Елена Арсеньева.

Страшная сказка

(страница 7 из 33)

скачать книгу бесплатно

Все внутри у нее заледенело при мысли, что придется возвратиться в тот ужасный кабинет с палачихой-традесканцией, только и ждущей небось, когда Ольга снова окажется в ее власти. Опять увидеть усталые, но… усталые, словом, глаза Мыльникова? Жутко не хочется! И даже спасителя своего видеть Ольге не хотелось, однако неблагодарность никогда не принадлежала к числу ее многочисленных недостатков, а потому она сделала довольно неуклюжий поворот и прокралась к двери кабинета 313.

«Чего ж я крадусь как дура?» – мысленно спросила Ольга то ли себя, то ли кого-то другого – и тут же получила прямой и непосредственный ответ.

– А что мне прикажешь делать, – донесся до нее свирепый голос, в котором она едва узнала ласковый, успокаивающий баритон Васильева, – после того, как ты мало что операцию провалил, так еще и разболтал ей все? Разболтал ведь? Она знала, что ей конкретно предстоит делать? Знала, знала, не юли. А ведь она деньги вернула, заявление в Фонд написала. Ты ж понимаешь, что ее теперь даже первокурсник с юрфака на суде отмажет. Да какой суд! Передай только дело в прокуратуру – тебя на смех поднимут. Все, она теперь чиста. Зачем ты ее дожимал, ну зачем? И вот добился! Скажи спасибо, если эта истеричка сейчас не пойдет в какую-нибудь поганую газетенку или вовсе в «Итоги дня», не заложит нас и грязью не обмажет. А если донесет Сафьянникову из районной администрации, на которого ты лапу готовился наложить? Извини, но жаль, что не могу дать тебе по физиономии за твою дурь. Придется выговором ограничиться, но это будет оочень строгий выговор, понял?

Ответа Мыльникова Ольга ждать не стала. Она сделала проворный разворот и, чуть касаясь ногами пола, понеслась к лестнице.

Она ничуть не обижалась на товарища Васильева за то, что назвал ее истеричкой. Она была ему страшно признательна за то, что он хотел дать Мыльникову по морде! Ольга и сама испытывала страстное желание сделать это. Но придется смириться с нереальностью своего желания. А еще… а еще придется смириться с тем, что она, кажется, нажила в лице Николая Николаевича себе большого врага. Если он сможет, то непременно отомстит – это Ольга отчетливо прочла в его прощальном взгляде, а его «вс-с-сего добр-рого!» более напоминало свист гремучей змеи, которая пугает жертву, готовясь к броску. И для Ольги Еремеевой существует единственный путь избежать этой мести: больше не попадаться товарищу Мыльникову в руки. Не входить снова в эту реку, не наступать на те же самые грабли.

Да что она, больная, что ли, – опять впутаться в какую-нибудь авантюру?!

…Тогда казалось – это так просто! Но судьба, почему-то затаившая на Ольгу злобу, не просто впутала ее в авантюру, но вырыла на ее пути натуральную яму. И охотником, пришедшим заклать жертву, был не кто иной, как старый знакомец Мыльников.

А самое смешное, что речь снова шла о взятках.

Надежда Гуляева
Апрель 2001 года, Северо-Луцк

– Надежда Сергеевна, вы?

Она сразу узнала участкового Симагина, хотя голос в трубке был такой встревоженный, запыхавшийся, что казался незнакомым.

– Привет.

Я, разумеется, а кто еще по моему мобильнику ответит?

– Да, конечно. Это я так, сдуру… Поговорить можете?

– Что-то срочное? Две минуты тебе хватит?

– Постараюсь уложиться.

– Ну, давай. Время пошло.

– Надежда Сергеевна, я сегодня был на Овражной, по вызову… Там снова проблемы.

– Снова? Что, наши братцы подрались из-за девки? – усмехнулась Надежда и не удивилась, расслышав в голосе Симагина слабый укор:

– Надежда Сергеевна, вы же понимаете, о чем я.

Она нахмурилась: неужели…

– Только не говори, что опять приехала эта убогая!

– Не она. Двое других. Ходили по подъезду, расспрашивали про вас. Ну, и про квартиру, и про Алима Минибаевича, конечно. Про все, про всякие мелочи, даже про собачку, помните покойного Роджера?

Помнила ли она Роджера? А как же, помнила!

– Двое, говоришь? Кто?

– Мужчина и женщина, лет по тридцать. Он высокий, глаза голубые, волосы светлые, она – тоже высокая, волосы русые, глаза серо-зеленые – говорят, красивые глаза.

– Кто говорит? – зло спросила Надежда. – Азеры? Ну, этим охлобуям любые зенки, лишь бы не черные! А подробнее не могли описать? Вообще, кто они, эти люди, откуда взялись?

– Выяснить не удалось, – скромно сообщил участковый.

– Не удалось?! Ах ты мент хренов! За каким же лешим ты там посажен сидеть, а? Почему бы не оторвать задницу да не пробежаться, не поискать?

Симагин терпеливо переждал вспышку господского гнева – молчал, пока Надежда не успокоилась и не спросила более миролюбиво:

– Уверен, что без Вальки обошлось?

– Что ее здесь не было? Уверен. Это другие.

– Ладно, Симагин, – угрюмо сказала Надежда. – Ищи. Ищи, понял? Твоя работа. Что-то узнаешь толковое – позвони. Поговори, кстати, с Розой, может быть, к ней уже кто-то обратился?

– Обязательно! – обрадовался ценному указанию Симагин и положил трубку, пообещав немедленно позвонить, ежели что.

Да, помощничек у нее… Хороший мужик Симагин, но не Шерлок Холмс, нет, не Шерлок! Вечно нужно под зад коленкой пихать, чтобы шевелил этим самым задом и отрабатывал свой кусок хлеба с маслом.

Что за люди? Откуда взялись? Откуда эта уверенность, что их появление, безусловно, связано с зимним приездом Валентины и является не чем иным, как его пренеприятнейшим продолжением?

Надежда покачала головой. Вот и не верь после этого в предчувствия! Уже под утро, когда снятся самые вещие сны, она видела довольно отвратительную картину. Будто какая-то старуха мажет навозом двери бывшей Алимовой квартиры в старинном доме на Овражной, 42. Причем так щедро и старательно мажет, что номера квартиры – 14 – уже не видно под этой вонючей гадостью. Самое удивительное было то, что Надежда даже запах чуяла. И еще было нечто странное. Когда Надежда – во сне, понятное дело! – заорала благим матом на эту мерзкую старуху и та оглянулась, выяснилось, что это не кто иная, как Глебовна. Глебовна – благодетельница, Глебовна – мать родная, нет, ближе и дороже матери, может быть, единственный на всем свете человек, которого Надежда истинно любила и почитала, с мнением которого считалась и смерть которого оплакивала взахлеб, хотя, не исключено, сама же эту смерть приблизила.

А может, и исключено! Может, инфаркт хватил Глебовну в силу естественных причин, а вовсе не потому, что она узнала: ее ненаглядная, такая-сякая, немазаная Наденька работает вовсе не ночной няней в детсаду, а стриптизершей в ночном клубе, принадлежащем самой одиозной фигуре в городе – Алиму Абдрашитову. Схожую ситуацию Надежда потом видела в популярном фильме «Интердевочка» и сочла ее большой дурью и чисто кинематографической натяжкой…

Но вернемся к тому сну. После него Надежда проснулась в слезах – то ли ярости, то ли бессильной злобы, то ли жалости – правда, неведомо, к себе или покойной Глебовне. И чуть не впервые за последние три года не вскочила сразу с постели, не включила видеокассету с записью шейпинга, не начала задирать ручки-ножки и мучить пресс, вкупе с косыми мышцами талии, а долго лежала в постели, обдумывая гадостный сон и вспоминая Глебовну.

Грязь, вонь – это определенно к неприятностям. К пакостям каким-то. Да и покойники, конечно, к чему-то хорошему не приснятся никогда. Даже такие золотые бабульки, как Глебовна…

Ольга Еремеева
Январь 2001 года, Нижний Новгород

…И снова лезла в глаза традесканция, и снова глядел исподлобья Мыльников, только теперь глаза его не были ни усталыми, ни добрыми – в них плескалось неприкрытое торжество.

– Я не брала, говорю вам: я не брала! – осипшим голосом твердила Ольга.

– Ну да, конечно, это вас на живца взяли, – с понимающей усмешкой кивнул Мыльников, и в его желтоватых глазах была такая неприкрытая издевка, что Ольге прошлось крепко взяться обеими руками за стул, чтобы не броситься на этого мерзавца и не надавать ему пощечин. – Студенты организовали против вас провокацию, это вы хотите сказать? А почему, зачем – вам в голову не пришло? Бессмысленно же все. Ну какие могут быть счеты к вам у Натальи Зыряновой?

Ольга вскинула на Мыльникова глаза.

– Между прочим, как раз у Натальи Зыряновой счеты ко мне есть. Я ведь ее до экзамена не допустила. Она вам этого не сообщила вместе с прочими своими клеветническими измышлениями?

– Отчего же, сообщила, – спокойно кивнул Мыльников. – Информировала, что слезно просила вас отменить эту драконовскую меру, позволить сдавать практическую ветеринарию вместе со всей группой, а вы согласились только при условии получения мзды. И назвали сумму.

– Никакой суммы я не называла! – Ольга с яростью отбросила от лица плети традесканции.

– Поосторожнее с растением! – предупредил Мыльников, и глаза его так сверкнули, что Ольга поняла: оборви она хоть один листочек с ненавистной травы, этот противный опер посадит ее за порчу государственного имущества в особо крупных размерах.

В это время голубоглазый коллега Мыльникова, до сей минуты молчаливо сидевший на обшарпанном подоконнике (больше в кабинетике притулиться было негде, разве что под вешалкой в углу), вдруг соскочил на пол, навис над Ольгой, осторожно вынул из прибитого к стене кашпо горшочек с традесканцией и водрузил это пыточное устройство на сейф. А сам вернулся на подоконник, забравшись на это узкое и неудобное место с той легкостью, с какой птица взлетает на насест.

Оба – и Мыльников, и Ольга – были так ошарашены, что на какое-то время умолкли. Только и переводили глаза с традесканции, которая почему-то сразу утратила всю свою агрессивность и выглядела теперь довольно убого, на этого парня и обратно.

Вид у него был весьма угрюмый, если не сказать разгневанный. Причем Ольге почему-то показалось, что чувства эти имеют отношение не к ней, а к Мыльникову. Видать, оперу тоже это почудилось. Во всяком случае, его вопрос, обращенный к этому парню, был задан довольно заискивающим тоном:

– Родион Петрович, слушай, может, ты уже пойдешь? Я понимаю, ты человек занятой, а я тебя от каких-то дел оторвал…

– Что ж, я тебе больше не нужен? – глянул на него голубоглазый с прежним неприязненным выражением, и Ольга едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть испуганно: нет, пожалуйста, не уходите! Остаться с Мыльниковым наедине было до того страшно, что ее даже озноб пробрал. Не то чтобы она боялась: вот он накинется на нее и начнет избивать или, к примеру, насиловать. Но он наслаждался зрелищем ее унижения, он хотел отомстить, сломить ее. А ей было легче умереть, честное слово, чем сломаться перед ним.

– Да, пожалуй, теперь уже нет, – ответил своему приятелю Мыльников и даже привстал и даже руку начал протягивать на прощание, однако тот и не шевельнулся на своем насесте.

– Ничего, я еще посижу немного, – сказал он сухо. – Мало ли, вдруг на что-нибудь сгожусь.

Лицо Мыльникова снова приняло озадаченное выражение, а Ольга вздохнула с явным облегчением. Николай Николаевич покосился на нее.

– Продолжим, что ли? Прошу вас перечислить тех студентов, которых вы принуждали платить вам за допуск к экзаменам и сдачу их. Имейте в виду, у нас все эти сведения имеются, я просто призываю вас сделать добровольное признание.

– И что потом? – остро взглянула на него Ольга. – Скажете, что мое признание не имеет никакого значения, а чтобы выйти на свободу, мне сначала надо совершить подвиг? Подвиг разведчика, да?

Мыльников побагровел.

– Какой подвиг? – удивился парень по имени Родион.

– Не обращай внимания, – торопливо отмахнулся Мыльников. – Это детали наших отношений с гражданкой Еремеевой.

Ольга поняла, что об этих «деталях» приятель опера не имеет представления. Более того, Мыльников почему-то очень не хочет, чтобы Родион о них узнал.

– Вернемся к нашему делу, – торопливо сказал он. – Итак, я жду…

Ольга задумчиво посмотрела на него. А не поставить ли этому мерзкому Николаю Николаевичу клизму с гвоздями и не сообщить ли Родиону о некоторых деталях прошлогодней вербовки разведчицы Еремеевой (кличка Азеф, она же – поп Гапон) в этом самом кабинете? Но до чего тошно возвращаться ко всей этой гадости! И вдобавок она устала, она так вдруг устала!

– Послушайте, – с тоской сказала Ольга. – В первый раз я не отрицала свою вину, потому что она была очевидна. Вы просто логически рассудите: раз я умею признавать поражение, значит, и сейчас не стала бы ничего отрицать. Если бы что-то было. Но раз я так упорно стою на своем, значит, мне просто нечего признавать. Нет, в самом деле: я-то совершенно точно знаю, что ни в чем не виновата, что никаких взяток ни у кого не вымогала – ни у Зыряновой, ни у кого другого. А если это допустить, то логика подсказывает…

– Логика? – неприятно хмыкнул Мыльников. – Логика, говорите? И что же она подсказывает? Что студентка Зырянова вас оклеветала из мести? Нарочно подсунула вам пятьсот рублей? Ну, это чепуха. Я хорошо знаю семью Зыряновой, живут они не сказать что бедно, однако достаточно скромно, для нее пятьсот рублей – немалая сумма…

И осекся. Он сообразил, какую допустил оплошность! И Ольга не замедлила воспользоваться этой оплошностью:

– Вы знаете Наталью Зырянову? Так вот почему она обратилась именно к вам! По знакомству, да? Погодите… а вы случайно не вместе с ней всю эту историю затеяли?

– Да вы что?! – скособочившись, вскочил из-за стола Мыльников. – Вы в своем уме?! Да я своим глазам не поверил, когда увидел вас в этой аудитории!

И они замерли, с ненавистью уставившись друг на друга.

Анфиса Ососкова
Июнь 1995 года, Кармазинка

В сухом, пахнущем гарью и пылью сарае вдруг оказалось неожиданно тепло. Анфиса содрала с себя мокрющее платье и белье, напялила старую-престарую отцовскую телогрейку, которая висела на ржавом гвоздике. Отец был малорослый, телогрейка едва доходила Анфисе до бедер. А, плевать, что щеголяет с голым задом – никто ее тут не увидит. Ну а вдруг увидят? И тогда то, что она так старательно скрывала от всех, чего даже Надька не видела… Нет, сейчас сюда никто не придет. Дождь все чаще стучит по крыше, ветер все сильнее бьет в стены. Никто и собаку в такую пору из дому не выгонит!

Странными глазами смотрела Анфиса на черный пепел, оставшийся от соломенной куклы. А ведь магия все же доконала Надьку! Пусть не огонь ее взял, так вода. Тоже стихия необоримая…

Анфиса взяла старое худое ведро, натолкала в него щепок, какого-то бумажного мусора. Нашарила спрятанные под балку спички, зажгла огонь, дождалась, пока займется пламя, подобрала с пола дешевенькую Надькину сумочку (ручка была в двух местах обмотана изолентой) и открыла ее.

Первым в глаза бросился листок, исписанный резким, крупным почерком. Да это же письмо Романа! Прочитать, что ли? Нет, Анфиса не из тех, кто с наслаждением обдирает засохшую коросту с поджившей болячки. В огонь письмо. В огонь Надькину записную книжку, застиранный носовой платок, две бумажные салфетки и пачечку с надписью «Кондом». Это называется – постоянная боевая готовность! Блядешка была эта Надька, царство ей небесное, первостатейная блядешка. Затем в ведро отправились кошелек и косметичка из кожзама. Эта последняя – вместе со всем своим содержимым: почти пустым патрончиком помады и пудреницей с треснутым зеркальцем. Не зря говорят: плохая примета – носить с собой разбитое зеркало. Надо сразу выбрасывать, не то накличешь беду. Надька не выбросила – вот и… Из кошелька Анфиса, поколебавшись примерно две-три секунды, вынула две полусотенные бумажки, девять сотняг и несколько десяток – шесть, если быть точной. Ого! Больше тысячи рублей! Не иначе подружка обобрала бабку, которой только вчера принесли пенсию, да небось еще и Ромка ей чего-нибудь оставлял. Надьке эти деньги теперь ни к чему, а у Анфисы должно же хоть что-нибудь остаться на память о подруге!

Она слабо хихикнула и достала наконец со дна сумки еще один носовой платок, в который были завернуты документы. Так… Надькин паспорт, свидетельство о рождении. Аттестат об окончании средней школы и ведомость с оценками. Конечно, все трояки, трояки, одна четверка, да и та по физре. Ха-ха, даже брачное свидетельство ее покойных родителей! Основательно собралась Надюшка в новую жизнь. Запаслась всем, чтобы уж ни за чем, ни за какой малостью не возвращаться в Кармазинку. Анфиса задумчиво опустила в пляшущее пламя носовой платок, потом сняла обложку с паспорта, бросила в ведро – и вдруг рука ее замерла.

Какая-то мысль мелькнула в голове – такая странная мысль, более похожая на неразличимую, бесформенную тень. Словно бы незнакомый человек вышел из-за ее левого плеча, скользнул мимо Анфисы, уже как бы совсем миновал ее, а потом вдруг обернулся, посмотрел укоряющими темными (она почему-то отчетливо знала, что темными!) глазами и слегка покачал головой: что ж, мол, ты делаешь, дура набитая?

– А что? – растерянно спросила Анфиса и даже вздрогнула от звука собственного голоса. Еще не хватает свихнуться и начать сама с собой разговаривать.

Значит, как обстоят дела? Ни Надюшки, ни Ромки у нее теперь не осталось. Не осталось даже безнадежной любви и жгучей ревности. А ведь они изрядно-таки наполняли и будоражили ее существование. Теперь, по сути дела, жизнь ее сведется к полному и беспросветному одиночеству, к общению с вечно пьяным отцом и с Надькиной бабкой, которая сначала будет донимать Анфису проклятиями в адрес беспутной внучки, а потом помягчеет, отойдет, начнет вспоминать о Надьке только хорошее и достанет-таки бывшую внучкину подружку охами и ахами о том, как славно, должно быть, живется Надюшеньке теперь в городе. А Анфиса будет слушать и слушать, исходя ненавистью к глупой старухе и грызя себя изнутри невозможностью выкрикнуть ей в лицо: «Да заткнитесь вы! Противно слушать эти бредни! Вашу Надьку давным-давно рыбы съели!»

Да, только это останется ей. А еще – вечный страх: вдруг кто-то видел, как она столкнула с моста Надюшку? Метаться в четырех стенах, слушать причитания старухи, пьяное бормотание папашки, вздрагивать при всяком шорохе: а вдруг это за ней идут? Не случится ли так, что однажды она снова позавидует Надюшке, которая тихо-тихо спит на дне бучила, а может, сделалась русалкой, вышла замуж за водяного, если за Романа не удалось… Вот если бы можно было исчезнуть из Кармазинки, причем исчезнуть безвозвратно, бесследно, так, чтобы даже тени воспоминания об Анфисе Ососковой ни у кого не возникло. Была – и нету. Где теперь – неведомо, хоть с собаками ищите!

Кстати, а что за собака была тогда на берегу? Была – или померещилась Анфисе?

Вот леший, ну какая чушь в голову лезет! Не о собаке надо сейчас думать, не о собаке, а…

Она открыла паспорт и долго смотрела на худенькое глазастое личико шестнадцатилетней Надежды Сергеевны Гуляевой. Фото сделано семь лет назад. До чего изменилась Надюшка с тех пор, раздалась, щеки округлились. Вдобавок она тогда долго болела, очень похудела, а это ей шло. Здесь у нее глаза побольше, ну прямо как у Анфисы, носик даже не смотрится такой уж картофелинкой, вполне аккуратненький, неряшливые, толстые губы благонравно поджаты. Волосы Надюшка в то время носила длинные, это через год-другой она стала жутко стричься, а тогда, помнится, они с Анфисой щеголяли друг перед дружкой своими роскошными гривами, рыже-каштановой и темно-русой, а потом сравнивали фотографии в паспорте, на которых эти гривы получились одинаковыми – черными. Ну понятно, фото ведь черно-белое, какими еще волосы могли получиться? Да, Надюшка очень изменилась. Тогда она выглядела почти хорошенькой, даже чем-то напоминала Анфису.

Стоп!

Снова это странное, неописуемое ощущение, как будто кто-то проходит мимо, вернее, скользит тенью, потом оборачивается и смотрит, с укоризной щуря темные глаза: «Дурочка, ну что ж ты делаешь, дурочка, почему упускаешь ту самую возможность, о которой сто и двести раз просила судьбу?»

А о чем она просила судьбу? Много о чем. О деньгах, о Ромкиной любви, о смерти Надюшки, о том, чтобы уехать из Кармазинки, начать другую жизнь, чтобы каким-то чудом изменились ее имя и фамилия, из-за которых, по убеждению Анфисы, у нее и сложилась такая вот нескладная участь…

Деньги у нее теперь есть, чуть больше тысячи рублей – не бог весть что, конечно, но все-таки они есть. Надька умерла, Ромкина любовь для Анфисы вдруг утратила свою привлекательность и даже будто не нужна. То есть кое-что сбылось. Осталось уехать из Кармазинки и получить другое имя.

Например, имя Надежды Гуляевой.

Анфиса прижала к груди Надькин паспорт. Нет, бред… Нет, не бред! Тот, с темными глазами, одобрительно кивнул: правильно, мол, мыслишь, девочка! Возьми этот паспорт, спрячь его. Быстро, прямо сейчас, собери свое скудное, еще даже более скудное, чем у Надьки, барахлишко, документы и паспорт, фотография в котором так похожа на Надькину… Забеги к ее бабке и попрощайся с ней: дескать, вы знаете, что ваша внучка к любовнику уехала, так она и меня с собой позвала, она меня уже ждет на станции, вы же знаете, что мы как были задушевными подружками, так и остались не разлей вода!

Не разлей вода… Вот уж правда-истина! Анфиса подавила истерический смешок, прижала руки ко лбу, чтобы не потерять мысли.

Сделать все это. А потом – потом на станцию. На последнюю электричку. Только не во Владимир, а в другом направлении – в Северо-Луцк. Это дальше. Это безопаснее. Можно, конечно, и в Москву податься, однако Анфиса всю жизнь испытывала какой-то первобытный страх перед столицей и неискоренимую провинциальную ненависть к ней.

Нет, она поедет не в Москву. Сядет в поезд в Кармазинке Анфиса Ососкова, а в Северо-Луцке выйдет… Надежда Гуляева. И все в ее жизни переменится, она это знает, она это всей душой чувствует! Как только с нее будет стерто клеймо ненавистного имени, она сразу станет другой и судьба ее станет другой.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное