды и рубины, одним взмахом лезвия рассек пополам яблоко.

Мои новые товарищи смеялись надо мной. Но по-дружески, по-доброму.

Скоро придет Мастер. Младшие мальчики, которые не ходили с нами в город, быстро пробегали по комнатам, поднося к факелам и канделябрам тонкие свечки. Я стоял в дверях, переводя взгляд с одного на другого, и не переставал удивляться тому, как много их в доме. Огонь вспыхивал беззвучно, и вскоре все помещения были ярко освещены.

Вошел высокий сухопарый человек с потрепанной книгой в руке. Длинные жидкие черные волосы и черное свободное, простого покроя шерстяное одеяние только подчеркивали суровость его облика. Несмотря на мелькавшие в маленьких глазках веселые искорки, бесцветные тонкие губы придавали лицу воинственное выражение.

Мальчики дружно застонали.

Высокие узкие окна закрыли, чтобы не впускать ночную прохладу.

С канала доносилось пение – звонкие голоса людей, проплывавших мимо дворца в длинных узких гондолах, рассыпались искрами, ударяясь о стены, и постепенно стихали вдали.

Я без остатка съел сочное яблоко. В тот день я съел больше фруктов, мяса, хлеба, конфет и всяких сластей, чем способен съесть любой нормальный человек. Но я не был нормальным человеком – я был голодным мальчиком.

Учитель щелкнул пальцами, достал из-за пояса длинный хлыст, постучал им по ноге и повернулся к мальчикам.

– Прошу вас, – сказал он.

При появлении Мастера я поднял глаза.

Все ученики, от мала до велика, бросились навстречу своему господину, стремясь обнять его и прижаться к его рукам, в то время как он внимательно рассматривал созданные за долгий день рисунки и картины.

Учитель почтительно поклонился хозяину дома и застыл в молчаливом ожидании, а когда мы всей компанией отправились на прогулку по галереям, смиренно последовал за нами.

Мастер протянул к нам руки. Каким удовольствием для всех было ощутить прикосновение его длинных холодных пальцев или хотя бы коснуться плотной ткани свободно свисавших красных рукавов.

– Идем, Амадео, идем с нами.

Но я жаждал только одного, и мне не пришлось долго томиться в ожидании.

Мальчиков отослали вместе с человеком, который должен был читать им Цицерона. Твердые руки господина со сверкающими ногтями развернули меня в нужную сторону, и мы направились в его личные покои.

Сюда допускали не всех. Расписные деревянные двери тотчас были закрыты на засов, жаровни благоухали ладаном, от медных ламп поднимался ароматный дым. На кровати лежали мягкие подушки и, казалось, цвел сад из раскрашенного по трафарету и вышитого шелка, атласа с цветочными узорами, плотной синели, парчи с замысловатым рисунком. Он задернул алый полупрозрачный полог кровати. Куда ни глянь, везде царил красный цвет – красный, красный, красный... Это его цвет, объяснил он мне, а моим будет синий.

Он нежно обращался ко мне на каком-то универсальном языке, осыпая меня образами.

– Когда в твоих карих глазах отражается пламя, они похожи на янтарь, – прошептал он. – Да, но они блестящие, темные, два сияющих зеркала, где я вижу свое отражение, в то время как они – темные врата твоей богатой души – хранят собственные тайны.

Я буквально тонул в застывшей голубизне его глаз и не в силах был оторвать взгляд от блеска гладких, кораллового оттенка губ.

Он лег рядом со мной, поцеловал, легко и ласково провел пальцами по волосам, не дернув ни за один завиток, отчего у меня по коже головы и между ног пробежала дрожь. Его большие пальцы, такие холодные и твердые, гладили мои щеки, губы, подбородок, возбуждая всю мою плоть, полуоткрытые губы с голодной страстью прижимались к моим ушам...

Для других удовольствий я был еще слишком мал.

Наверное, мои ощущения были близки к тем, которые испытывают в подобных обстоятельствах женщины. Казалось, этому не будет конца. Я вновь и вновь погружался в мучительный восторг, запутавшись в его объятиях, не в состоянии выбраться, содрогаясь, изгибаясь и раз за разом взлетая на вершины блаженства.

Потом он научил меня словам нового языка: холодные твердые плиты на полу – это «каррарский мрамор», портьеры сделаны из «шелка», на подушках вышиты «рыбы», «черепахи» и «слоны», а на самом тяжелом покрывале-гобелене изображен «лев».

Я завороженно слушал, стараясь не упустить ни одной, пусть даже самой мелкой, детали. Он рассказал мне о добыче жемчуга, усыпавшего мою тунику, о том, что его достают из морских раковин. В пучину моря ныряют мальчики и выносят на поверхность эти драгоценные круглые белые сокровища, держа их во рту. Изумруды поступают из рудников, из земных глубин. Из-за них люди убивают друг друга. А бриллианты...

– Нет, ты только взгляни на бриллианты! – Он снял свой перстень и надел его мне на палец, проверяя, подошел ли он, и ласково поглаживая при этом мою руку. – Бриллианты – белый свет Господа, – сказал он. – Бриллианты чисты.

Господь... Кто такой Господь? Меня затрясло. Вдруг показалось, что все вокруг вот-вот повергнется в прах.

В течение всей нашей беседы он не сводил с меня внимательного взгляда, и иногда я отчетливо слышал его слова, хотя он не шевелил губами и не издавал ни звука.

Я нервничал. Бог! Не позволяй мне думать о Боге! Будь моим Богом сам!

– Где твои губы? – прошептал я. – Где твои руки?

Мой голод изумил его и привел в восторг.

Он тихо смеялся, отвечая мне новыми поцелуями, ароматными и вполне безобидными. Его теплое дыхание тихим шелестящим ветром обвевало мой пах.

– Амадео... Амадео... Амадео... – не уставал повторять он.

– Что значит это имя, господин? Почему ты дал его мне? – Кажется, в тоне, каким был задан вопрос, прозвучало нечто от моего прежнего «я», хотя, возможно, эти почтительные, но тем не менее дерзкие интонации принадлежали уже одетому в золото и дорогие наряды новоявленному принцу.

– Возлюбленный Бога, – пояснил Мастер.

Нет! Услышать такое было выше моих сил! Бог! Никуда от него не деться. Я разволновался, меня охватила паника.

Взяв меня за руку, он согнул мой палец так, чтобы тот указывал на крошечного крылатого младенца, запечатленного золотыми каплями бисера на потертой квадратной подушке, лежавшей рядом с нами.

– Амадео, – сказал он, – возлюбленный бога любви.

В кипе моей одежды, валявшейся у кровати, он нашел тикающие часы. Он взял их, внимательно рассмотрел и улыбнулся. Просто отличные, сказал он, такие встречаются нечасто. Они весьма ценные и вполне достойны королевской руки.

– Ты получишь все, что пожелаешь, – добавил Мастер.

– За что?

В ответ опять послышался его смех.

– За вот эти каштановые локоны, – сказал он, перебирая мои волосы, – за глаза необычайно насыщенного и красивого коричневого цвета. За кожу, похожую на свежие молочные сливки поутру, за губы, не отличимые от розовых лепестков...

Под утро он поведал мне легенды об Эросе и Афродите; он убаюкивал меня рассказами о бездонной печали Психеи, возлюбленной Эроса, не имевшей возможности увидеть его при свете дня.

Потом я шел рядом с ним по холодным коридорам. Сжимая пальцами мое плечо, он показывал мне изящные белые статуи своих богов и богинь, любовников: Дафну, чьи грациозные руки и ноги превратились в лавровые ветви, в то время как ее любви отчаянно добивался бог Аполлон; беспомощную Леду в объятиях могучего лебедя.

Он проводил моими руками по изгибам мраморных тел, по тщательно высеченным и гладко отполированным лицам, по напряженным икрам сильных, крепких ног, по ледяным расселинам полуоткрытых ртов... А потом он заставил меня коснуться пальцами его собственного лица и в эти мгновения показался мне такой же мраморной статуей, но только вырезанной еще искуснее остальных и ожившей. И когда он приподнял меня своими мощными руками, я почувствовал исходящий от него жар – жар ароматного дыхания, вздохов и неразборчивых слов...

К концу недели я не мог вспомнить ни слова родного языка.

Не находя среди множества известных мне прилагательных достойных эпитетов, я стоял на площади, зачарованно глядя, как Великий Совет Венеции шествует по Моло, слушая доносящиеся с алтаря Сан-Марко слова Великой мессы или наблюдая за судами, плавающими по зеркально гладкой поверхности Адриатики; или следил за тем, как обмакиваются в краски кисти, как смешиваются в глиняных горшочках розовая марена, киноварь, кармин, вишневая краска, лазурь, бирюза, все оттенки зелени, желтая охра, темно-коричневая умбра, лимонный краситель, сепия, фиолетовый caput mortuum – все такие красивые – и густой лак под названием «кровь дракона».

Я добился больших успехов в танцах и фехтовании. Моим любимым партнером был Рикардо, и вскоре я осознал, что по своим умениям почти не уступаю этому мальчику из старших, превосходя даже Альбиния, который до моего появления считался вторым после Рикардо. Надо сказать, однако, что Альбиний не держал на меня зла. Эти мальчики стали для меня братьями.

Они водили меня в дом прекрасной куртизанки Бьянки Сольдерини – стройной, гибкой, несравненной чаровницы с волнистыми локонами в стиле Боттичелли и миндалевидными серыми глазами, обладавшей благородством, умом и добрым сердцем. Когда бы я ни пришел, меня всегда с радостью принимали в ее доме, где молодые женщины и мужчины часами читали стихи, увлеченно обсуждали казавшиеся бесконечными иностранные войны или способности недавно заявивших о себе художников – кто из них и когда сможет получить следующий заказ и каким этот заказ будет.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41

Поделиться ссылкой на выделенное