Елена Арсеньева.

Обворожительная маркиза (Мари-Мадлен де Бренвилье, Франция)

(страница 1 из 3)

скачать книгу бесплатно

(Мари-Мадлен де Бренвилье, Франция)

Кончина этой дамы была столь ужасна, что невольно заставляет исполниться к ней самой горячей жалости… но лишь до той поры, пока не узнаешь, что, собственно, послужило причиной такой жестокости людей по отношению к ней. Да всего-навсего ее собственная жестокость! Она получила по заслугам. Но разве заслуженно пострадали те, кого мучила и убивала она? Нет, они не совершили никаких преступлений против нее. Жертвами ее они стали по одной причине – из-за непомерной, изумляющей алчности сей особы. Звали ее Мари-Мадлен де Бренвилье, и она стала во Франции притчей во языцех, именем почти нарицательным, олицетворением невероятной алчности и ошеломляющей бессердечности… а также удивительной красоты, которая сопутствовала ее ужасным качествам.

Есть такое растение – саррацения. Ему подобна и незамысловатая росянка. Они в самом деле похожи на цветы, но вместо лепестков у них – так называемые ловчие листья. Растения такого рода выглядят неодолимо приманчиво для глупеньких мошек, но стоит тем коснуться его листьев, как они захлопываются – и насекомое погибает, отравленное ядом, который она приняла за нектар. Да, это лишь обманка, яд прикинулся нектаром, лист-ловец прикинулся цветком… Точно так же Мари Бренвилье лишь прикидывалась нежной и милой женщиной с сострадательным сердцем. Но вместо сердца у нее был бездонный кошель, наполнить который было невозможно!


А между тем все началось именно с сердца – с сердечной привязанности, с любви. С самой пылкой и страстной любви, которая однажды вспыхнула в сердце Мари-Мадлен Бренвилье, обворожительной супруги маркиза де Бренвилье, полковника Нормандского полка. Люди, видевшие сию даму, описывают ее самыми восхищенными словами, словно некий нежный цветок: «В возрасте двадцати восьми лет маркиза Бренвилье была в расцвете красоты; при невысоком росте отличалась прекрасной фигурой; у нее было поразительно миловидное округлое лицо, а правильные черты казались тем правильней, что их никогда не искажали никакие внутренние волнения; при взгляде на нее казалось, что это лицо статуи, которое силой волшебства вот-вот обретет жизнь, и очень многим случалось принимать за отсвет безмятежности, присущей чистой душе, то холодное и жесткое безразличие, что является всего лишь маской, скрывающей уязвленность…»

Чем же была уязвлена обворожительная особа, жена преуспевающего человека, дочь состоятельного, высокопоставленного отца? Да ничем таким особенным. Просто хотела быть свободной и богатой, просто жаждала неограниченной власти над своими поступками и поступками других, а такую власть, как она полагала, дает лишь большое, нет – очень большое состояние. Однако глупенькие людишки никак не были способны понять ее устремления – отец и прочие родственники с детства твердили Мари, что страсти свои, алчность свою нужно усмирять, а в жизни надобно следовать не удовлетворению собственных потребностей, а скучным заповедям Божиим…

Она выскочила замуж за человека, которого презирала всей душой, лишь потому, что мечтала как можно скорей избавиться от докучной родительской опеки.

Однако убедилась вскоре, что мужу на нее вообще наплевать: прибрал к рукам приданое жены (двести тысяч ливров сумма немалая!) – и оставил ее в покое, снова предался скучной жизни военного, и в жизни той совершенно не было места заботе о жене, об удовлетворении ее прихотей. Самым большим «уязвлением», которое терпела Мари, была невозможность найти родственную душу, человека, который бы во всем ее понимал.

Но однажды случилось так, что Господь услышал ее молитвы… А впрочем, вряд ли Господь – скорее всего, враг рода человеческого обнаружил, что нашел себе достойную слугу, а потому послал ей в утешение некоего господина по имени Годен де Сент-Круа.

Он был дворянин, а потому к имени его, как правило, прибавляли звание «шевалье», и служил капитаном полка де Траси, который стоял рядом с Нормандским полком, где обретался маркиз де Бренвилье.

Обоим мужчинам было лет по тридцать, они вскоре подружились, да так, что маркиз предложил Сент-Круа, у которого не было своего жилья, обосноваться в его доме. Да, у Сент-Круа не было ничего своего: ни дома, ни имущества, ни денег, ни жены – он пользовался тем, что мог обрести благодаря благосклонности друзей. И вот, внимательней приглядевшись к жене великодушного маркиза де Бренвилье, шевалье решил попользоваться также и ею… благо со стороны Мари-Мадлен к сему не наблюдалось никаких препятствий.

Итак, две родственных души обрели друг друга с первого взгляда и вскоре соединились телесно – в одной постели. На ту пору – а дело происходило в 1665 году – не случилось никакой, даже самой немудреной войны, и полковник Бренвилье, изнывая от скуки, занялся тем, что направо и налево транжирил и свое состояние (не слишком-то значительное, между нами говоря), и состояние жены (во много раз его собственное превышающее). Приятное занятие поглощало его целиком, и он совершенно не обращал внимания на то, что творилось у него под носом. Жена и ее любовник устраивали свои дела, как хотели, особо и не заботясь скрываться, а муж и в ус не дул. Мари-Мадлен подумала, что ей, оказывается, очень повезло с мужем, зря она на него сердилась раньше, и какое-то время жила в полном счастье и гармонии с Сент-Круа. Блаженство ее было нарушено однажды самым резким и неприятным образом. О нет, не подумайте, никакой пошлости вроде того, что не вовремя воротился ревнивый супруг, не произошло. Просто слухи о легкомыслии дочери и попустительстве зятя дошли до отца Мари-Мадлен де Бренвилье, господина де Дрё д’Обре, и это ему очень не понравилось – и как дворянину, и как судейскому чиновнику.

Разумеется, отец не мог поверить, что его родная дочь в принципе лишена каких бы то ни было моральных устоев, а может быть, он не считал, вопреки общепринятому мнению, всех женщин сосудами греха, но во всем случившемся он обвинил только Сент-Круа. Причем взялся за дело обвинения столь серьезно, что вскоре добился заключения его в Бастилию. Арест свершился в тот момент, когда маркиза и ее любовник отправлялись в карете на увеселительную прогулку, так что, можно сказать, Сент-Круа был вырван из привычной жизни в разгар удовольствий и радостей. Вырван и брошен в тюрьму. Тюрьма вообще, а Бастилия тем паче отнюдь не является тем местом, о пребывании в котором может мечтать человек, пусть он даже прелюбодей, предатель друга и злодей в душе.

Сент-Круа, озирая убогое узилище, осклизлые каменные стены, крошечное зарешеченное окошко под потолком, нары, на коих ему предстояло спать, взмолился в ужасе. Однако молился он без надежды на Божье милосердие, а взывал к тому, чье имя произносил гораздо чаще, то есть к дьяволу. И в то мгновение почудилось ему, будто властелин ада услышал его мольбы, потому что Сент-Круа обнаружил, что он в каземате не один, у него есть сосед, и сосед этот – некто, чье имя наводило страх на людей добропорядочных, богобоязненных, уважающих закон и почитающих жизнь других такой же ценностью, как жизнь собственную.

Звали того человека Экзили, и был он одним из самых известных и ужасных отравителей, о каких только приводилось слышать во Франции и за ее пределами. Он был родом из Италии, которую ему пришлось покинуть: слишком странные слухи ходили о его делах, хотя доказаны многочисленные свершенные им отравления не были. Он продолжал деятельность свою и в Париже: ведь всегда найдутся люди, готовые хорошо заплатить за то, чтобы вырыть яму ближнему своему, – но в конце концов попался в руки властей и был брошен в Бастилию. Однако, даже чуя свой смертный час, не мог побороть страсти к уничтожению. О нет, Экзили не отравил Сент-Круа, хотя, ей-богу, это пошло бы только на пользу человечеству, – он передал ему все те знания, которыми владел, только и всего. Причем передал он Сент-Круа не только тайну ядов, неумолимых, как сама смерть, но и посвятил его в бездны коварства, с которым совершал свои преступления. Экзили сообщил, что убийца должен являться своей жертве отнюдь не в капюшоне палача, а прикрывать истинный лик самым нежным флером, смягчать отраву самым сладким медом, расточать не угрозы, а приятные, ласковые речи… Именно он привел Сент-Круа в пример коварства милые такие растения – саррацению и росянку, приманчивые и губительные.

Сент-Круа провел в тюрьме год. За это время он перенял у Экзили все, что было возможно, и, лишь только вышел на свободу, решил как можно скорей применить новые знания на практике. Разумеется, он поделился ими с Мари Бренвилье – а как же иначе, ведь она ждала его весь этот год – хлопотала о его освобождении, подкупала тюремщиков, чтобы скрасить его заточение, передавала еду, теплые вещи, мягкую постель и цветы!.. Она даже нового любовника не завела. Однако история умалчивает о том, что именно явилось причиной такой верности: истинная страсть к Сент-Круа или же то суровое попечение, которым окружили ее отец, перевезший дочку в Париж, и науськанный им маркиз де Бренвилье, которому вдруг стало не наплевать на то ветвистое украшение, кое он носил на голове по милости супруги, и который вдруг заделался ужасным ревнивцем.

Однако обстоятельства сложились так, что маркиз отбыл из Парижа в свой полк именно в то время, когда Сент-Круа вышел из заточения, что и способствовало встрече любовников.

Отдав дань радостям плоти, они перешли к более «возвышенным» занятиям, а именно – принялись обсуждать новые знания Сент-Круа и те возможности, которые сии знания перед ними открывали. У обоих просто руки чесались подкрепить теорию практикой. И тут верные любовники и единомышленники чуть было не поссорились впервые – они никак не могли решить, кого первого отравить. Сент-Круа затаил огромную обиду на своих тюремщиков, которые чинили-таки ему многие неприятности, и если они делались мягче масла в те дни, когда до них доходили подачки мадам де Бренвилье, то становились тверже булата, когда их милосердие не оплачивалось. Да, да, Сент-Круа мечтал прежде всего отомстить им.

Однако его любовница, женщина весьма практичная, подсказала, что надо быть выше мелкой мести. В конце концов, тюремщики находились на службе. Ну работа у них такая: терзать заключенных. Не окажись у них в руках Сент-Круа, они мучили бы кого-то другого. А почему именно Сент-Круа сделался их жертвою? Да потому, что его упек в узилище господин де Дрё д’Обре, отец Мари-Мадлен. Так не лучше ли расправиться с ним, тем паче… тем паче что после его смерти Мари-Мадлен должна унаследовать очень немалые деньги, которые позволили бы ей зажить с любовником в свое удовольствие и не считать каждый грош, который пока она вынуждена была клянчить у расточительного, но в то же время такого скупого супруга. Ведь, по законам того времени, мужу принадлежало только приданое жены, а все деньги, которые становились ее собственностью после заключения брака (скажем, при получении наследства), переходили в ее полное распоряжение, если, конечно, она сама не желала передать их супругу. А Мари-Мадлен совершенно точно знала, что она этого не захочет.

Право, прикончить де Дрё д’Обре был прямой резон, и Сент-Круа с подругой по зрелом размышлении согласился.

Оставалось изготовить яд…

Любовники только начали потихоньку покупать необходимые для сего ингредиенты, как вдруг случилось нечто, весьма их окрылившее и вселившее уверенность в том, что дело их постине правое. Экзили был выпущен из тюрьмы (по протекции одного из прежних клиентов, человека признательного). Итак, отравитель снова вышел за свободу. И хотя за ним был установлен надзор, это не помешало ему тайно принять Сент-Круа в своем новом жилище близ площади Мобер (к слову сказать, именно Сент-Круа через подставное лицо и снял для Экзили домик) и в знак признательности изготовить для него один из самых сильных и быстродействующих ядов, предупредив, что снадобье, прежде чем применить, необходимо все же опробовать на ком-нибудь – неважно, на ком, важно только, чтобы смерть того человека не вызвала особого возмущения и удивления.

Маркиза де Бренвилье согласилась, что в таком деле особенно уместно следовать старинной мудрости: «Семь раз примерь, один отрежь», и решила «отрезать» свою горничную – Франсуазу Руссель. Как-то утром она позвала девушку к себе в комнату во время завтрака и предложила ей отведать ломтик отличной ветчины и несколько ложек смородинного варенья, собственноручно сваренного маркизой. Мадам де Бренвилье была известна как великолепная кулинарка, а потому горничная, которой не часто удавалось поесть досыта, охотно согласилась. Однако почти тотчас ей стало невыносимо дурно – в желудок словно бы острые иглы вонзились! Маркиза разохалась и разахалась, принялась упрекать Франсуазу, что та не следит за своим здоровьем. Признать вину в том, что, может быть, ветчина, приготовленная ею, оказалась не слишком-то свежей, Мари-Мадлен решительно отказалась. И выразила бурную радость, когда Франсуаза вдруг почувствовала себя лучше…

Кстати, не так уж кривила она душой. Франсуаза была милая, безропотная девушка, отличная горничная, каких поискать. Да и приятно иметь под рукой человека, на котором можно еще разик испытать зловещее зелье…

Маркиза сообщила любовнику, что средстиво нужно более сильное, более скородействующее, и тот, посетив Экзили, принес новую склянку с ядом. Буквально в тот же день Мари-Мадлен получила от отца весть, что он едет отдохнуть в свой замок Офмон и приглашает дочь провести с ним там несколько недель.

Уж как ни ненавидела Мари-Мадлен своего чрезмерно сурового (как она полагала) отца, а все же она сочла известие поистине подарком судьбы. Ведь Офмон расположен в глуши Эгского леса, довольно далеко от Парижа, ну а в относительной близости к нему находился только провинциальный Компьень. В те баснословные времена не было такого понятия, как компьютер, даже об арифмометре люди еще не знали, а между тем в голове у Мари де Бренвилье находился именно компьютер, который позволял ей моментально просчитывать все последствия тех или иных ее шагов. Она мигом поняла, какую выгоду дает ей уединенное положение Офмона, и с такой превеликой радостью согласилась на предложение отца, что этот суровый человек был растроган. Он вспомнил, какой ласковой милой малюткой, обожавшей своего pe?re, была его дочь когда-то, и ему показалось, что те прекрасные времена вернулись. Невдомек ему было, бедолаге, что милая малютка спит и видит, как бы ускорить кончину своего ненаглядного pe?re, что дни его сочтены, а ее предупредительность, ее неустанная забота о нем значат лишь то, что она втирается к нему в полное и безоговорочное доверие. И вскоре случилось то, что вполне можно обозначить выражением «он ел из ее рук».

Это произошло в буквальном смысле.

Не прошло и двух недель семейной идиллии, как Мари подала отцу отравленный бульон. С ласковой улыбкой проследила, чтобы де Дрё д’Обре его выпил, – и приняла от него пустую чашку. А потом, услышав его стоны, ворвалась в его спальню с выражением неописуемой тревоги и принялась настаивать на том, чтобы позвали врача. Де Дрё д’Обре, впрочем, полагал, что у него желудочная колика. После рвоты ему стало несколько легче, но потом приступ возобновился.

– Врача, врача! – твердила Мари, не скрывая своего беспокойства.

Де Дрё д’Обре был убежден, что дочь тревожится за него, а она думала лишь об одном: подействует ли зелье или все закончится ничем.

Не закончилось.

Отцу все еще было плохо, и послали за доктором в Компьень. Однако тот приехал в то время, когда у больного наступило небольшое облегчение, и недалекий провинциальный лекарь тоже сослался на желудочную колику. Маркиза же Бренвилье настаивала на серьезном лечении, требовала отвезти отца в Париж. Ну, перед шквалом ее тревоги, заботливости, доброты де Дрё д’Обре никак не мог устоять. Лекарь, хоть и обиделся из-за недоверия к своим знаниям, все же вынужден был согласиться: да, в Париже врачи лучше, что и говорить. Невдомек было и де Дрё д’Обре, и лекарю, что Мари страстно хочет разорвать цепочку, которая соединяла всех, кто видел течение и развитие «болезни» отца, хочет представить парижскому врачу совершенно иную картину, чем та, которую он мог себе представить.

Ну что ж, парижский доктор, преисполненный веры в свои знания, установил, что у де Дрё д’Обре уже не желудочная колика, возникшая от слишком тяжелой провинциальной пищи, а разлитие желчи. Отказала печень, а все почему? Потому что его слишком долго пользовал какой-то жалкий провинциал.

Де Дрё д’Обре устыдился, вспомнив, как настаивала Мари на переезде в Париж, как долго он сопротивлялся ее уговорам… Впрочем, стыд недолго мучил его: уже на четвертый день после возвращения он скончался, благословив рыдающую дочь и уговаривая ее не отчаиваться слишком сильно.

Однако Мари де Бренвилье отчаивалась, отчаивалась! Прежде всего потому, что после вскрытия завещания выяснилось: денег ей осталось не столь уж много – все состояние отца отошло к старшим братьям, хотя они же получили и наследственные судебные должности, ранее исполняемые одним де Дрё д’Обре, которые сами по себе приносили немалый доход. А тут еще и куча денег им досталась!

Мари была в ярости, страшно жалела, что отец не страдал еще сильнее, что она не подсыпала ему еще более злого яду. Тем более что вскрытия не проводили, ведь смерть столь немолодого человека выглядела вполне естественной.

Выражение печали не сходило с лица Мари. Все принимали его за естественное проявление горя, однако она была полна планов добраться-таки до состояния де Дрё д’Обре, а значит – добраться до братьев. Дорожка казалась ей проторенной: яд подействовал раз, подействует и другой. Но теперь ей была необходима помощь любовника – ведь не могла же она поселиться сначала у одного брата, потом у другого и обоих собственноручно спровадить на тот свет. Тут и самому тупому из людей их кончина показалась бы подозрительной. А маркиза ни за что не хотела навлечь на себя ни малейшего подозрения. Она должна была оставаться ангелом для всех!

Они с Сент-Круа долго думали, как самым естественным образом подстроить погибель младших де Дрё д’Обре, и наконец придумали.

Теперь в игру вступил весьма преданный Сент-Круа человек – его лакей и доверенное лицо Лашоссе.

Это был субъект с темным прошлым. В свое время Сент-Круа спас его от тюрьмы, а может быть, и от казни, так что Лашоссе был вполне предан ему . Тем паче что ему светила весьма щедрая награда после того, как оба молодых де Дрё д’Обре отправятся на тот свет, а маркиза с ее любовником приберут к рукам их состояние.

Братья Мари-Мадлен заслуживали, с ее точки зрения, смерти тем более, что им тоже не нравилась связь их замужней сестры с любовником, которую маркиза вовсе не скрывала, пользуясь тем, что муж далеко, а отца уже нет в живых. Братья ужасно донимали ее своими упреками! Однако, как ни печально, с немедленным уничтожением этих высокоморальных зануд маркизе приходилось повременить (в разумности и расчетливости, как мы уже говорили, Мари-Мадлен отказать было нельзя). Она рассчитала, что несколько скоропостижных смертей, случившихся подряд в одном и том же семействе, непременно вызовут подозрение, особенно при том, что результатом их будет получение мадам де Бренвилье крупного наследства. Нужно было подобрать такой яд, так его использовать, чтобы он действовал медленно, и картина умирания де Дрё д’Обре напоминала течение хронической болезни.

Для того чтобы не ошибиться, следовало провести опыты, конечно. Мари-Мадлен пораскинула умом… Опыты на собственных служанках исключались, это и дураку понятно. Во-первых, непременно вызовут подозрения, во-вторых, хорошими служанками разбрасываться не стоит. Нужно найти материал, как выражаются образованные люди, in anima vili, то есть малоценный. Найти тех, кто и так обречен на смерть!

И Мари-Мадлен обратила свои взоры в больницы. Она почему-то была убеждена, что всяк, попадающий в сии богоугодные учреждения, заранее приговорен, ну и не видела ничего дурного в том, чтобы исполнение приговора свыше ускорить. Она слыла дамой благочестивой и сердобольной, а потому ни у кого не вызвало удивления то, что она затеяла сама варить для больных многочисленные бульоны, собственноручно готовить для них сладости (страсть к кулинарии вообще была ее большой страстью!), отправлять им из своих погребов вина. Маркиза, конечно, приносила свои подарки сама, сама же и раздавала их больным, окружала избранных особым попечением и заботой, вызывая горячую благодарность у них и умиление у окружающих. Она проявляла неприкрытое беспокойство, наблюдая, как больные постепенно хирели и увядали, превращаясь в живые скелеты, и во всеуслышание ругала общественную медицину и государство, которое не отпускает никаких средств на содержание бесплатных больниц для бедных, так что им приходится существовать лишь на доброхотные даяния, весьма скупые. Правда, браня человеческую скупость, Мари-Мадлен при этом не давала в кассы больниц ни единого су, потому что расстаться даже с малой монеткой ей, при ее непомерной алчности и скупости, было страшно тяжело. То есть она могла швыряться деньгами ради своих прихотей и ради причуд своего любовника, но для других – нет и нет! Вот разве что для того, чтобы ускорить их погибель…

Несчастные, чья жизнь была сочтена Мари-Мадлен in anima vili, исправно покидали сей мир после более или менее замедленного течения своей хвори. Вскрытие не обнаруживало никаких следов яда – таково было искусство Экзили, а вернее сказать, не слишком-то высокое развитие патанатомии в описываемые нами времена. Картина их умирания была тщательно наблюдаема Мари-Мадлен, и постепенно она поняла, какой именно яд нужно дать братьям. Она приступила к делу с горячим воодушевлением и очень, очень издалека – опять же дабы избавить свою персону даже от тени подозрений!

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное