Елена Арсеньева.

История странной любви

(страница 2 из 24)

скачать книгу бесплатно

 
Когда влеклась я к грозным алтарям,
Переступив права святые, то на тебя, супруг мой,
Все на тебя глаза мои глядели, отвратившись от креста…
Она такой и осталась в глубине души – «отвратившейся от креста».
Не то Абеляр.
 

Испытания не оставили его и в монашестве. Его теологические взгляды были сурово осуждены на Суассонском соборе. Дошло до того, что Абеляр был принужден сжечь уже написанный богословский трактат «Введение в богословие» только за то, что утверждал: «Понимаю, чтобы верить», а не общепринятое – «Верую, чтобы понимать».

Его публично заставили читать наизусть «Символ веры», который он многократно и блестяще истолковывал. Наконец Абеляр был изгнан из монастыря, после чего вынужден был бежать в Бретань, спасая собственную жизнь. Но и здесь ему досталось тяжело.

«Я нашел тут варварскую землю… Население грубое и дикое, а среди монахов царили обычаи и манеры жизни постыдной и разнузданной: они жили с наложницами и подростками». Его страдания и мытарства продолжались. «Дьявол обрушил на меня такое гонение, что я не нахожу себе места, где бы мог успокоиться или даже просто жить; подобно проклятому Каину, я скитаюсь повсюду как беглец и бродяга». Его мучили страхи, он опасался насилия со стороны своих врагов, когда выходил за стены монастыря. Внутри же обители приходилось сплошь и рядом терпеть козни духовных сыновей – монахов, порученных ему, аббату, как их отцу.

Опасения его были не напрасны. Не раз его пытались накормить отравленной едой (однажды ее по ошибке съел сопровождавший его монах и упал замертво), подбрасывали записки с угрозами, оскорбляли, подстерегали в темноте.

Разумеется, от такой жизни блекли воспоминания о былом. А пост и молитва и вовсе выхолащивали их.

Абеляр почти забыл о существовании Элоизы, как вдруг в 1129 году монастырь, где она была аббатисой, закрыли, и ей пришлось искать новое пристанище для себя и своих монахинь. Он поспешил ей помочь устроиться в новом аббатстве Парасклет, а вскоре и сам пожаловал туда. Так произошла их встреча после десяти лет разлуки.

Однако визиты Абеляра вновь породили подозрения в том, что плотская любовь не прекратилась меж ними. Он с горечью воскликнул: «Злоба моих врагов, вероятно, не пощадила бы и самого Христа!»

В том-то и дело, что плотские желания, любовь умерли в искалеченном теле и в ожесточенной душе Абеляра. Он совершенно похоронил прошлое и просил Элоизу об одном: оставить его в покое и не тревожить воспоминаниями о минувшем счастье. В его книге, написанной в те годы, все отчетливее начинают звучать иронические ноты по отношению к «земной славе», тщеславию и суете сует. Он заканчивает книгу словами: «Да исполнится воля твоя».

Книга «История моих бедствий» попала в руки Элоизы. И вызвала в ее душе новый взрыв чувств.

 
Исполненный бесстрастно-скорбной Думой,
В краю Печали, в сумрачной тиши,
Что значит этот вихрь на дне души?
Зачем опять мечта моя крылата
И сердце вновь бунтует, как когда-то,
Вновь чувствует давно забытый жар,
И губы снова шепчут: «Абеляр»?
 
 
Уж я не та… Угаснул прежний пламень,
Но все ж душа не обратилась в камень.
Мне мир – не мир и райский свет – не свет,
Когда со мною Абеляра нет.
Посты, молитвы до конца не властны
Соперничать с моей природой страстной.
Мятежной воли тлеющий костер
Душой моей владеет до сих пор.
 
 
Любимый мой, молю, приди скорее
И снова назови меня своею!
Поверь, ни шелест сосен на ветру,
Ни блеск ручьев, подобный серебру,
Ни эхо гротов, ни глухие стоны
Ночного ветра, треплющего кроны
Раскидистых дубов, ни рябь озер
Не тешат слух, не услаждают взор,
Не облекают душу светом веры…
Я вижу только мрачные пещеры,
Могилы и пустые островки;
Сия земля – прибежище Тоски,
Держава леденящего Покоя…
Я чувствую дыханье колдовское
На каждой травке, на любом цветке,
Все сопричастно гибельной Тоске!
 
 
А ты не знаешь боли, ибо Парки
Избавили тебя от страсти жаркой.
В твоей душе отныне – мертвый хлад:
Кровь не бунтует, чувства не кипят.
Утихнул шторм, судьба безбурна снова,
Как мирный сон угодника святого.
В твоих очах – покой и тишина;
Как проблеск Рая, жизнь твоя ясна.
 
 
Приди! Своей не потеряешь веры.
Что мертвецу до факела Венеры?!
Ты дал обет.
Твой пыл давно угас…
Но Элоиза любит и сейчас.
О, этот жар! О, этот огнь бесплодный,
Пылающий над урною холодной!
Надежды нет! Как сердцем ни гореть,
Погибшего уже не отогреть.
 

«Один лишь только Бог отнимет у тебя Элоизу, – писала когда-то она своему тайному супругу. – Да, милый Абеляр! Он дарует моей душе то спокойствие, которое мимолетным напоминанием о нашем несчастье не позволяет мне предаваться наслаждениям. Великий Боже! Какой другой соперник мог бы отнять меня у тебя? Можешь ли ты представить себе, чтобы какому-нибудь смертному оказалось по силам вычеркнуть тебя из моего сердца? Можешь ли ты представить меня повинной в том, что я жертвую благородным и ученым Абеляром ради кого бы то ни было, кроме Бога?»

Но так случилось, что Абеляр пожертвовал всем ради Бога.

Однако Элоиза слишком сильно любила этого мужчину, чтобы отдать его даже Господу. Она продолжала борьбу за душу Абеляра! И на него обрушились ее письма, которые, чудилось, были способны растрогать и камень:

«Господину – от рабыни.

Отцу – от дочери.

Супругу – от супруги.

Брату – от сестры.

Абеляру – от Элоизы.

Полагаю, что никто не сможет прочитать историю твоих бедствий со спокойным сердцем и сухими глазами.

Благодарение Богу за то, что благодаря письмам мы можем быть вместе, не опасаясь ни врагов, ни злоумышленников.

Вот только скажи мне об одном. Почему после того, как мы посвятили себя христианскому служению (а ведь это было твое желание), ты пренебрегаешь мною? Ответь мне, если сможешь, – или я отвечу так, как я думаю и как считает весь мир. Объяснение я могу найти только одно – ко мне тебя привела не любовь, но вожделение плоти, и искал ты во мне не друга, но способ насытить похоть. Поэтому, когда плотские утехи стали для тебя недоступны, то незачем было уже делать вид, будто любишь. Любимый! Думать так страшно, но так думаю не я одна – так считают все. Во мне говорит не обида – я передаю суждение всех. Хотела бы я, чтобы слова мои были пустым опасением и чтобы любовь, в которой ты клялся мне, оказалась истинной. Докажи мне это, чтобы горечь моя могла утихнуть, объясни мне, почему ты, который клялся мне в любви, теперь ни в грош меня не ставишь. Скажи – ведь я так желаю, чтобы нашлось объяснение, которое оправдает твои дела! Прошу, не откажи – ведь тебе ничего не стоит оказать мне эту милость. Мы разлучены с тобой, явись же мне хоть в письме. Дай мне прочесть слова, написанные твоей рукой, – уж у тебя-то слов хватит. Если же ты не желаешь одарить меня добрым словом, к чему тогда надеяться мне на добрые дела. Если ты отказываешь мне в любви на словах – как ожидать от тебя любви на деле?

Я не ожидаю награды от Бога ни за уход в монастырь, ни за что-либо другое, потому что делала все не ради Него – за Богом следовал ты, я же следовала за тобой. Да, я первой приняла монашеское покрывало, но ты настаивал на этом, боясь, как бы я не разделила участь жены Лотовой, и потому пожелал, чтобы мое обращение к Богу состоялось раньше твоего. Твое недоверие ко мне, признаюсь, наполнило мое сердце печалью и стыдом, ведь Бог знает – я не колеблясь пошла бы за тобой хоть в ад. Сердце мое не принадлежало мне – оно было с тобой и остается с тобой даже сейчас. Если сердце мое не с тобой, то где оно? И если нет тебя, то как я могу существовать?

Ты знаешь, мой возлюбленный, и знают все, что, теряя тебя, я утратила все… Только ты один можешь заставить меня не грустить, только ты можешь доставить мне радость и облегчение страданий. Ты единственный человек на свете, перед которым я чувствую настойчиво меня зовущий долг: ведь все твои желания я смиренно исполнила. Я не противоречила никогда ни единому твоему слову. Но во мне достало сил, чтобы не утратить и саму себя. Я сделала даже больше этого. Как удивительно! Моя любовь превратилась в истинный восторг. По твоему велению… я выбрала иной наряд и изменила сердце. Я показала тебе, что ты был единственным владыкой как моего сердца, так и плоти.

Вспомни о том, что я сделала, на что решилась, не убоявшись проклятия Божьего: пошла в монастырь не из-за любви к Богу, а из-за любви к тебе, Абеляру, знала, что от Бога не дождешься и толики вознаграждения.

Если уж я лишена возможности лично видеть тебя, то по крайней мере подари мне сладость твоего образа в твоих высказываниях, которых у тебя такое изобилие… Тогда за любовь ты отплатишь любовью и пусть немногим вознаградишь за многое, хотя бы словами за дела… Я не сохранила ничего, кроме желания быть по-прежнему целиком твоей.

В былые дни, когда ты приходил ко мне ради греховного наслаждения, письма от тебя приходили одно за другим, и песни твои прославляли Элоизу, и имя мое колокольным перезвоном шло от улицы к улице.

Прощай, моя единственная любовь!»

Прочитав письмо Элоизы, Абеляр ужаснулся, поняв, что монастырь не убил ее земные чувства. Богу она служит лишь по обязанности, а от него, Абеляра, ждет любви… или хотя бы дружеского, но искреннего чувства. Но ответить чем-то, кроме сухих письменных строк, у него не было ни сил, ни желания.

«Элоизе, дорогой сестре во Иисусе Христе

Абеляр, ее брат в Иисусе Христе.

Если со времени нашего обращения от мирской жизни к служению Богу ты не слышала от меня ни слова утешения, ни слова наставления, то прошу, не приписывай это моему безразличию. Причина всего – твой здоровый ум, в котором я всегда был уверен, насколько вообще могу быть уверен хоть в чем-то. Я даже не думал, что ты можешь нуждаться в моей помощи, ибо благодать Божья пребывала на тебе еще тогда, когда ты была настоятельницей своего монастыря. Уже тогда ты с Божьей помощью могла ободрить верных, укрепить слабых и наставить сбившихся с пути истинного. Я и решил, что если ты служишь своим дочерям во Христе так же, как служила тогда своим сестрам, то наставления от меня будут совершенно излишни. Впрочем, если ты в смирении своем думаешь иначе и считаешь, что нуждаешься в моем совете, – что ж, тогда напиши мне, в чем именно просишь ты моего совета, и я отвечу насколько хватит Божьей благодати».

Элоиза была обескуражена его ответом. Она мечтала о любовных речах, а Абеляр предпочел рассуждать о Боге, о пользе молений, цитировал Библию. В конце письма, правда, прозвучала просьба: «Труп мой, где бы он ни оказался погребенным или брошенным, прикажите перенести на ваше кладбище».

И снова последовал ответ Элоизы:

«Единственному после Христа – одинокая во Христе.

Моя единственная любовь, я удивлена тем, что наперекор всем обычаям написания писем и естественному порядку вещей ты поставил мое имя впереди своего. Получается, жену ты поставил выше мужа, рабыню – выше господина, монахиню – выше монаха, диаконису – выше священника и аббатису – выше аббата. Вассал, пишущий своему господину, ставит его имя вперед своего, но не делается так, когда господин пишет слугам или отец – сыновьям. Всегда имя высшего ставится впереди.

А мы все удивлены еще и тем, что вместо слов утешения ты только усугубил наши тревоги. Мы просили тебя отереть слезы наши, ты же заставил их литься с утроенной силой.

Из всех страдалиц я – самая жалкая. Из всех женщин я – несчастнейшая. Чем большим было мое счастье, когда ты любил меня больше всего на свете, тем горше мои страдания сейчас, после твоего падения и моего позора. Ибо чем выше скала, тем губительнее падение с нее. Среди великих и благородных женщин разве кого-то превозносили, как превозносили меня? И кто из них перенес больший позор и страдания? Какую славу я обрела в тебе и какие страдания! Не знала я меры ни в счастье, ни в горе и, прежде чем стать величайшей страдалицей, вкусила сперва величайшего счастья, и избыток радости завершился избытком скорби.

Если же к моим страданиям прибавить все, что пришлось перенести тебе, то разве была судьба хоть как-то справедлива к нам? Наслаждаясь любовью тайно, в блуде (или как еще назвать то, что было межу нами), мы избегали Божьего гнева. Но когда мы решили исправить содеянное беззаконие, поступив по закону, и скрыли позор блудодеяния священными узами брака, Господь тяжко покарал нас. Не препятствуя так долго греховному союзу, Он разрушил союз священный. Наказание, которому подверг Он тебя, подобало разве что мужу, застигнутому в прелюбодеянии. Но участь, полагающаяся прелюбодеям, пала на тебя за заключение брака – а ведь ты верил, что, раскаявшись и обвенчавшись, мы искупим совершенный грех. Но наказание, которое жены неверные наводят на любовников своих, навела на тебя жена твоя же, верная тебе, как никому.

Каково же мне? Неужели я была рождена на свет, чтобы стать причиной несчастья? Неужели удел женщин – приносить горе любимому, особенно если он талантлив и велик? Не зря же в Притчах мудрец учит юношу опасаться женщин и бегать от них, ибо многих мужей погубили они! Не зря Экклезиаст пишет, что горше смерти – женщина!

Радости любви, которые мы испытали вместе, были чересчур сладки, чтобы сожалеть о них, да и вряд ли удастся изгнать их из сердца. Куда бы я ни глянула, о чем бы ни помышляла – они всегда перед глазами моими и всегда в памяти у меня, пробуждая успокоившиеся было воспоминания и вновь раздувая костер былых чувств. Память о том, что пережили мы, не оставляет меня даже во сне. И во время святой мессы, когда, казалось, помыслы должны быть чище, а молитвы – идти из самых глубин сердца, в воображении моем снова возникают утехи, которым предавались мы, и я думаю больше о грехе моем, нежели о молитве к Господу. Воистину, мне следовало бы сокрушаться в грехах, которые совершила, но вместо этого только вздыхаю об утраченном счастье.

Юность и любовь, пережитые мною, только разжигают во мне желание и тем самым приносят мучения плоти. У меня нет твоей силы духа, и потому превозмочь искушение мне нелегко.

Люди зовут меня святой, но в сердце ко мне им не заглянуть, и потому они не знают о том, что святость моя лицемерна. Я кажусь им святой за целомудренную жизнь, однако истинное целомудрие кроется не в теле, а в душе человека.

Говорят, что я целомудренна. Это только потому, что не замечают, насколько я лицемерна. Люди принимают за добродетель чистоту телесную, тогда как добродетель – свойство не тела, а души. Бог, который читает в сердцах и познает чресла, который зрит и во тьме, он понимает все лучше, видит сокровенное.

Поэтому я, может, и заслуживаю похвалу у людей – но не у Бога, который испытывает сердца и видит сокрытое. Меня, лицемерку, считают религиозной; но ведь и в религии нашей лицемерия намного больше, нежели искренности, и потому наивысшую похвалу у людей получает тот, кто потакает их вкусам.

Богу ведь хорошо известно, что на протяжении всей своей жизни я искала угодить тебе больше, нежели Ему. Даже служение церкви и путь монахини избрала я не из любви к Богу, но из послушания тебе. И вот, взгляни, сколь несчастен мой удел – скорби, скитания и притеснения в этом веке безо всякой надежды на воздаяние в веке будущем».

Абеляр был потрясен и решил раз и навсегда прекратить переписку, не желая читать послания, больше похожие на излияния юной влюбленной девушки, чем умудренной жизнью аббатисы. Он пишет уже даже не проповеди – дает отповедь, словно дьявола из ее души изгоняет:

«Отвергните жалобы, которые чужды любящему сердцу. Несмотря на все ваши упреки, не скрою, что нахожусь я в такой опасности, что мне только и подобает, что заботиться о душе своей и делать для нее все, что смогу только. Если же вы любите меня, то не сочтете злыми слова мои. Воистину, если уж так вы хотите для меня Божьей милости, то, наоборот, подобает вам желать, чтобы освободиться мне от трудностей земной жизни (вы уж знаете, как досаждают они мне). Во всяком случае, вам известно, что лишивший меня жизни избавит меня от величайших страданий. Неизвестно, конечно, какое наказание положит мне Бог после смерти, но от какого наказания избавлюсь я по смерти – об этом спрашивать не приходится. Да и всякая, даже самая несчастная жизнь завершается счастливым концом, и кто желает добра ближнему, должен желать увидеть скорое завершение его скорбей. Не должно бояться разлуки с любимым ради его же блага, если любовь непритворна и любящий ищет добра любимому прежде, нежели себе. Любая мать, видя, как страдает от болезни ребенок ее, предпочтет скорее увидеть смерть ребенка, нежели долгие его страдания. И любой друг предпочтет скорее, чтобы друг его был в разлуке с ним, но счастлив, предпочтет разлуку со счастливым другом, нежели присутствие несчастного. Ибо страдания любимого становятся еще невыносимее, если ты не в силах облегчить их.

Говоря о нас с тобой, ты не можешь видеть меня в любом состоянии – хоть счастливого, хоть несчастного. Зачем же ты желаешь, чтобы я жил в скорбях, а не упокоился в смерти? Ищешь ли ты в этом своей корысти? Но если ты стремишься ради своего довольствия продлить мои муки, то ты скорее враг, нежели друг. Если же ты друг мне, то прошу – не жалуйся более.

Впрочем, я преклоняюсь перед тобой, читая строки, где ты говоришь, что не заслуживаешь никакой похвалы. Воистину, венец твой от этого только прибавляется!

Перестав гневаться на Бога и признав, что бедствия наши могут быть вызваны Божьей справедливостью, ты сможешь увидеть, что судьба, которую Бог положил нам, является скорее не справедливым приговором, но незаслуженной милостью, благодатью с небес. Возлюбленная моя! Взгляни, как в милости Своей Господь выудил нас из погибельного моря, в котором мы обретались; исторг из пасти Харибды, не глядя на то, что мы не желали спасения; спас с тонущего корабля, чтобы могли мы сказать вместе с псалмопевцем: «Я беден и нищ, но Господь печется о мне!» Вспоминай снова и снова, в каких бедах погрязли мы и от скольких избавил нас Господь, говори о судьбе нашей не иначе как с благодарностью! Историей о наших бедствиях ты сможешь утешить любого страдальца, который разуверился в благости Божьей! Пусть каждый знает, как благ Господь, который слышит молитвы детей своих и приходит им на выручку, даже когда они не желают этого. Взгляни на то, сколь велика оказалась Божья милость к нам, с каким состраданием вершил Господь свой суд над нашими грехами, сколь мудро обратил он во благо то, что является злом по природе своей. Милостиво Он спас нас от греха, в котором жили мы, и, нанеся рану всего лишь одному члену моего тела (рану, вполне заслуженную), Он смог исцелить две души – твою и мою. Сравни опасности, которым подвергали мы себя, живя в грехах, и путь, каким пришла к нам Божья помощь. Сравни болезнь и лекарство. Сравни то, что заслужили мы, и жалость, с которой Бог отнесся к нам.

Тебе известны все глубины распутства, в которые моя необузданная похоть завлекла наши тела, презрев все людские и Господни заповеди, не почитая даже недели страстей Господа нашего, и даже святые таинства не могли удержать нас от мерзостей, каким мы предавались. Даже когда ты не желала быть со мною, пыталась отвратить меня и охладить мой пыл, я угрозами и побоями принуждал тебя к соитию – ведь женщина создана слабее мужчины по природе своей. Огонь похоти, сжигавший все внутри меня, был настолько силен, что я стал почитать превыше себя самого и даже Бога мои греховные удовольствия, одно упоминание которых приводит в смущение добропорядочного человека. Посему я и сейчас не могу представить, чтобы мог быть иной выход, кроме как запретить мне вовсе любую возможность плотского сношения. Потому хоть дядя твой и предал меня, но с Божьей стороны было целиком правильно и даже милосердно изувечить всего лишь одну часть моего тела – ту, где обитала похоть и которая служила источником моих греховных желаний, – и дать мне тем самым жить ради иных благ. Тем самым одна часть моего тела совершенно справедливо поплатилась за все прегрешения, совершавшиеся ради ее насыщения, а сам я смог освободиться от искушения, которое довлело над разумом моим и плотью. Потому я мог теперь приходить к священным алтарям, будучи уверенным, что никакое плотское искушение не сможет более совратить меня. Разве не милостиво это – причинить боль всего лишь одной части тела, утратив которую я мог снова печься о спасении души моей, и более того – утрата которой никак не препятствовала мне в моих трудах. Да и к прочим делам служения Бог подготовил меня, освободив навеки от плотских искушений.

Поэтому, когда Божья благодать лишила меня (вернее сказать, освободила меня) от частей, именуемых обычно «срамными частями» за частое злоупотребление ими и не имеющих подобающего им приличного названия, что еще оставалось ей сделать, чтобы омыть меня от всякой скверны и содержать в совершенной чистоте? Многие мудрецы стремились к подобной чистоте так ревностно, что готовы были оскопить себя, чтобы не отягощаться постыдным желанием. Сам апостол Павел трижды просил Господа, чтобы Он удалил от него жало в плоти, но Бог не соизволил ответить на его молитвы. Ориген, великий христианский философ, являет нам пример того, как должно желать такой непорочности, ибо он сам оскопил себя ради победы над плотским огнем, бушевавшим внутри него. Он будто истолковал буквально слова Господа, что блаженны скопцы, оскопившие себя ради Царствия Небесного, и что следует отторгнуть от себя ту часть тела, которая тебя искушает.

Прошу тебя, сестра моя, не смущайся и не гневайся, не хули Отца нашего, который в заботе своей воспитывает нас, ибо написано: «Кого любит Господь, того наказывает».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Поделиться ссылкой на выделенное