Елена Радова.

Сука

(страница 1 из 12)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Елена Радова
|
|  Сука
 -------


   Она пришла ко мне в этот раз после очередной своей закончившейся любви – выпитая до дна, выжатая как лимон, уничтоженная. Не пришла – приползла, оставляя в коридоре кровавый след за собой. Я знала, как она болеет после каждой любви – сильно, но недолго, – ходит черная, страшная, никакая.
   – Пошла установка на поражение, и я ничего не могу с собой сделать, – хрипло прошептала она, протягивая тетрадь, которая от долгого употребления превратилась в кипу исписанных листочков. – Почитай и, если сочтешь нужным, распорядись по своему усмотрению. Мне это уже неинтересно и совсем не нужно.
   Я сказала, что так всегда бывает, когда заканчиваешь какую-то вещь. У меня так бывает, у всех, кто пишет, особенно если это – твое родное и идет из души. Это как тяжелые роды: ты так мучаешься, что ребенок, только что появившийся на свет, тебя не интересует. Ты смотришь на него и думаешь, стоило же из-за этого крохотного сморщенного красного существа терпеть неудобства девять месяцев, стесняться своего живота, а потом валяться в родильной палате, скорчившись от боли, с недоумением и ужасом смотреть, как в самых твоих сокровенных местах возятся незнакомые люди.
   Но потом ведь ты понимаешь, что все позади, что это твой ребенок и он уже существует независимо от твоей воли, хотя и вышел из тебя, и сразу же начинаешь его любить, обожать каждую его черточку, восхищаться, какой он красивый…
   – Не знаю, у меня были одни только выкидыши, – с нехорошей усмешкой ответила она.
   Я слабо махнула рукой – вот всегда у нас так с ней было: только я проникалась к ней всем своим сердцем и зажигалась желанием ей помочь, как она наотмашь била меня по открытой настежь душе. Черт, как больно. И помню же каждый раз, что нужно ей мое сострадание и помощь, как ей же – пятая нога…
   Она посидела немножко, выпила несколько рюмочек коньяку, тайком от меня зализывая свои раны, пока я отворачивалась к холодильнику. Я делала вид, что ничего не замечаю. Мы нехотя поговорили о дворовых новостях, придя к единодушному мнению, что весь дом замучили коты своими отвратительными утробными ночными криками.
   Она встала, отряхнув как сон свои печали, и потянулась, очаровательно вывернув все еще красивую маленькую морду. И я невольно залюбовалась ею, подумала: до чего ж талантлива эта Сука, до чего ж не похожа на всех остальных, утонувших в ежедневных своих печалях и давно сдавшихся на милость подающих им случайные кусочки.
   Она могла быть сногсшибательной и безумно красивой – а потом ходить с ободранными боками, свисающими клочьями шерсти, опущенной мордой и глазами, в которых – тоска. А потом какими-то ей одной известными способами снова превращаться в элегантную Суку-мадам с обольстительными манерами.
   Смерть и возрождение – как рождение.
Будучи истинной сукой, всю свою жизнь она строила на выживании. При всем убожестве поставленной задачи процесс этот протекал у нее весьма неспецифично. Он был довольно глуп и абсолютно лишен расчета. Я все удивлялась, ну как же можно выживать, не прикинув наперед: кто, что, как, сколько и почем? Просто терялась, пытаясь сформулировать для себя критерии ее естественного отбора.

   Между тем она попрощалась и ушла, по-моему, даже не вспомнив, для чего приходила. Закрыв за ней дверь, я взяла ее тетрадку и начала читать. Все это называлось примитивно-претенциозно: «Я не хочу больше жить». И мне очень это не понравилось: не люблю параноидальных названий. Но читать было интересно: из каждой фразы бисеринкой посверкивало искренностью, попадались и откровенно слабые места, но это была слабость свойства чисто профессионального, они все равно были живыми, их так и хотелось поправить, чтобы засияли радугой ощущений, возникающих только от точно подобранных, построенных в единственно верной своей очередности слов.
   Помните, как в детстве учили запоминать последовательность простых и совершенно великолепных в своей сочетаемости радужных цветов: «Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан» – красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый…
   Когда я закончила читать, мне захотелось немедленно бежать к ней, но… я тотчас представила себе индифферентное и надменное выражение ее самодовольной морды, возникающей в проеме входной двери, ее холодные слова, ироничную улыбку – по поводу моих восторгов. И я подумала – много чести. В конце концов она же просто обыкновенная Сука, решившая заняться воспоминаниями, а я – профессиональная журналистка.
   Надо знать себе цену. И совершенно не стоит набивать цену разным там остальным… Нет, я люблю животных, они – наши друзья. Они в чем-то мудрее нас, потому что находятся ближе к природе. Но нельзя позволять им садиться себе на шею. Придя к такому мнению, я решила напечатать ее рукопись со своими правками, которые, по-моему, ей только на пользу.
   Обозвать все это в ее честь, потому что она этого достойна, а также снабдить предысторией, которую этими словами я и завершаю. Да, еще, поскольку весь этот труд заканчивался ее сообщением про нежелание жить, вынесенным в заглавие, я также взяла на себя смелость и наглость дописать записки моей Суки, ни секунды не сомневаясь, что последующие события в ее жизни примерно так и сложились.
   Дальше идет повествование самой Суки.


   В какой-то из жизней я была обыкновенной женщиной. У меня была семья, любящий муж, любимая дочка. До этого и потом – на фоне этого – я постоянно влюблялась. Одна любовь заканчивалась, другая начиналась. Находиться в состоянии невлюбленности я не могла и не умела. Для меня это было все равно как если бы у меня вдруг отняли, скажем, руку или ногу, и с этим пришлось бы жить.
   Наверное, я недостаточно любила своего мужа, если постоянно искала любви на стороне. Наверное, мне вообще не следовало выходить замуж. Но скорее всего эти поиски любви были обусловлены какой-то задачей. Может, это вообще была задача всей моей жизни… Я искала «мужчину по плечу».
   Мой муж Алешин для этой цели не подходил по той простой причине, что я сама была «не по его плечу». Ему предназначалась женщина положительная, высоконравственная, умная, талантливая, способная подвигнуть его на жизненно важные поступки, которые потом бы обернулись какими-то карьерными достижениями. А я – так себе, ни умна, ни глупа, ни талантлива. А вдохновлять кого-то на подвиги мне просто лень, да и довольно бесхитростна я для сей благородной цели.
   У меня только благие порывы, а тут нужен тонкий изощренный ум. Почему он выбрал меня, женился бы на своей благополучной немке (была ведь такая оживленная переписка, а потом многие встречи), жил бы сейчас припеваючи, и родили бы они кучу детей, о которой он мечтал всю свою романтическую юность.
   Между тем он выбрал почему-то меня, и я согласилась. Мы скрепили свой союз в отдаленном деревенском сельзагсе, потому что оба очень не любили «помпы и парада».
   Стояла чудесная солнечная зима. Я вышла из дверей невзрачного домика, где мы регистрировались, даже не сняв верхнюю одежду. Прямо в распахнутой шубе плюхнулась в сугроб. Внутри меня стояла какая-то гулкая пустота. Тогда я еще не знала его рассказа о том, как он женился: «Ощущение было такое, что я впервые в жизни прыгаю с парашютом, а вдруг он не раскроется?»
   У меня не было свадебного платья – представить себя в нем я просто не могла: оно бы сидело на мне как на корове седло.
   …Наверное, когда любят, с радостью и трепетом сердечным надевают на себя подвенечное платье, идут в самый лучший загс в центре города. Рожают желанных детей, если позволяет достаток (а может, даже и не в нем дело). И вообще живут долго и счастливо и молят Господа, чтобы умереть в один день, и он предоставляет им такую возможность.
   А вот моя сегодняшняя жизнь: выходной день проходит в лежании на диване с книжкой Улицкой в руках, бездарных телефонных звонках и разговорах ни о чем, потом – приход пьяного Катаняна и наш с ним скандал.
   – Знаешь, что такое «жизнь» и что такое «житие»? Жизнь – это одно, а житие… – Он глубокомысленно задумывается, подбирая слова. Ну как тут не помочь?
   – А житие – это другое, – с хохотом заканчиваю я.
   – Тебе плохо, да? – спрашивает он. – Дела у тебя хреновые? Да?
   – Какая тебе разница? – анархистски отвечаю.
   – Я – не в масть? Не тот, не туда и не в то время?
   – Туда и в то время, но очень пьяный.
   – Вот ты отдыхаешь в выходные дни, а я работаю. Так меня сегодня достали. Директор в Англии, а тут звонит один, так я его послал… Где Алешин? Сейчас пойдем с ним в загул… По девочкам пойдем, у меня бабок – немерено…
   – Он в гараже, у нас машина сломалась.
   – Новую купите, все деньги складываете? Надо проще быть – и люди к тебе потянутся.
   – Пошел ты…
   Я смотрю в окно на желтеющий и облетающий день ото дня тополь. Каждую осень боюсь того момента, когда с него упадет последний лист, – мне кажется, в этот момент вместе с ним уходит чья-то жизнь, вдруг моя…
   «Опавшие листья на ветви свои не вернутся. И коль человек постарел, то снова он юным не станет».
   Я смотрю на мой домашний, пока еще красиво одетый блистательный тополь и думаю, что очень хорошо отношусь к Катаняну, даже довольно тепло и нежно к нему отношусь, но почему я именно сегодня должна сидеть и слушать его пьяные бредни, в его воспаленном мозге генерирующие как шутки.
   А потом я прошу его уйти домой, он довольно тихо соглашается, резко протягивает мне руку, я ему свою – ответную. А он бьет меня по ней с размаху, я обижаюсь от такого хамства и голосом, в котором стоят слезы – наигранные, – потому что я хочу, чтобы он быстрее ушел, говорю, что больше руки я ему не подам, после чего он громогласно заявляет, что ноги его в этом доме больше не будет.
   Поговорили… Руки-ноги.
   Вчера прочитала в газете про очистители для туалета. Женщина обижается: после использования одного из них у нее сползла кожа с рук. И только потом она заметила на этикеточке значок, скромный такой: «X», и посмотрела в инструкции, что работать нужно было только в перчатках.
   У меня такое ощущение, что на мне в области сердца стоит такой же значок. Какая метафора ожившая: я – в качестве очистителя для туалета, туалет – все то, что меня окружает.
   Да, уж от скромности я точно не умру. Уйма амбиций. Только в «Известиях-экспертизе» написано дальше, что это чистящее средство, на которое незадачливая чистоплотная женщина так обиделась, содержит в своем составе в числе других – канцерогенные вещества.
   Что, скушала, Олечка? Значит, что-то в тебе не так, если при соприкосновении ты наносишь повреждения. Слишком сильное средство, неприятное, как все, что слишком… Господи, откуда такое пристальное внимание к собственной персоне? От отсутствия внимания других, что ли? Да вроде нет, не обижена.
   Завтра поднимусь, надушусь-накрашусь, стану настоящей бизнес-леди, выйду из подъезда, сяду в машину с персональным шофером Сашей. Поеду на работу, буду руководить. И никто не узнает о том, как вчера я в очередной многотысячный раз занималась самопрепарированием. Вообще-то если б узнали, то поняли и пожалели.
   Но зачем? Сама себя расчленю – сама себя и пожалею. Кто ж меня лучше всех знает, как не я сама. Опротивевшая себе, осточертевшая, нудная, но – своя. Как говорил в незабвенные студенческие времена наш куратор А.Т. Иванов, теперь просто стареющий, тонущий в своем невостребованном интеллектуализме одинокий человек: «Ирония плюс самоирония дают ноль в результате»…


   …Так с чего я хотела начать? Ведь не с Катаняна же и очистителя…
   …Да, с того убийственного лета. Все это оттого, что голова моя забита всякой чепухой, такой ерундой, о которой перед смертью-то и вспомнить будет смешно. Вот тогда и улыбнусь.
   Шины отечественные и импортные, диски, в том числе титановые, аккумуляторы, тормозные колодки и всякая другая автомобильная дрянь – все это надо продать, а перед этим – купить. Схема проста и отработана: фирме не первый год. И только раз мы сильнейшим образом пошатнулись – по моей, кстати, вине. Но выкарабкались, хоть и с немалым трудом. И сейчас, как и прежде, дела у нас идут неплохо, а использовать другое, более показательное определение не хочется мне по причине: как бы не сглазить. Люди получают хорошую зарплату, мальчики-продавцы исправно кормят свои, а некоторые – и чужие в придачу семьи, все довольны, часто смеются.
   А я, проснувшись ночью – рядом похрапывающий Алешин, – думаю уже не о своей печальной личной жизни («Жизнь была, а на фига?») и не о своей горькой судьбе (тем более что она у меня не настолько горькая). Я думаю о том, что все закончилось, я выстояла. А победила ли? Даже если считать так, то это абсолютно ничто в сравнении с тем, что на сегодняшний день я полностью разрушена внутренне.
   Депрессуха прет на меня неукротимым танком, перед ним – я в жалком и неприспособленном окопе, у меня и каски-то нет, вообще я вся какая-то голая, голая стареющая баба, взглянув на которую и не подумаешь, что когда-то в один и тот же вечер у нее были назначены встречи с тремя поклонниками. Один ждал ее у парка, другой – через час у арки ее дома, третий – еще через тридцать минут у подъезда.
   Он – величайший книгочей и жизневед – в тот день сказал мне страшное, видимо, обчитавшись Льва Толстого и все поняв по моим взбудораженным глазам и обрывистой речи (я вообще-то просто устала и не рассчитала своих сил: третий в тот день был явно лишним).
   Он был умен и очень в меня влюблен в то время – вовсю гремела весна, пятый курс, всех буквально несло – не по течению (ах, «когда б не смутные влеченья чего-то жаждущей души…»), а куда-то в омут. Он сказал мне: «Знаешь, если я люблю девушку, а она меня не любит, она должна умереть». «Господи, – я изобразила испуг, – прости, но я просто не в состоянии слушать твои садистские бредни».
   Нет, а вот что бы было, если б он в тот вечер взял бы да и убил меня? В конечном итоге это ведь чрезвычайно достойно, величественно-красиво: умереть, потому что не сумела разделить обрушенную на тебя любовь. А уж справедливо – наверняка.
   С каким удовольствием я бы сейчас его слушала. Этот мальчик женился потом на девочке, которую случайно встретил на улице, почти сразу же развелся с ней, женился второй раз, уехал в другой город и даже получил какую-то престижную журналистскую премию. Счастлив ли он, я не знаю.
   Нет, вообще-то жаловаться мне грех. Лет пятнадцать сознательная жизнь моя была фантастически прекрасна, от ее вкуса я испытывала истинное наслаждение – как гурман, поглощающий изысканное блюдо. Так, может, день сегодняшний – оплата за проезд в том нарядном веселом автобусе?
   Теперешнюю себя я не люблю – не люблю раздраженное выражение своего лица и опущенные уголки губ, и седеющие виски, и морщины на лбу, крохотные висячие родинки на шее. Я не люблю, что иногда позволяю говорить с собой в неуважительном тоне, не всегда могу ответить резко и прямо, когда меня обижают. При этом я иногда вспоминаю, что раньше могла и умела. В такие моменты я себя ненавижу…
   Впрочем, не слишком ли много я на себя беру? В этих самообвинениях – бешеные амбиции на голоса всех инструментов. Какофония звуков. Ко всему прочему я еще и плохой дирижер…
   Так с чего ж я хотела начать? Ах да – с того убившего меня лета.


   Мы были влюблены друг в друга до умопомрачения.
   В мире не существовало никого, кроме нас, а сам мир был создан исключительно для нас. В параллельных мирах жили наши семьи, его и мои друзья, его – относились к моему существованию с большим пониманием, мои – находились в полном недоумении, почему мой выбор пал на этого человека, за что его можно любить. Дуралеи, будто любят за что-то. Любят просто так, а потом уж сопровождают это разными словами – красивый, умный, сильный…
   Нас друг для друга пометил Бог, я знала, что это было именно так. Не знала только, что, сделав это, он дал нам испытание – справимся ли мы с этой любовью. Он, Бог, наверное, очень обоих нас любил, так любил, что забыл, что, в конце концов, мы обыкновенные земные люди.
   Я приходила домой утром, валилась на кровать рядом с Алешиным, от меня за версту несло плотью – этот запах не смоешь ничем. Он смотрел на меня грустно-грустно своими оленьими глазами и говорил:
   – Ты влюбилась, Олька.
   Врать у меня просто не было сил. Вспышки острой жалости к мужу мучили меня эпизодически. Чаще хлесткой волной накатывал стыд.
   Стыдно было перед Алешиным, стыдно было перед дочерью Дашкой – она находилась в поре выбора спутника жизни, поре любви, и мне было абсолютно непонятно, как можно в таком случае разумно и степенно раскладывать все по полочкам, обсуждая достоинства и недостатки очередного претендента, да разве это любовь?
   Стыдно было перед мамой – при каждом удобном случае я сбегала из дома, вместо того чтобы сидеть с ней и слушать тихие ее сетования на жизнь и подступающую старость.
   И в каждом приступе стыда всегда была примесь упоительного желания обладать им сейчас и немедленно. И стонущая тоска от невозможности тотчас же это совершить.
   Может, это был и не стыд, а что-то такое, чему определения еще не придумано. Ведь в чем я могла быть перед всеми виновата, если это – любовь? Что же здесь постыдного? Ну не может история эта раскрутиться так, чтобы никто не пострадал.
   Тех, кто должен был заплатить за это наше сокровище, было по меньшей мере четверо – двое там, двое – здесь. Две наших дочери, моя, так похожая на Кольку, и его – так похожая на него, так похожая.
   Они родились в одном и том же году. Они могли бы быть подругами. Мой Алешин, его Галя. Это только по минимуму, потому что дальше следовали родители, братья и сестры со своими симпатиями и антипатиями. А все, вместе взятые, были в какой-то степени рабами привычек. Когда семья вполне благополучно существует почти двадцать лет, разрушить ее «до основанья, а затем» построить что-то более-менее приличное сложно.
   Сделав эти печальные подсчеты, я испугалась, он – озадачился. Чтобы вытравить с корнем все сомнения, мы начали смеяться – нужно поженить моего Колю и его Галю, они очень даже подходят друг другу – Колька с глазами скорбно-изогнутой линии, подтянутый, худой, как пес, и Галя – изящная, женственная, воздушная, как птичка с японской миниатюры. А мы были высокие, крупные, энергичные, легкие на ногу, не ходили – летали как два «боинга». Смотрели на фоне ослепительно голубого неба друг на друга одинакового цвета – светло-коричневого в крапинку – глазами, в которых была любовь, собачья преданность и безумная друг по другу тоска.
   Если очень хочется, можно все на свете оправдать. Людям это свойственно.

   Если ничего не решать, все может длиться долго-долго. А жизнь так коротка. Все привыкнут, мы привыкнем…
   Касание прекратит свое магическое действие, электричество исчезнет, тело перестанут прошивать пароксизмы страсти – на улице, дома, в любом другом непригодном для этого месте – при воспоминании о прошлой ночи. Насколько это вовремя – настолько это здорово, чувствуешь себя такой живой, такой счастливой. Хотя мы вместе уже столько лет, а каждый раз все – как в первый.
   Нет, нам нельзя терять СВОЕГО времени. Нужно обязательно что-то решать. Никакие разумные доводы в нашем случае просто невозможны.
   На принятие решения ушло еще несколько лет. Его Юльке нужно было закончить мединститут, моей Дашке – университет. Бросать детей в период обучения очень непорядочно.
   Он позвонил мне неожиданно вечером в день рождения своей дочери. Звонка его я никак не ждала. Сидела, читала своего любимого Вознесенского:

     Мы мгновенны? Мы после поймем,
     если в жизни есть вечное что-то —
     это наше мгновенье вдвоем.
     Остальное – пролетом!

   – Выйди, прошу тебя, я сейчас подъеду, – сказал он каким-то потерянным голосом.


   – У тебя ж сегодня Юлькин день варенья, – непонимающе протянула я.
   – Выйди, я расскажу.
   Я натянула джинсы и свитер, подошла к зеркалу, висящему в коридоре. Коля, оторвавшись от своего компьютера, пошел на кухню. Он встал сзади. В зеркале отразилась по моей вине разбивающаяся семья. Я видела два лица. Мое и не его – чужое.
   – Когда ты идешь к нему, у тебя меняется лицо, – заметил чужой, который был моим мужем.
   – Я иду к Наташке, нам нужно поговорить.
   – Как неубедительно ты лжешь. Я ведь не спрашиваю, куда ты идешь. Зачем спрашивать, когда и без того все ясно.
   – Я иду к Наташке, – упрямилась я.
   – И я – Николай второй.
   Это меня совсем не интересовало. Потому что был он, первый. С фамилией царской, ликом светлый – лет пять назад я ему такие стихи написала.
   Я посмотрела на Алешина затравленно и выскочила вон. «Господи, прости мою душу грешную», – шептала я про себя. Мы с Колей жили весьма странной жизнью. Были скорее большими друзьями, чем любовниками.
   Наши братские отношения дошли до того, что он всегда с большим пониманием относился к любому моему увлечению на стороне, а я никогда не задумывалась о том, какой ценой дается ему прощение. Тем более что я его (прощения) никогда и не просила.
   Впрочем, я всегда возвращалась к нему, видимо, каким-то сучьим нутром чувствуя, что никто другой на подобную душевную щедрость не способен. Знала я и то, что лучшего собеседника мне никогда в жизни не найти.
   «В этот раз как всегда не будет – переболею и вернусь, в этот раз будет что-то страшное». Эта мысль тихонько, будто крылом коснулась меня, и я тотчас же отмахнулась от нее как от назойливой мухи. Будь как будет, мне все равно, кроме того, что я сейчас увижу Его.

   Романов ждал меня на нашем обычном месте у входа в парк, что напротив моего дома. В его глазах стояли слезы.
   – Что случилось?! – заорала я.
   – Олька, это выше моих сил. Я подарил Юльке цепочку золотую с кулоном.
   – Ну конечно, знаю, мы ж ее вместе покупали.
   – Слушай дальше. Собрали гостей, пришла моя мать, сидим за столом. Галка говорит: «Вот посмотрите, какой подарок я сделала дочери на двадцатилетие, – и показывает цепочку, что на Юлькиной шее. – А папочка даже не удосужился своей дочери на такую дату что-то, хоть самую малость, подарить. Он у нас человек занятой. У него работа очень ответственная. Приходит домой, лихорадочно поедает пищу и ложится спать. Живет как квартирант на полном пансионе».
   – А Юлька?
   – Самое главное – Юлька молчит.
   – Бред какой-то. Она же знает, что цепочку ты ей подарил.
   – Естественно. Знает, но молчит.
   Я на секунду задумалась, а потом сказала:
   – Ну в принципе, Романов, это все очень понятно. Она будет с Галей твоей всегда заодно.
   – Но почему? Объясни, я же ее очень люблю, независимо от того, как отношусь к Галке.
   – Ты и Галку любишь.
   – Это совсем другое – просто мы вместе прожили огромный кусок жизни – двадцать лет.
   – Семь из которых ты жил и со мной.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться ссылкой на выделенное