Елена Арсеньева.

Сокол ясный (Елена Глинская – князь Иван Оболенский)

(страница 1 из 3)

скачать книгу бесплатно

– Старица Елена, пожалуй на молебен! – Маленькая послушница робко просунула голову в дверь бревенчатой келейки, больше напоминающей избушку на курьих ножках.

Обитательница кельи, стоявшая на коленях в углу под образами, опустила воздетые руки, чуть повернулась.

– Молебен? – Голос у нее тусклый, неживой. – Во имя чего?

– У великого князя Василия Ивановича… – начала было послушница, однако старица Елена резко вскочила, прервала ее:

– Что у него? Моровая язва? Огневица? Воспица? Прорвало его гнилую утробу? Лживый язык вспух да и вывалился? Да говори же! Преставился наконец-то, старый греховодник?

Послушница шарахнулась на крылечко, захлопнула дверь. Быстро перекрестилась. Ох, люта старица Елена! Ох, злоязыка! Мыслимое ли – такое про государя!.. Не ровен час кто узнает!

Отчего это она так ненавидит великого князя? Неужто правда, о чем украдкой судачат другие монахини? Будто старица Елена раньше звалась не Еленой, а Соломонией. И была она не абы кем, а государыней! Женой самого великого князя Василия Ивановича! Но якобы он отверг ее и силою постриг в монахини…

Коли так, не диво, что старица Елена грязно честит государя. Да нет, быть того не может, слухи все это и бабьи смотни.[1]1
  Сплетни.


[Закрыть]

За спиной скрипнула дверь.

– Ну, досказывай! – послышался мрачный голос старицы Елены. – Во имя чего молебен, говори! Не скажешь, я никуда не пойду, а на тебя мать-настоятельница епитимью наложит, – ехидно присовокупила она.

Послушница испугалась и затараторила:

– Молебен во здравие великого князя Василия Ивановича, и жены его, преславной великой княгини Елены Васильевны, и новорожденного чада их, великого князя Ивана Васильевича.

И осеклась. Обернулась, испуганно глядя на старицу Елену. Ежели правда, что говорят о ней… ежели она и впрямь была женой великого князя, то каково ей сейчас слышать такое?!

Ой, как начнет сейчас опять государя клясть!

Лицо старицы Елены сморщилось, будто она собиралась зарыдать. Но из сухого, тонкогубого рта послышались не всхлипывания, а отрывистые смешки.

– Что? – выдавила она. – Новорожденного чада?.. Родила она, литвинка сия? Родила?!

– Ну да, – кивнула послушница, радуясь, что на сей раз, кажется, обойдется без слез. – Сыночка великому князю. Иванушку. Родила.

– Иванушку? – выкрикнула старица Елена. – Сыночка великому князю?.. Да как же она измудрилась-то? Блудница литовская! Гулящая!

Послушница испуганно схватилась за виски. А старица Елена повалилась на ступеньки, корчилась, хохотала кощунно и выкрикивала:

– Блудница! Выблядка принесла! Нагуляла! Выблядок будет на Руси править! Дитя греха!

* * *

– Алена… – Княгиня Анна Глинская осторожно коснулась плеча дочери. – Знаю, что жених тебе по сердцу, и нам с отцом сватовство его лестно, однако…

– Что тебя заботит, матушка?

Анна не находила слов, с тревогой глядела на дочь.

Княжна Елена Глинская, темноволосая, синеглазая, с точеными чертами тонкого лица, чуть вздернутым носом и упрямым вишневым ртом, прославилась в свои восемнадцать лет как красавица.

Стоило ей появиться в церкви, и взгляды всех молодцев так и липли к ней. И только ли молодые млели? Глаза мужчин в возрасте при виде Елены горели еще ярче, еще жаднее! Они видели в этой высокой, тонкой, быстрой в движениях девушке некую многообещающую приманчивость, которая может сулить ее будущему мужу много удовольствия, счастья… и беспокойства много, что и говорить, но это уж зависит от того, кто и как будет держать эту жар-птицу. И каждый в эту минуту думал, что уж он-то сможет удержать яркую пташку в своей клетке!

Рода она была хорошего – отец, князь Василий Львович Глинский, был подстолием Литовским, старостой и ключником Брестским, владел большими поместьями, которые у него были отняты после того, как он, вместе со своим братом Михаилом, враждовал против короля Сигизмунда, пытаясь отобрать у него Смоленщину, взять Минск, Киев и воцариться там, в «матери городов русских». Не вышло, едва не простились Глинские с головами. Пришлось бежать в Москву, на службу к великому князю Василию Ивановичу. Было это в 1508 году. Елена – Алена, как называли ее дома, – в ту пору еще только родилась. Она выросла в Москве, смешно слушать, как ее иной раз называют литвинкой. Но на русских белотелых, пышных, плаксивых да стыдливых боярышень и княжон она мало похожа. Может быть, именно это и привлекло к ней взоры и сердце великого князя московского, который хочет взять Елену в жены и сделать государыней?

Ничего, что он на тридцать лет старше невесты. Собою Василий Иванович хоть куда, любого юнца за пояс заткнет! Анна всегда считала, что ее вспыльчивой, задорной, дерзкой дочери нужен и отец, и муж в одном лице. Поэтому ей-то, как заботливой матери, жених был очень по нраву! Вот только слухи о его бывшей жене…

– Матушка, что тебя печалит? – нетерпеливо дернула ее за руку Алена, не получившая ответа.

Знает она о судьбе Соломонии Сабуровой? Конечно, знает, а как же иначе. Это всякому известно. Ведь минул только лишь год, как великий князь отлучил от себя жену, развелся с ней и неволею постриг ее в монастырь. Ходили слухи, ближний государев человек, дворецкий Иван Юрьевич Шигона-Пожогин (подьячий из тверских бояр), плеткой гнал ее под клобук! Все знали: пострижена Соломония не столько за то, что неплодна, сколько за то, что пыталась причаровать к себе остывшую мужнину любовь приворотными зельями и колдовством, которому научила ее некая ворожея Стефанида. Великий князь милостиво избавил жену от церковного суда, но отправил в Рождественский монастырь на Рву, а оттуда – в Покровский Суздальский.

А еще пронесся слушок, якобы Соломония, вскоре после того, как обосновалась в келейке Покровского затвора, родила скрытно ребенка мужеского пола, нарекла его Георгием и спрятала где-то в заволжских скитах, на Керженце, у верных людей, а сама-де люто хаяла при этом своего жестокого супруга и пророчила ему, что коли возьмет за себя жену новую, молодую, то она его в могилу сведет. И заодно проклинала она, Соломония, постриженная под именем Елены, и самого князя, и его будущую супругу.

Княгиню Анну дрожь брала от этого пугающего совпадения: и там, в монастыре, Елена, и тут… Есть от чего перепугаться. Хуже нет, когда проклятья брошенной жены влачатся вслед новобрачной. Проклятья те непременно сбудутся – рано или поздно, но сбудутся именно в ту минуту, когда новая жена сочтет себя вполне благополучной и будет уверена, что уже никто не угрожает ее счастью.

Ох как не хотелось Анне отдавать свою любимую дочь за великого князя!.. За двух других, Анастасию и Марию, не болело так ее сердце. А вот Алена была ее самой большой радостью. И самой большой тревогой…

Но разве мыслимо поперек ее счастья пойти из-за каких-то пустых страхов и смутных слухов? Ведь если пораскинуть мозгами – ну какой в проклятьях Соломонии смысл?! Эко страшно – станет-де молодая жена причиной смерти великого князя Василия! Наверное, коли муж на тридцать лет жены старше, он всяко сойдет первый в могилу, и никакие чары, никакие лиходейства, никакие проклятия тут ни при чем.

Княгиня Анна приободрилась, улыбнулась, приветливее глянула в синие глаза дочери.

– Я все понимаю, матушка, – вдруг негромко сказала Елена. – Все понимаю! Ты думаешь, что со мною станется, коли и я окажусь столь же неплодною, как прежняя великая княгиня? Ты беспокоишься, что и меня в монастырь сошлют? И на меня клобук наденут? Ну, матушка, не томи себя! Я молодая! Я твоя дочь! Ты вон шестерых родила – чем же я хуже? Как это так – быть неплодной? Со мной такого случиться не может!


Однако с ней случилось именно это.

* * *

Великий князь ждал, что молодая жена зачреватеет сразу после первой брачной ночи. Несчетное число раз наслаждался он ее молодой невинностью, ощутив, что сбросил самое малое пару десятков лет. Да, он помолодел рядом с Еленой, неузнаваемо помолодел. И если кто из бояр и косоротился, видя великого князя преображенным, с коротко подстриженной бородой, одетого в польский кунтуш, обутого в сапоги с щегольски загнутыми носами, то благоразумно старался скрыть сие, потому что знал, какую власть забрала над мужем Елена Васильевна. А если кто не успевал скрыть недовольную мину, великий князь был на расправу короток. Вассиана Патрикеева и Максима Грека, книжников, поборников старинного благочестия, удалил из столицы за то, что восставали против развода с Соломонией и новой женитьбы? Удалил. В монастыри их сослал? Сослал! Симеона Курбского той же участи подверг? А то как же! И не только их… Ну и кому охота следовать пагубному примеру? Вот бояре и помалкивали, а сами исподтишка приглядывались к стану молодой княгини: скоро ли ее разнесет, как подобает?

Время, впрочем, шло, а Елена оставалась все такой же тонкой, что хворостина, гибкой, что лоза, прямой, что спица в колеснице. Однако приметливые люди вскоре зашептались, что дерзости в ее синих, васильковых очах поубавилось: появились-де в них страх, растерянность и озабоченность. И сама, видать, Елена Васильевна понять не могла, отчего не брюхатеет. О нет, великий князь жену ни словом, ни взглядом не упрекал, это всем было известно. За ними старательно подглядывали да подслушивали, но укоров не услышали, зато узнали, что в угождение молодой жене Василий Иванович учится выплясывать на манер литовской шляхты да пытается лопотать по-польски, в чем новая княгиня была искусна. С ума, короче, сошел великий князь. Ну, известно, седина в бороду, а бес в ребро. И те люди, которые ждали остуды меж новобрачными, вскоре ждать ее перестали. Ведь если Василий Иванович неплодную и немилую Соломонию двадцать лет при себе держал, то на эту разноцветную звонкоголосую пташку безукорно станет любоваться вообще всю оставшуюся жизнь.

Елена Васильевна тревожилась куда больше! Начались поездки по святым местам, по монастырям – все в точности, как было раньше с Соломонией. Одна разница: с прежней женой, ведающей государево благочестие и благовоспитанной, ездили люди немолодые, чинные, степенные, могущие добрый совет дать и остеречь от любой ошибки. Ну а Елена Васильевна в свиту себе понабрала и ко двору приблизила всякую молодежь зеленую, дерзкую, шумливую, веселую. Все они были одним лыком шиты: что братья великой княгини Михаил да Иван, что их жены, Аксинья и Ксения, что взятые ко двору боярыни да боярышни – Челяднины, Третьяковы, Волынские, Мстиславские… Ближе всех к Елене Васильевне стала Аграфена Федоровна Челяднина, в девичестве Оболенская-Телепнева. Она была весела, хороша собой и обожала старшего брата своего – князя Ивана Федоровича Овчину-Телепнева.

И то сказать, он вполне был достоин и сестринской любви, и той, другой, которую к нему тайно питали многие жены и дочери княжеские да боярские. Другого такого красавца днем с огнем не сыщешь. Глаз горит ярым зеленым пламенем, кудри пепельные, нос, что у коршуна или ловчего сокола, хищно загнут – сразу видно, князь Иван Федорович не добродушный домосед и словоплет, а истинно хищник и лихой воин. Правда что – сокол ясный! Вот именно – не только за редкостную красоту его любили. Ему едва тридцать, а слава воинская уже который год гремит. В пятнадцать уже был воеводой в Туле, спустя год – в Стародубе, отражал нападение крымских татар на Козельск. На Литву ходил и под Могилевом сражался, Казань в 1524 году осаждал и бился с татарами на Свияге. Да это и не все его подвиги. Вернулся из очередного похода как раз накануне свадьбы великого князя с Еленой Глинской – и был назначен в свадебные чины. Ему предписывалось с саблею оборонять покой молодых… но сам-то он свой покой в ту ночь навсегда потерял.

Только сестра его Аграфена, которая была Ивану верным другом, видела его ужас и смятение, когда он понял, что до смерти влюбился в жену своего государя. И прочь не отойти, и из сердца эту губительную страсть не вырвать. Но он был верным слугой, к тому же воином, а потому тотчас после свадьбы, чтобы не видеть больше прекрасного лица Елены и счастливо-пьяных глаз Василия Ивановича, поскорее отбыл вновь в войско. Тем паче что крымский царевич Ислам-Гирей снова попер со своей силой на русские области. Князь Иван и прежде был храбер до отчаяния, однако кто его знает, может, оттого на сей раз выказывал беспримерную отвагу и крайнее безрассудство, что надеялся: а вдруг удар вражьей сабли положит конец его мучительной жизни и тому предательству, которое он каждую минуту готов совершить был?

Ибо он возжелал жену своего государя и знал, что, представься только удобный случай, он даст волю своему вожделению. Ах, кабы она смотрела на него холодно, как и подобает госпоже смотреть на слугу! Но в том-то и беда, что она отнюдь не смотрела на него с остудою.

После победы над Ислам-Гиреем князю Ивану пришлось вернуться в Москву. Его чествовали как победителя, был дан большой пир, на котором присутствовала и великая княгиня, и вот тут-то воину нашему пришлось сполна испить чашу горечи. Елена Васильевна не сказала ему ни полслова, почти не глядела на него. Оказывается, вдруг понял Иван, он лгал себе, когда уверял, что от ее равнодушия было бы легче. Оказывается, ему нужен ее приветный взор и ласка ее улыбки. Нет! Ему нужна страстная влага меж ее полусомкнутых ресниц и дрожь ее губ под его губами!

Да он, видно, совсем с ума сошел! Эх, нет ли где какой войны, где мог бы ясный сокол сложить свою победную головушку?!

Кто-то коснулся сзади его плеча, и Иван увидел своего зятя Челяднина, мужа сестры Аграфены.

– Ты, князь Иван Федорович, нынче же зайди к нам, – сказал Челяднин. – Женка моя, а сестра твоя Грунюшка сильно просила. Непременно наказывала мне тебя зазвать, а буде начнешь уросить, так и за руку привести. Пойдешь ли?

– Пойду, – кивнул Овчина-Телепнев, чувствуя, что его измученная душа помаленьку начинает оживать. Ведь у Аграфены он хоть что-нибудь сможет разузнать о ней! – Как не пойти. Бегом побегу! Прямо сейчас!

– Да хоть до конца пира государева досиди, – принялся увещевать Челяднин, однако князя Ивана уже и след простыл. Тем паче что к тому времени и великая княгиня Елена уже удалилась. Так что ему на пиру, устроенном в его же честь, всяко было нечего делать!

Он примчался к сестре живой ногой, торопливо облобызался с нею, – и тут же Аграфена высыпала на него ворох пугающих новостей. Собственно, смысл их всех сводился к одному: молодая государыня, даром что три года замужем, до сих пор не зачреватела. Ездит по монастырям, украдкой, в страшной тайне, призывает знахарок, однако толку с того нет. И вот что самое страшное: одна из бабок обмолвилась, осмотрев Елену Васильевну, что не видит у нее никаких препятствий к чадородию. И не странно ли, что князю Василию Ивановичу достались подряд две неплодных жены? Не наводит ли это человеков думающих на некие размышления?

– Ты что, хочешь сказать… – начал было князь Иван, но тотчас умолк, потому что сестра многозначительно закивала, поняв его с полуслова.

– Вот именно, брат Ванюша, – веско сказала она. – Именно это я и хочу сказать! Вины госпожи моей в неплодности ее нет никакой. И Соломония, бедняжка, не была неплодною.

– Видать, не была, коли родила в монастыре, – задумчиво кивнул князь Иван, до которого, как и до всех остальных более или менее близких ко двору людей, конечно, дошли слухи о чуде, свершившемся в Покровской обители. – Постой-ка, сестра! Но ведь она сказывала, сына-де зачала еще в государевых покоях! Родила-де наследника престола! Значит, князь Василий Иванович тоже…

– Ну ты сам посуди, Иванушка, что она еще могла сказать? – усмехнулась сестра. – В ее положении признаться, что нагуляла невесть где и невесть от кого, то ли от кучера, то ли от стражника, то ли от грешного монаха, то ли от самого Шигоны-Пожогина, – это ж смерти подобно! Любая баба, коя от любовника зачреватеет, разумеется, свалит это на супруга.

Иван в задумчивости поглядел на сестру. Уж очень со знанием дела она говорила!

С другой стороны, своих детей у нее пока нету, так что если Аграфена и знакома с тонкостями такого обмана, то лишь с чужих слов.

– Значит, ты думаешь, что вина здесь… – Князь Иван многозначительно помолчал.

– Да уж! – так же многозначительно кивнула сестра.

– Но я слышал, она на днях снова едет в Троицу, Господа о милости молить, – промолвил Иван Федорович. – Вдруг он да и смилуется?

– Непременно смилуется, – решительно кивнула Аграфена. – Особенно если мы ему в том пособим!

– Мы? – не понял князь Иван. – Кто это – мы?

– Мы с тобой.

– Это каким же боком?.. – прищурился Овчина-Телепнев.

– Не понимаешь? – точно так же прищурилась его сестра. – В самом деле не понимаешь? Или прикидываешься? А может, трусишь? Тоже мне сокол ясный!

Он смотрел неподвижно, силясь не выдать ни мыслей, которые суматошно толклись в голове, ни бури чувств, всколыхнувшихся в душе.

– Неужто ошиблась я? – вдруг задумчиво протянула Аграфена. – Или лгали мне глаза мои? Или видела я лишь то, что хотела видеть? А на самом деле и нет ничего? Ах, бедная моя княгиня… И она ведь, значит, ошиблась?

– Княгиня? Елена Васильевна? – остро глянул Иван. – И в чем же она ошиблась?

– Да она тоже видела то, что хотела видеть! – почти со слезами воскликнула Аграфена, вдруг потеряв всякое терпение. – Когда смотрела на тебя… Неужто не понимаешь?!

Он понял… но побоялся признаться себе в том, что понимает. Да возможно ли? Да мыслимо ли такое?!

– Иван, – ослабевшим от слез голосом проговорила Аграфена, – поедешь с нами в Троицу? А?

Он отвернулся, зажмурился, обуянный непонятным страхом. Тени от свечей плясали на стенах так страшно, так причудливо. И каждая словно головой качала, словно остерегала от неведомого… от счастья остерегала, а еще – от платы за то краденое счастье.

– Или боишься? – вскричала вдруг сестра. – Или покинешь ее в беде?

Он отвел глаза от пророческих теней.

– Не шуми, – сказал спокойно. – Конечно, поеду. Только… там как будет? На богомолье?

– А это, – таинственным голосом произнесла Аграфена, – уж моя забота.


Вот так и вышло, что последняя поездка великой княгини Елены Васильевны в Троице-Сергиев монастырь оказалась воистину чудодейной. Вскоре, воротясь оттуда, молодая государыня ощутила себя в тягости. Помогли-таки святые мощи Сергия Радонежского!

* * *

Весть о том, что у великого князя Василия Ивановича появился-таки сын и наследник, произвела на людей разное впечатление. Соломония Сабурова, в святом иночестве старица Елена, криком кричала и лаяла Елену Глинскую блудницею. Ну что ж, она-то, страдалица, давно поняла, что неплоден был именно ее муж, а она, Соломония, была заточена в монастырь безвинно, чтобы расчистить путь в князеву постель молодой красавице. Монахиню, впрочем, сочли полубезумною. К ее чудачествам уже успели привыкнуть: то сыном каким-то, никем не виданным, кичится, то хает свою соперницу… Ежели кто усмотрел в воплях Соломонии некий смысл, тот свои догадки держал при себе, не желая проститься с языком, а то и с головою.

А вообще говоря, народ радовался. Ходили, правда, некие пугающие слухи, что коли разразилась в ночь накануне рождения царевича страшная гроза, то и царь будет грозный, однако мало ли что люди болтают! На то им и дадены Господом языки, чтобы болтать. Иван-то родился в августе, а разве бывает август безгрозовой? К тому же один Грозный царь на Руси уже был – так звали Ивана III Васильевича, – и ничего, живы как-нибудь! Авось и дальше поживем!


Князь Овчина-Телепнев встретил новость о рождении своего сына в боевом походе под Казанью. Он был первым воеводой передового полка в конной рати, шедшей под началом Михаила Глинского, родного дядюшки великой княгини Елены Васильевны. И полководец не мог нахвалиться отвагой своего воеводы, граничившей порой с безрассудством. Когда Иван Федорович со своими людьми пробил под неприятельскими стрелами брешь в стене и первым ворвался в город, Глинский уже простился с храбрецом. Невозможно было остаться живым в такой переделке… но Оболенский-Телепнев остался, хотя и не радовался сему.

Князь Иван искал смерти.

Ночь, проведенная в Троице, сломила его. Любовь, сила необоримая, и предательство, кое было совершено по отношению к государю, рвали на части душу, словно два лютых зверя. Только то и помогало выживать, что убеждал себя: а ведь кабы не родила великая княгиня наследника, к кому перешел бы трон после смерти Василия Ивановича? К его братьям, Юрию да Андрею? Но ведь они смутьяны известные, плевать хотели на крестоцеловальные записи, в которых клялись блюсти мир и единство в стране. Дай кому из них волю – расклюют державу, аки коршуны!

А какова была бы судьба прекрасной и любимой княгини, кабы не родила она сына? Сгноили бы ее в монастыре как пить дать! И при мысли о том, что это чудное, нежное тело истязалось бы веригами и сохло от унылого поста, у князя Ивана начинала мутиться голова и он сам желал быть теми веригами, которые касались бы цветущей Елениной плоти ежедневно, ежечасно и ежеминутно, и понимал он, что сам в своей неверности он ничуть не лучше раздорников-князей Юрия и Андрея, а то и хуже их…


Кто знает, быть может, Ивану Федоровичу было бы легче, кабы он каким-то образом проведал, как счастлив сделался после рождения сына его государь. Мысли, что именно он виновен, коли сначала одна, а потом и вторая жена его не беременеют, давно томили Василия Ивановича и смущали его покой. Собираясь свататься к Елене Глинской, он смертельно боялся отказа. Глинские – род горделивый, не сказать – спесивый, недаром столько времени жили бок о бок с гонористой польской шляхтой. С них станется и отвергнуть государеву любовь! Особенно если зародится хоть невеликое подозрение, что не способен он дать государству наследника… И Василий Иванович решил пресечь возможность таких слухов и направить людскую молву в нужное русло. Поэтому по его повелению и возник слушок, будто Соломония сослана за пристрастие к колдовству, а вовсе не за бесплодие. Именно по его воле и поползли шепотки о тайных родах старицы Елены… Народ ведь легковерен, что дитя малое. Никому и в голову не взбрело, как это можно бывшей государыне тайно в монастыре родить, а потом тайно же скрыть младенца. И что, осталось бы сие безнаказанным? И не настигла бы кара ее пособников?

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное