Елизавета Дворецкая.

Ясень и яблоня. Книга 2: Чёрный камень Эрхины

(страница 2 из 28)

скачать книгу бесплатно

– Значит, вы, доблестные воины, украшение скамей, спокойно смотрели на то, как мужчина хочет обесчестить благородную деву, обладающую даром красоты, даром чистоты, даром рукоделия, даром сладкой речи, даром мудрости, и никто из вас не нашел в себе смелости вступиться за нее? – насмешливо и ядовито произнесла Эрхина, окидывая взглядом ряды воинов, выстроившихся вдоль северной стены. Все выглядели суровыми и мрачными, и не нашлось ни одного, кто не опустил бы перед ней глаз: налицо был позор. – Сдается мне, что даром вы тратите время в воинских упражнениях и благородных играх, напрасно слушаете сказания о героях древности, если так мало способны подражать им! Если понадобился жалкий раб, чтобы уберечь деву от бесчестья! Уж не рабы ли охраняют покой и честь племени богини Ванабрид?

Поражение Ниамора сейчас значило больше, чем необходимость обуздывать соперницу, и Эрхина приняла мысли, поданные ей Дер Грейне, даже не замечая, что это мысли чужие. Опершись на резные подлокотники, она подалась вперед; лицо ее дышало гневом и негодованием, и каждый из воинов чувствовал, что своим бездействием оскорбил священные валы Аблах-Брега.

– Раб не смел поднимать руку на военного вождя, на героя, прославленного подвигами! – подал голос Бран. Он смотрел набычившись, впервые в жизни переживая сладкий ужас бунта. Родовая честь перевесила привычное преклонение перед словом фрии. – Это бесчестье для всего острова Туаль, что военного вождя предательски, со спины убил какой-то чужеземный проходимец… Раб, коварно, вероломно…

– Да, это бесчестье, это было бы огромное бесчестье для острова Туаль, если бы его военного вождя, первейшего из героев, убил бы простой раб! – горячо подхватила фрия Эрхина. – Каковы же прочие наши мужчины и воины, если первый из них дает себя убить простому рабу! Позволяет свернуть себе шею, как новорожденный ягненок! Не раз мы слышали, как Ниамор сын Брана в этом самом покое требовал чести делить вепря, перечислял свои подвиги и искусства, твердил, что ни один враг не подкрадется к нему незамеченным! И вот – не в диких лесах, не в каменных скалах, где живут чудовища с одним глазом, не во мраке яростной ночи, а среди ясного дня, на зеленых валах Аблах-Брега к нему открыто подходит враг, а он даже не замечает его!

– Но он не ждал нападения!

– А почему он его не ждал? Настоящий воин всегда, в любое мгновение, при каждом ударе сердца готов отразить нападение, ждет он его или не ждет! В чужой стране или в своей постели! О чем же он думал?

Сэла могла бы сказать, на чем тогда было сосредоточено то, что сам Ниамор в очередном приступе бахвальства мог бы назвать своими мыслями. Но такой ответ не годился для Срединного Покоя и для ушей фрии.

– Нет, не раб виноват в том, что Ниамор лишился жизни! – продолжала Эрхина. – Воля Богини направляла руки раба! Ниамор сын Брана разгневал Богиню своей непочтительностью и получил справедливое наказание. Ради чести всего острова мы не можем допустить иного. И раз уж наш военный вождь был так неугоден Богине, нам остается предать его забвению и выбрать нового.

Воины за спиной Торварда отступили.

Он остался стоять, где был. Сэла тоже не трогалась с места, не веря, что все может кончиться так хорошо, и выжидала какого-то подвоха.

Эрхина сделала Торварду знак подойти, и у Сэлы замерло сердце. Чары кюны Хёрдис сильны, но и верховная жрица Богини не то что все прочие люди. А если она сумеет взглянуть сквозь наведенный облик? Раньше она не замечала поддельного слэтта, но теперь сами обстоятельства, будь они неладны, заставляют ее вглядываться в него со всем вниманием. Неужели она не узнает того, кого так пылко обнимала когда-то? А вдруг ей сердце подскажет!

Но, похоже, сердце фрии Эрхины не значилось среди ее советчиков. Торвард приблизился к трону на несколько шагов и остановился. Мельком он заметил на груди Эрхины черный камень, о котором говорила Сэла, но тут же поднял взгляд к ее лицу. Он тоже думал: неужели она его не узнает? Он-то узнавал ее – ту, которой так восхищался, о которой так мечтал… Сердце его дрогнуло: впервые после того далекого дня в саду Богини он видел ее так близко, они вновь стояли друг против друга. Даже помня о нанесенной Аскефьорду обиде, он был поглощен и захвачен ее красотой.

– Как твое имя? – спросила Эрхина.

И Торвард не сразу смог ответить на этот простой вопрос: казалось странным услышать его от той, которая его знала.

– Коль, – коротко ответил он наконец и подивился, что она верит этой грубой лжи.

– Где твое место?

– В кузнице.

– Откуда ты? Я слышу по твоей речи, что ты из сэвейгов.

– Я из Слэттенланда.

– Ты был пленен в военном походе?

– Нет. Меня подарили тебе… госпожа. Я попал в плен на Квиттинге, и оттуда меня прислали сюда.

– Ты был воином?

– Да.

Эрхина смотрела ему в лицо, словно забыв, о чем хотела еще спросить. Выбор Богини был никак не случаен: среди рабов нечасто встретишь такую прямую, крепкую фигуру, у которой вечный страх не ссутулил плечи и не вдавил грудь, такую гордую посадку головы… Такой прямой, открытый, значительный взгляд… Такие ясные, умные карие глаза… Взгляд этих глаз проник в самое сердце: они словно бы намекали на что-то, известное только им двоим… Она мельком вспомнила высокого белобородого старика, который подарил ей этого раба от имени кого?то из мелких квиттингских вождей… Необычный подарок! И как кстати! Если бы она знала, что подаренный раб окажет ей такую услугу, то отплатила бы за него еще щедрее.

– Отвечай! – Опомнившись, Эрхина придала взгляду величавую надменность. – Ты с намерением убил Ниамора?

– Видно, в обычаях Морского Пути и Туаля очень большая разница! – с намеком ответил Торвард. – Тут все что-то говорили про благородную деву… – Он бросил мимолетный взгляд на Сэлу. – А мне сдавалось, что она – рабыня, твоя рабыня, госпожа. Разве нет?

– Да, – ответила Эрхина, вспомнив, что Сэла не только дочь конунга фьяллей, но и пленница, взятая в рабство.

– Ну, а значит, своей чести у нее нет, – продолжал Торвард. – Честь – только у тебя, госпожа, у ее хозяйки. Это на твою честь, госпожа, он покушался у всех на глазах. И ты сама за себя постояла – моими руками. Что же еще мне, твоим рукам, было делать, когда тебя обижали? А за оскорбление Невесты Ванов[2]2
  Невеста Ванов – одно из прозвищ богини Фрейи.


[Закрыть]
я могу убить кого угодно. Только он сам себя убил. Сам сломал себе шею.

И все с изумлением глядели на раба из кузницы, который так спокойно говорил о своем праве лишить жизни военного вождя, ничуть не сомневаясь в своей способности сделать это, словно сила всех богов снизошла в него и должна была снизойти, раз уж в ней есть нужда. Воины слушали его сосредоточенно; на некоторых лицах отразилось понимание, на других – сомнение. Простой прием, которым раб с копотью на руках убил прославленного вождя, все они знали. Из такого захвата можно выйти живым, но только расслабившись и сдавшись. А сдаться Ниамор никак не мог. Он, с его упрямым и неукротимым нравом, сделал то единственное, что от него следовало ждать, – попытался освободиться и действительно сам сместил себе шейные позвонки, да еще таким мощным усилием, что его убийце почти ничего не оставалось делать. Знал ли раб, что Ниамор непременно сделает это самое усилие?

А Эрхина слушала с жадным вниманием, как никогда в жизни не слушала никого, кроме своих наставниц-жриц. В ней боролись недоумение, изумление и даже где-то восхищение. Он все говорил верно, этот некрасивый, черноволосый раб с темными глазами. У рабыни нет прав, у раба нет ответственности; домогательствами к ее рабыне Ниамор оскорбил ее же, фрии, честь, а ее раб дал отпор от ее же имени, потому что своего у него просто нет. В лицах этих двоих она сама и подверглась нападению, и отомстила за себя.

Но только ничего рабского в лице Коля не находилось – ни малейшего признака лени, трусости, вероломства, по которым проницательные люди с одного взгляда отличают рабов от свободных, в какую бы богатую одежду они ни вырядились. Перед Эрхиной стоял человек свободный, и свобода сказывалась в каждом его движении, в звуке голоса, в блеске глаз. От него исходило такое горячее, напористое ощущение силы, что подобное ей встречалось только в одном-единственном человеке…

– А ведь ты совсем не боишься! – промолвила она, словно хотела, чтобы ей разъяснили эту странность.

– А чего мне бояться? – Коль слегка пожал плечами. – Знаешь, госпожа, у нас рассказывают один случай, как отец провожал сына в поход. «Вот вскоре тебе, сын, предстоит идти в битву! – говорил старик. – Как ты станешь вести себя, если тебе предскажут, что в этой битве ты погибнешь?» – «Не жалея себя, я буду рубить мечом обеими руками, чтобы оставить по себе достойную память!» – ответил сын. «А если тебе предскажут, что ты останешься жив?» – «Тогда я, не боясь за себя, буду рубить врага обеими руками, чтобы стяжать славу!» – «Вот видишь! – сказал тогда старик. – Ведь в любой битве с тобой может случиться только одно из двух: либо ты погибнешь, либо останешься жив. Об этом знает судьба, а приговора норн не переменишь, так что не заботься о судьбе, заботься о славе!» Так и я: больше одного раза не умирает никто, а этого одного раза никто не минует, так что я готов встретить свою судьбу. Главное – знать, что не опозоришь своей памяти.

Торвард говорил свободно, уверенно, словно вокруг одни друзья. Глядя на Эрхину, за спиной ее он вдруг увидел еще одну женскую фигуру – знакомую ему, гордую и статную, возвышавшуюся кудрявой черноволосой головой выше столбов трона. Ярко-синие глаза валькирии Регинлейв смотрели прямо на него, а в руках она держала обитый золотом щит, сиявший, как солнце. Никто, кроме Торварда, ее не видел, но он видел и знал: родовой дух-покровитель не покинул его и поддерживает, срок его еще не пришел. Его, потомка конунгов и через них самого Одина-Всеотца, могучий хранитель рода убережет в тех жизненных битвах, где настоящему рабу пришлось бы плохо! А значит… не заботься о судьбе, заботься о славе.

Эрхина смотрела на него во все глаза и невольно искала в нем те признаки, по которым узнают спустившихся на землю богов. Для раба он говорил уж слишком мудро, справедливо, смело, красноречиво! Как она не замечала его раньше? Некрасивый, черноволосый, темноглазый, он был полон той внутренней силы, которая важнее и привлекательнее красоты. Он был молод, строен, силен, и во всем его облике светилось уверенное, властное, почти подавляющее обаяние, чему не мешала даже отталкивающая чужеземная внешность. И чем дольше она смотрела, тем сильнее ощущала это обаяние. Он как Вёлунд на острове, плененный владыка… Почти как… Но сейчас в ее мыслях уже не всплыло привычное воспоминание о Торварде конунге – новый образ поразил ее и захватил воображение.

– Нет, ты не прав, Бран сын Ниамора… – проговорила Эрхина, но глядела при этом не на Брана, а на того, кто стоял прямо перед ней. – Не вероломно и по-рабски… А как достойный и свободный человек он смог и заступиться за честь… и ответить за свой поступок. А значит, по справедливости он должен быть свободен. Тебе, Бран сын Ниамора, я заплачу треть виры, как полагается за того, кто сам виноват в случившемся. Покушаться на честь фрии… твой отец мог бы совершить подвиг и получше! А чтобы не позорить памяти нашего военного вождя тем, что он принял смерть от руки раба… – Эрхина помедлила: ей нравилось, что по одному звуку ее голоса люди двигаются и замирают, задерживают дыхание или облегченно вздыхают, – то я именем Богини даю свободу этому рабу! Отныне он будет жить в моем доме как свободный и получать плату за свою работу!

Торвард слегка переменился в лице. Все-таки звание раба, хоть и «поддельного», не могло его не угнетать. Отныне он свободен в глазах всех этих людей. И свободным его сделала Эрхина, та самая, ради которой он согласился влезть в шкуру раба…

Движением руки Эрхина отпустила его.

Сэла наконец перевела дух и села на ступеньку, провожая глазами спокойно уходящего Торварда.

Бран стоял на прежнем месте, словно не мог решить, что же делать: долг призывал его к немедленной мести, тем более что переход убийцы в разряд свободных людей развязал ему, мстителю, руки, но он не мог ослушаться фрии, которая пообещала убийце полную безопасность. Иногда и от привычки к повиновению бывает польза.

В растерянности Бран повернул голову, взгляд его упал на Сэлу. Она хотела подбодрить его, но он вдруг покраснел, лицо его приняло какое-то дикое, замкнутое, отчаянное, почти свирепое выражение. И внезапно она сообразила. Да он же теперь возненавидит ее – ведь из-за нее все случилось!

– Мы устроим Ниамору сыну Брана достойное погребение, – сказала Эрхина. – Такое, какое не опозорит его высокого рода и его неисчислимых подвигов. Я внесу часть расходов, чтобы ты, Бран сын Ниамора, знал, как высоко я ценила доблесть твоего отца. И я даже готова… Если уж твоему отцу так нравилась эта девушка и ради нее ему пришлось расстаться с жизнью, будет только справедливо, если его последней спутницей станет она. Хочешь, я подарю ее твоему отцу?

– Моему отцу? – едва сумел выговорить ошарашенный Бран.

Сэла оцепенела: в глаза ей вдруг глянула ее собственная смерть. Она не болела, однако должна умереть, в ближайшие же дни, не позже погребения Ниамора. В растерянности она оглянулась на дверь, куда ушел Торвард: выходит, он убил и ее заодно с Ниамором, погубил, намереваясь спасти… И неужели Эрхина, такая добрая к ней, может так спокойно…

Может. Сэла оглянулась на фрию, но та показывала на нее своей прекрасной рукой, даже смотрела на нее, и ее прекрасное лицо оставалось таким же спокойным, благосклонным, точно она предлагала гостю угощение. Единое кольцо жизни и смерти, ну да! Вот только движет ею обыкновенная человеческая ревность! К рабыне! К собственной рабыне! А ведь даже длинноносая йомфру Уннфрид не унизилась до мести той рабыне, которая «отбила» у нее Торварда! Но здесь дело другое. Не стоит жить рядом с фрией девушке, к которой были неравнодушны и отец, и сын!

Бран молчал, сильно покраснев от напряжения. Сэла смотрела на него в упор, и на лице ее отражался скорее гнев, чем какое-либо иное, более уместное сейчас чувство. «Ну, посмотрим, как ты меня любишь!» – словно говорила она. На уме у нее была роща, где Бран предлагал ей побег и женитьбу. Чего стоили те слова? Неужели он готов всю вину свалить на нее? Диармайд недоделанный!

Не будучи слабодушной, она и на самом деле сейчас не столько боялась за себя, сколько возмущалась подобным бессердечием.

– Если ты, фрия… хочешь оказать честь… нашему роду… – с трудом, точно его душили, выговорил Бран.

Он задыхался и переводил взгляд с Эрхины на Сэлу, притом на Сэлу ему было словно бы стыдно смотреть. В нем кипели самые противоречивые и мучительные чувства: ему предлагали наказать рабыню, причину всего случившегося, а заодно отчасти восстановить честь отца. Но эта рабыня смотрела на него как на последнего негодяя и предателя и даже в смертельной опасности не давала забыть, что она – дочь конунга и воительница. Ни единого проблеска страха не было на этом белом личике – только презрение к ним, распоряжавшимся ее жизнью и смертью.

– Ведь это было бы справедливо, не так ли? – заметила Эрхина, улыбнувшись ему.

И взгляд ее, устремленный на Брана, был таким же пристальным и испытующим, как у Сэлы. Она тоже ждала его выбора, наслаждалась его колебанием, упивалась своей властью над этими двумя. Мысли о Торварде конунге отступили, и сейчас его сестра ничем не выделялась среди других рабынь.

– Если ты… почему бы тебе не подарить эту рабыню мне? – выговорил Бран так тихо, что они обе едва сумели расслышать эти слова.

– Нет, я хочу подарить ее твоему отцу, – спокойно и непринужденно ответила Эрхина. От ревности к мертвому она великодушно отказывалась.

– Благодарю тебя, фрия! – задыхаясь, выговорил Бран. – Но мой отец был прославлен подвигами и богатой добычей… у него есть другие рабыни, чтобы сопровождать его на Остров Блаженных!

Две такие потери сразу он бы не вынес. Он винил Сэлу и ненавидел ее, он ревновал и жаждал ее, и именно сейчас его чувство к ней кипело на высшей точке, но он сам не мог бы ответить, любовь это чувство или ненависть. Перед ним была дева Иного Мира, своим приходом непоправимо меняющая жизнь смертного.

Все на свете не такое, какое есть, а такое, каким кажется.

Эрхина откинулась на спинку трона, улыбнулась, ничего не сказав, но едва ли она была так довольна, как изображала. Сэла глянула на Брана уже поспокойнее, словно бы примирительно: ну, ладно, ты не так опозорился, как мог бы! Но Бран сейчас не смотрел на нее и не знал, что его простила та, чью жизнь он отказался отнять.


Через три дня Ниамору справили пышное погребение и возвели курган с каменным покоем внутри на краю Поля Героев. Сэла предпочла бы не участвовать в погребальных торжествах, но Эрхина не видела причин изменять обычный состав своей свиты. И Сэле пришлось наблюдать, как в курган Ниамора уводят другую – ее ровесницу, по-видимому уладку, – и сколько угодно воображать себя на ее месте. Обильно текла кровь жертвенных быков, пиво лилось в кубки и чаши, плакальщицы в разорванных одеждах бродили, спотыкаясь, вокруг кургана, время от времени совершая длинные дикие прыжки, точно и сами старались преодолеть грань мира живых и мира мертвых. Бресайнех, старшая из жриц, состоявшая с Ниамором в дальнем родстве, исполняла над раскрытым курганом песнь под названием «коронах», то есть погребальный плач.

– Взор мой исполнен слёз! – так начала она, в развевающемся белом одеянии стоя над курганом, где внутри уже лежал Ниамор в шелковых одеждах и в золоченом воинском уборе, в окружении даров. – Велика эта тяжесть, что нашла меня и в жилах моих не оставила бодрости. В разверстой пасти земли Ниамор сын Брана, кто не скупился на золото, кто был певучей песней в устах бардов Туаля и Эриу! О Ниамор сын Брана, герой деятельной отваги, чести и справедливости, щедрости без изъяна! В могильный курган положили мужа, что привык пировать и наделять дарами! Много мужчин скорбит, и много женщин бьет свои руки в день твоих похорон! Скорбь моя, смерть ограбила нас!

И целый хор тягучих воплей отвечал ей. Наблюдая выразительное отчаяние туалов, Сэла испытывала смущение и стыд, как будто сама и была той «смертью», что «ограбила» остров Туаль. Нарядившись для похорон в лучшие одежды, туалы пылко и вдохновенно скорбели, и многие, особенно женщины в годах, рыдали и царапали себе щеки. Как видно, в прошлом Ниамор и впрямь был первым героем и первым красавцем, истинным украшением Дома Четырех Копий. И пышная погребальная песнь здесь не просто жертва, без которой душа погибшего не найдет дороги на Остров Блаженных, но нечто большее. С его именем было связано так много в чьей-то давно ушедшей молодости! Глядя на это, Сэла вдруг с ужасом подумала, что через тридцать лет и она вот так же будет плакать над курганом состарившегося Торварда, прощаясь со славой своей молодости, со своим восторгом и обожанием, с сильным биением сердца и быстрым током крови в жилах, и самые простые вещи издалека будут казаться божественными подвигами…

Старики ворчат, что во времена их молодости все было лучше. А на самом деле, как сказал ей однажды Стуре-Одд, в прежние времена все было не лучше, просто сами старики были молодыми и оттого-то им было хорошо!

– Плачут женщины Аблах-Брега, горестна причина их плача! – полуприкрыв глаза, провозглашала над могилой Бресайнех. Сэла вглядывалась в ее высохшее, с резкими морщинами лицо и ясно осознавала, что и сама когда-то состарится и морщины на ее лице точно так же будут нерушимыми печатями, укрывающими от новых молодых тайны ее памяти и сердца. – Ибо их горестные вздохи вызваны Ниамором острых оружий, сыном Брана! Крепче, чем ворота, был его щит; длинна, как меч, была его рука; широк, как доска корабля, был его клинок; выше, чем дерево, было его копье; слаще, чем струнный лад, был его голос! Красив был вождь, которого чтили люди; красивы щеки, что соперничали с цветами шиповника в алости, красивы уста, что не прекословили зову дружбы и не уклонялись целовать красавиц!

Эти похвалы павшему уже Сэлу заставили «соперничать с цветами шиповника в алости». «Ну, это вы уже хватили! – мрачно думала она, никак не в силах совместить эти восхваления красоте с образом краснолицего, пышущего жаром Ниамора с потными руками, который ей запомнился. – Не уклонялся целовать красавиц! Как говорится, на том и погорел!»

К этому времени в ее душе не оставалось уже никакого враждебного чувства к Ниамору и глупая его смерть казалась слишком жестоким наказанием за самовлюбленность и бахвальство, кои еще не самые тяжкие преступления на свете. «В конце концов, он был не виноват, что он такой дурак!» – угрюмо думала Сэла, устав следить за витиеватыми переходами длиннющей погребальной песни. Эти пышные прославления не вязались с нелепым смыслом произошедшего, а нелепость – со страшным итогом. Мужчинам свойственно воображать о себе невесть что, это всем известно. Еще прошлым летом за ней взялся ухаживать Торир из Торирова Ельника (имя Торир у них было наследственным) – довольно красивый, кудрявый, но неумный, не в меру болтливый и ненадежный парень. Он почти не закрывал рта, но его болтовня состояла в основном из повествований вроде: «Вот поплыли однажды мы с ребятами охотиться на тюленей…» Сэла с ним скучала, тем более что в любом из его повествований неизменно присутствовал бочонок пива, а главным приключением было «мы так нахрюкались…». Какое-то время она терпела то, что он считал ухаживанием, только по неопытности и по неумению вежливо отделаться. Потом он полез обниматься и никак не желал поверить, что Сэла сопротивляется не от застенчивости, а потому что ей решительно не нравится, когда ей пытаются обслюнявить все лицо! В конце концов он отстал от нее и занялся Глиммой из Рыжего Обрыва, дочкой Аслака бонда. У той был нос как еловая шишка, зато она была падка на мужчин и не очень прислушивалась, что они там себе болтают. Или, в другой раз, у Эрнольва ярла зимовал брат его жены из Северной трети, а у него в дружине состоял молодой хирдман, Ульв Чернобровый. Поскольку Сэла часто бывала в Пологом Холме, Ульв, большой охотник до девушек, быстро ее приметил и принялся обхаживать, но он-то не терял времени на разговоры. Он и не скрывал, чего от нее хочет, и был убежден, что и она хочет того же. Наткнувшись на сопротивление, он заговорил, что и жениться согласен, но Сэла только фыркнула. Может быть, иные дурочки и готовы на все ради самого слова «замуж», но она-то хорошо понимала: если я не хочу иметь с ним дело даже один раз, то глупо с его стороны рассчитывать, что я захочу иметь то же самое всю жизнь. Даже, допустим, если я так глупа, чтобы ему поверить… А еще утверждают, что это женщины не умеют связно мыслить! Короче, очень быстро Ульв убедился, что Сэла не дурочка, а поскольку и сам был парнем неглупым, сразу оставил ее в покое. И никто не умер, все остались живы и здоровы. А теперь обычное, довольно-таки пошлое дело вдруг привело к погребению и песням над «славным курганом».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Поделиться ссылкой на выделенное