Елена Коровина.

Версальская грешница

(страница 7 из 19)

скачать книгу бесплатно

   – Кольцо! – закричала девушка. – Они забрали кольцо мамы! Это же все, что оставалось у меня на память о ней. Я ведь даже не помню, как она выглядела!..
   – Колечко с двумя змейками? – быстро спросил Виктор. – Я видел его у вас на пальце.
   – Нет! Там была всего одна змейка. Просто она обвивалась в два колечка.
   – Я видел, кажется, два аметистовых глазка.
   – Нет же! Глазок был один и изумрудный! – Соня схватилась за голову. – Ну зачем им это кольцо? Оно же грошовое, его и за трояк не продашь! А у меня единственная память…
   – Действительно, странно, – согласился Виктор. – Зачем брать простое кольцо? Хотя, вы простите меня, но я услышал другое. Я не собирался подслушивать, но, кажется, их вожак считает, кольцо какое-то особенное.
   – Конечно – мамино! Я вообще не понимаю, что происходит… – Соня снова упала на софу. – Какие-то люди пришли, пока меня нет, и перевернули все вверх дном. Видите? Даже обои сорвали! Ясно, искали что. Но что у меня можно найти?! Тут и взять-то нечего! Я и квартальному то же самое сказала. Он ко мне даже какого-то своего человека приставил, чтобы меня охранять. С черным цыганским чубом, Григорий. И где был этот Григорий, когда меня двое в подворотню потащили?!
   – И вы не понимаете, из-за чего весь сыр-бор? Должно же быть какое-то объяснение!
   – Что у меня ищут? Драгоценности?! – вскричала Соня. – Да у меня нет денег даже на еду!
   – Но…
   – Никаких но! У меня такое чувство, будто я попала в водоворот. Будто люди вокруг меня знают, гораздо больше, чем я сама! Вот вы, например, узнали, что я собираюсь писать книгу о Помпадур. Вы что – собирали обо мне сведения? Зачем вам выпытывать что-то о незнакомой девушке, да еще и звать ее с собой в Париж?! Ну прямо тайны мадридского двора!
   – Никаких тайн! – Виктор в шутливом покаянии поднял руки. – Я ничего не выпытывал и сведений о вас не собирал. Все вышло случайно. После того как я узнал, что моя прабабушка еще жива, я был невероятно удивлен. Представляете, сколько ей лет? Это же феномен долгожительства. Я даже не представляю, о чем с ней говорить, чтобы не ударить в грязь лицом. Не хочется выглядеть дураком! Вот и начал искать информацию о том времени, о Версале, ведь бабуля там всю жизнь прожила. Мне сказали, что лучшим специалистом по истории тех времен был ваш отец, и книга свои он издавал у Ильичева. К нему я отправился. Тот, в свою очередь, рассказал, что батюшки вашего уже нет, но его дочь пишет книгу о Версале.
   – О Помпадур! – поправила Соня.
   – Все равно, я подумал – это перст судьбы. Тем более Збарские в два голоса рекомендовали мне предложить именно вам работу переводчика, взять вас с собой во Францию. Лидия просто в восторг пришла от предоставившегося случая. «Соня всю жизнь мечтала попасть в Париж! – ахала она. – Вы же исполните ее мечту!» Вот я и предложил вам поехать.
   Соня тихо вздохнула.
Какая же она идиотка! Вообразила, что и Виктор знает про записки Помпадур. А оказывается, милейшая Лидочка опять решила устроить ее судьбу. Знает же, что у Сони нет средств к существованию и необходима работа. А тут вдруг еще и исполнение мечты. Это вам не развратного мальчишку Копалкина учить…
   К тому же уехать во Францию – значит убежать, скрыться от бандитов, которые ищут старинные бумаги. И еще – это возможность самой проверить: есть ли тайник под той заветной ступенькой тайной лестницы Версальских покоев маркизы де Помпадур и лежат ли там сокровища Бенвенуто Челлини! Это лее такой шанс…
   И тут над ухом Сони снова прозвучал бархатный голос Грандова. Нет, не Грандова – искусителя, умеющего читать ее мысли:
   – Это же такой шанс для вас! А мне просто очень хочется увидеть бабушку. Родня ведь, другой нет. Я-то, чудак, и не знал, что в моих жилах течет французская кровь. И какая! Моя престарелая родственница была фрейлиной при Версальском дворе. Конечно, может статься, она и не помнит ничего – года! Но вдруг расскажет что-нибудь интересное? То, что вам может пригодиться.
   Соня вскинула на Виктора измученные глаза. Если бы он только знал, как пригодится! Хочется сказать. Хочется! Снять с себя ответственность, переложить ее на этого сильного человека.
   Он смотрит на Соню так внимательно, он поймет и сделает что-то действительно нужное. Он не будет метаться и плакать от страха. Он сам спрячет бумаги. Но…
   Тогда их придется передать ему! А Соня помнила последние слова умирающего отца: «Сохрани!» Значит, никому она передавать записки не имеет права. Она должна хранить их сама.
   – Вы подумайте хорошенько, Соня, – проговорил Виктор. – Но не долго. Я не могу ждать – а ну как бабушка преставится? Не прощу себе, что мог бы увидеться, пообщаться, а не успел. Нельзя тянуть! – Грандов просительно взглянул на Соню. – Может, мы прямо сейчас и договоримся. Я начну хлопотать о бумагах – надо получить паспорта для выезда из России. Вам и беспокоиться не придется – я все сделаю сам через своего поверенного.
   Господи, как хочется сказать «да». Умчаться от страха. Послушать столетнюю фрейлину. Зайти во дворец Версаля. Наверное, туда разрешен вход посетителям. Представить; как Помпадур, тогда еще просто Антуанетта д'Этиоль встретила Людовика в Зеркальной зале. А вдруг удастся найти ту самую ступеньку тайной лестницы…
   Ну почему Соня не может поехать в Париж? Это же решение всех проблем. Она пугается собственной тени. Кто защитит ее здесь? Родные? Но ведь никого нет. Друзья вроде Збарских? Но она и так практически висит у них на шее – вон сколько протекций они ей оказали. Полиция? Но, кажется, квартальный и сам замешан в эту жуткую историю. И его противный Григорий ни в чем не помог. Да не он ли сам натравил на Соню этих бандитов?..
   Но взять и уехать – в незнакомую страну?!
   Ох, надо подумать. Надо посоветоваться. Ведь Соня может посоветоваться с Николаем Петровичем. Он надежный, взрослый и умный. Пусть подскажет, что делать. Но как хочется поехать с Виктором!..
   Девушка вздохнула и проговорила, сцепив от напряжения пальцы:
   – Я подумаю…


   Париж, декабрь 1875
   Рождество в Париже отпраздновали необычайно роскошно. Терпкие ароматы хвои, дорогих сигар и изысканных духов создали в городе необычную атмосферу роскоши и того особого шика, за которым вся Европа едет в столицу удовольствий. Витрины магазинов притягивали самыми изысканными и дорогими подарками. Париж веселился вовсю.
   Театры, дававшие праздничные представления, сами сияли огнями почище рождественских елок. Особенно знаменитый на весь мир модный «Варьете», в главной витрине которого красовалась огромная премьерная афиша: «Оперетта „Ночная бабочка“. Музыка сочинена таинственной Несравненной».
   Несравненной – именно так потребовала называть себя дама из высшего света, приславшая оперетту в «Варьете». Кто она, эта капризная сумасбродка, не знал никто. Ее имя было не известно даже директору месье Гиро, а уж Мишель Гиро умел не только подписывать самые выгодные театру контракты, но и раскрывать самые скандальные тайны.
   Но в данном случае личность Несравненной и для знаменитого директора оставалась тайной. Месье Гиро, конечно, общался с музыкантшей, но та всегда была под плотной черной вуалью, голос приглушен, жесты сглажены. Так что, если и увидишь ее на балу или просто встретишь на улице, ни за что не узнаешь.
   Но прожженный театральный делец, Мишель Гиро, и не стремился проникнуть в тайну мадам Несравненной. Понимал, что, если реальное имя автора получит огласку, в бомонде может разразиться неприятный скандал. А неприятные скандалы месье Гиро не нужны. Приятный скандал, то есть тот, что способствует сбору театральной кассы, – пожалуйста! Но скользкое дело – никогда. Словом, директору приходилось лично следить за всей постановкой и даже ночевать в театре, чтобы ничего не упустить из виду перед премьерой.
   Вот и сегодня утром, приоткрыв форточку полуподвальной каморки, где он обустроился на ночь, Мишель Гиро жадно вслушивался в гомон толпы на улице. Дело в том, что рядом с окном этого полуподвальчика находилась касса «Варьете». И пылкие парижане, спешившие купить билеты на премьеру, не стеснялись в выражениях.
   – Женщина – композитор? – возмущались одни. – Где такое видано?! Мало того, что девицы совершенно неприлично прыгают по сцене, задирают юбки в канкане, так одна из них еще и марает бумагу нотными каракулями?!
   – Да не может женщина написать приличную музыку! – утешали их другие. – Премьеру ожидает провал!
   – Ну уж нет! – накидывались на них ярые феминистки. – Пора женщине заявить о своих правах!
   Иногда словесная потасовка перерастала в свалку. Зрители шли друг на друга стеной. Конечно, брань и распускание рук особенно в рождественскую неделю – дело не богоугодное. Но зато выгодное для театра – билеты на месяц вперед уже раскуплены, подходят к концу на второй, и уже резервируются места на третий месяц. Успех грандиозный! И все потому, что каждый зритель, несмотря на свои убеждения, мечтает увидеть на премьере автора, вернее, авторшу – саму Несравненную и разгадать, кто она есть на самом деле. Говорят, в клубах уже давно заключают пари на раскрытие этой тайны – и суммы немаленькие. Какая интрига!..
   Конечно, жаль, что из окна полуподвала директору не видно лиц будущих зрителей – одни только ноги: у одних в начищенных лаковых туфлях, у других в башмаках с прилипшей зимней грязью. Но для хитрого Гиро и это – информация: значит, не один высший свет, разъезжавший в колясках и пролетках, стремится в театр, но и простые парижане, вышагивающие по городу на своих двоих. Для «Варьете» это особый плюс. Все-таки в театре больше тысячи мест, и ложи с бельэтажем, предназначенные для богатых зрителей, – только пятая часть зала. Но надо же заполнять и верхние ярусы, и галерку!
   Теперь за сборы можно не беспокоиться. Весь Париж – от бомонда до трубочистов – рвется на премьеру «Ночной бабочки». Одно название чего стоит! Мишель Гиро и сам бы не придумал более интригующего – то ли речь идет о прелестной легкокрылой обитательнице лесов и полей, то ли о девице с Монмартра, предлагающей по ночам свои пылкие услуги богатым клиентам. Какую фривольность выдумала Несравненная. Ну что за необычайная, просто-таки бесценная женщина!
   Господин директор запер свою полуподвальную комнатку и торопливо побежал наверх – через фойе театра прямо в зрительный зал. Это по вечерам «Варьете» блещет огнями, позолоченной лепниной на стенах и потолке, манит бархатом портьер в ложах. Зашел в такую ложу с милой очаровашкой, задернул плотную портьеру – и вот вам уютный уголок! Никто не увидит, чем вы там занимаетесь: то ли смотрите оперетту, то ли предаетесь утехам любви.
   Но днем роскошь тонет в полумраке: в коридорах не горят газовые фонари, в зале не зажжена люстра. Театр роскошествует для зрителей, а для работников сцены на всем экономит. И для служащих, и для артистов «Варьете» давно уже не храм удовольствий. Служащие, не покладая рук, моют-чистят полы, кресла, ковровые дорожки, мрамор лестниц; надраивают до слепящего блеска бронзу светильников, готовя фойе, зал и сцену к очередному представлению. Актеры по энному разу репетируют одну и ту же роль. Какое уж тут удовольствие?
   Конечно, все они, в первый раз выходя на сцену, думали: они в храме искусства. Но быстро поняли: искусства в «Варьете» не на грош – за театральным занавесом – одни интриги. Ну а храмом театр вообще назвать несуразно. Какой же это храм, если по нему носятся полуголые девицы, а мужчины и женщины частенько переодеваются в одной гримерке? Да и главная достопримечательность «Варьете» – канкан, где девицы выставляют напоказ то игривые панталоны, а то и вовсе полуголые ляжки – явно не молитва!..
   Кому лучше всех известно, что театр – вечный бардак, как не директору?! Но сегодня действительность превзошла все рамки и границы. Впрочем, во всем виновата Коллегия сосьетьеров – попечителей театра. Эти богатеи, дающие деньги на постановки, пожелали вернуть поскорее потраченные средства и к тому же с лихвой. Вот и назначили премьерные показы на самые горячие денечки – рождественскую неделю, а потом на Новый год.
   Да ни одному настоящему знатоку сцены не придет в голову показывать премьеру на первый день после праздника. Ведь в эти дни все навеселе: рабочие сцены путаются в декорациях, костюмерши – в костюмах. Да сама прима театра, неподражаемая, красотка Анна Жюдик, на которую и была рассчитана постановка, запаздывала.
   Месье Гиро рвал и метал. Разве это отношение к великому искусству? Вот он, например, сегодня хоть и прилег на нескольких составленных стульях в своей каморке, но от волнения глаз не сомкнул. Вскочил ни свет ни заря – слушал гомон зрителей у кассы. Но как иначе? Гиро волнует предстоящая премьера. А этих?!
   Директор тут же переругался с подвыпившими девицами кордебалета, которым, между прочим, сегодня придется изображать целомудренных воспитанниц монастырского пансиона, то есть почти монашек. А эти, с позволения сказать, «монашки» наложили на себя столько косметики, словно они – бесстыдные уличные девицы!
   А тут еще и Жозе Дюпюи, «романтический герой», нарумянил себе щеки и стал похож то ли на беспардонного жигало, то ли, еще хуже, – на стареющего «мальчика по вызову». В сердцах Гиро погнал его со сцены – умываться. И тут у центрального прохода в еще закрытом для зрителей зале возникли какая-то суета и движение – вся в мехах и аромате экзотических духов явилась дама, закрытая плотной и длинной черной вуалью.
   Директор ахнул – неужели сама Несравненная?! Зачем же она пришла прямо в театр? Договаривались ведь блюсти тайну, сохранять интригу. Да и самой Несравненной не резон раскрывать инкогнито – неизвестно, как взглянет высший свет на капризы своей чаровницы.
   Мишель Гиро ринулся в зал через боковой проход. Приложился к ручке, оцарапав губу то ли об огромный алмазный перстень, то ли о массивное витое кольцо со змейками. Поднял глаза на Несравненную и оторопел. Даже сквозь густую вуаль было заметно, что красавица как-то странно дышит, будто задыхается. И голова у нее слегка подрагивает, и тонкие пальцы холодны. Господи Боже, вот как может волноваться женщина перед премьерой!
   Впрочем, директор видывал и не такое. Не далее как в прошлом году молодой автор упал на сцене в обморок прямо под грохот аплодисментов, а один из сценаристов после провала вообще попал в сумасшедший дом. Нелегко дается искусство.
   Месье Гиро галантно отвел глаза и заботливо прошептал, снова целуя ручку:
   – Все будет прекрасно, моя Несравненная, не нужно нервничать!
   Дама вздохнула, высвободила ручку и тихо проговорила:
   – Я никогда не была в театральном зале до спектакля. Могу ли я тут посидеть, просто посмотреть, как вы готовитесь?
   – Конечно, Несравненная. Хотите, я проведу вас за кулисы? Публика любит бывать там – поближе к актерам.
   – Нет, я хотела бы походить по полутемному залу. Это так романтично. Это меня развлечет.
   – Конечно, дорогая мадам. Вот только перед премьерой всегда столько дел…
   – А вы не стесняйтесь – занимайтесь, чем нужно. Не обращайте на меня внимания.
   – Один только вопрос? – попросил директор. – Вы, конечно, будете на премьере, моя Несравненная?
   Дама вздохнула:
   – Ах, я так слаба… Мои нервы не выдержат вечернего спектакля. Вдруг провал?..
   – А вдруг успех, Несравненная? Разве вы не хотите присутствовать на собственном успехе? Можете не выходить на сцену, а просто посидеть в тихом уголке ложи.
   – Ах, не уговаривайте меня! Я лучше сейчас тут побуду. Помолюсь про себя за благополучный исход. А вечером пришлю слугу. Вы скажете, если успех. Тогда завтра я точно прибуду на спектакль.
   – Как решите, мадам! – Директор расшаркался. – Но сейчас я должен идти.
   – Конечно, месье!
   И дама тихо пошла к барьеру, отделяющему партер от амфитеатра.
   Постояла там. Потом медленно подошла к сцене. Постояла и около нее. Потом посидела в восьмом ряду партера, потом в двенадцатом ряду и первом ряду амфитеатра. Ну а потом и вовсе обошла по кругу зал, прикасаясь к каждому, еще незажженному бронзовому светильнику. Видно, так она своеобразно молилась за предстоящий успех.
   И столь своеобразная молитва была услышана. Премьера пошла на ура. «Варьете» явил себя в лучшем качестве. Неподражаемая любимица Европы, певица Анна Жюдик, бисировала чуть Не каждую песенку. Жозе Дюпюи ловил восторженные и страстные взгляды прелестных зрительниц – взгляды дам высшего света и простых цветочниц. Даже девицы кордебалета вели себя столь пристойно и в то же время обворожительно, что сорвали свою долю бурных оваций. В первом же антракте зал восторженно аплодировал всем актерам «Варьете» стоя. Однако в едином порыве публика кричала:
   – Несравненную! Автора! Композитора!
   Начиная со второго действия, бисировались уже не только песенки Анны Жюдик, но почти все номера. Парижане пришли в какой-то лихорадочный экстаз, хлопая и восторгаясь. Оперетта действительно того стоила. Сюжет был весьма захватывающим: бедная девушка боролась за счастье быть любимой молодым и блестящим графом.
   Любовь всегда брала в плен сердца парижан. Но в этот вечер музыка превзошла все ожидания. Мелодии были не просто изящными и запоминающимися. Они были таинственными и обволакивающими, томными и почти порочными. Они были волшебными и колдовскими. Они гипнотизировали и погружали в транс.
   И видно, не только зрителей. Когда под гром оваций на сцену вышел молодой, но уже весьма модный в Париже поэт-драматург Гастон Леду, по пьесе которого Несравненная создала свой шедевр, глаза его блистали каким-то странным зачарованным светом. Юноша почти шатался. Даже актеры, стоя перед занавесом, чувствовали, что головы их гудят, в ушах звенит. Таинственная же Несравненная перед публикой не предстала. И по зрительному залу пошли разговоры, что нужно набраться терпения: дама застенчива, но к концу представления преодолеет свою робость и явится благодарным зрителям.
   Однако к концу третьего акта, публика уже позабыла о том, что Несравненная не вышла на сцену. Зрители неистовствовали в каком-то ажиотаже. В антракте театр уже напоминал сборище сумасшедших, правда, радостных и счастливых. Женщины, тараторя без умолку или романтически улыбаясь, приветствовали друг друга, обнимались и обменивались любезнейшими комплиментами. Мужчины, вдохновенно блестя глазами, пожимали руки совершенно незнакомым встречным и даже кидались в дружеские объятия.
   В последнем антракте необъяснимо-восторженные братания достигли апогея. Люди кидались друг к другу с почти бессмысленными лицами, не обнимали, а хватали друг друга в цепкие объятия. То тут, то там раздавались испуганные крики и визг дам, треск материи. С порванных нитей драгоценностей падали на пол бриллианты, рубины, сапфиры, но никто их не подбирал. Всего несколько человек, не поддавшихся всеобщему братанию, попытались покинуть театр, но не смогли. Людские массы крепко удерживали их, не давая даже продвинуться к выходу.
   Двое мужчин, весьма представительного вида, в дорогих черных фраках, с золотыми запонками и бриллиантовыми булавками для галстуков, благоухая одеколоном и сигарами, безрезультатно попытались прорваться к выходу. Но толпа быстро разъединила их.
   Одного заключил в объятия детина, похожий на медведя. Парень явно не принадлежал к богатому слою, и наверное, поэтому ему доставило особое наслаждение панибратски обнять неизвестного надушенного богача. Мужчина во фраке охнул и попытался что-то крикнуть своему другу. Но того тоже уже стиснул в могучих объятиях офицер в военном мундире. Военный чмокал взасос свою жертву и кричал что-то громовым голосом. И все вокруг что-то кричали, восторгались, визжали. Так что никто и не услышал предсмертного стона двух мужчин в модных черных фраках.
   Музыканты, сгрудившиеся в оркестровой яме, в ужасе глазели на братания толпы.
   – Смотрите, они собираются сломать перегородку! – в страхе завопил кто-то. – Они растерзают нас!
   И тут очнулся дирижер.
   – По местам! – заорал он. – Играйте тутти! Громче! Громче!!!
   Оркестр грянул во всю мочь. Люди в зале замерли. Гул начал затихать. И вдруг из правого прохода послышался истеричный женский визг:
   – Они мертвы! Их убили! Их раздавили!
   Толпа отхлынула из прохода. И стало видно, что на темно-синем ковре лежат двое мужчин. Они не были раздавлены – в спину каждого был всажен нож, и алые пятна крови растекались по синему ворсу ковра.
   Толпа кинулась вон из зала. Люди давили друг друга в проходе, срывались с лестницы фойе. Вопли ужаса достигли накала, когда в двери театра ворвалась полиция, вызванная перепуганными швейцарами. Те не видели представления, не слышали колдовской музыки и потому еще сохранили трезвость мысли. Они и вызвали полицию.
   Первый же страж порядка, ворвавшись в нижнее фойе, вскинул пистолет и выстрелил в воздух. Как на грех, пуля попала в небольшую люстру. Осколки градом посыпались прямо на выбегавшую публику. Но как ни странно, именно это остановило панику. Никто не получил больших ранений, но, ощутив реальную боль, люди опешили и остановились. Однако понадобилось еще больше часа, чтобы публика пришла в себя и разъехалась по домам.
   Только через три часа бедный директор Мишель Гиро сумел наконец-то спокойно присесть. Актеры уже разошлись. Вызванные срочно уборщики начали прибираться. О том, чтобы продолжать показ «Ночной бабочки», не могло быть и речи. Придется навсегда снять ее с репертуара. Да и сам театр, наверное, придется на время закрыть. И это в самое выгодное время – в рождественские праздники!..
   Наутро газеты раздули историю до невероятных размеров. Одни писали, что всеобщее умопомешательство возникло из-за отравления продуктами в сценическом буфете. Другие предполагали, что прямо под театром произошел некий земной разлом, и ядовитые пары неожиданно прорвались наружу. Третьи вообще видели в этом ужасном случае происки сатанинских сил, решивших омрачить Божественные праздники. Ну а четвертые считали, что все это дело рук ужасных террористов. Но никто не связал умопомрачение зрителей с музыкой.
   Директор попытался найти таинственную Несравненную, но следов ее не обнаружил нигде. И ни одному следователю полиции не пришло в голову, что весь этот спектакль был устроен только для того, чтобы убить двух респектабельных мужчин. Только в одном еженедельном альманахе промелькнула небольшая заметка, что погибшие были состоятельными провинциалами и приехали в Париж всего лишь на несколько дней. Но они состояли в каком-то закрытом аристократическом клубе или сообществе. Но ведь с этими закрытыми клубами ничего не поймешь, так что и дело раскрыть невозможно!..


   Москва, декабрь 1875, Сочельник
   В Сочельник спозаранку Соня отправилась к Николаю Петровичу. Сегодня Контин точно должен быть дома – во всех учебных заведениях Москвы с сегодняшнего дня начались рождественские каникулы.
   У дома купца Плисова в Самсоньевском переулке была очередь – его лавочка колониальных товаров слыла лучшей по Москве и пользовалась повышенным предпраздничным успехом. Покупатели, раскрасневшиеся на морозе, топали ногами, хлопали рукавицами, девушки поддерживали капоры, так и норовившие сорваться при порывах ветра. Но, несмотря на холод и толчею, все находились в радостном предвкушении праздника.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное