Елена Арсеньева.

Правда во имя лжи

(страница 5 из 29)

скачать книгу бесплатно

Струмилин смотрел на ухо с покосившейся сережкой: камушек зеленый, прозрачный, просвечивал на солнце, и ушко тоже словно бы просвечивало, такое оно розовое и маленькое…

Валера сильно выдохнул сквозь зубы, и до Струмилина внезапно дошло, на кого он так загляделся.

– Сонька! – подтверждая догадку, зло прохрипел Валера. – Какого черта?..

Она обернулась.

– То есть?! Я что, не имею права прийти на могилу собственного мужа в годовщину его смерти? Это вас я должна спрашивать, какого черта вы устроили здесь весь этот бардак? Другого места не нашлось?

– Бардак? – Валеру они называли между собой Электровеником – он заводился даже не с пол-оборота, а всего лишь с четверти. – Конечно, тебе лучше знать, шлюха!

– Эй, эй… – предостерегающе сказал Струмилин, однако Валера так дернул худым плечом, что стало ясно: его уже не остановить.

Пирог озабоченно покачал головой: он тоже понимал, что могила друга – не лучшее место для выяснения отношений с его распутной женой, однако Валера всегда был ближе их всех к Косте, у него на глазах прошли два этих последних года – самые несчастные, по его уверениям! – именно ему Костя показал те роковые фотографии, и Веник с этих пор считал себя как бы душеприказчиком товарища.

Ох, не очень здорово выполнял он свои обязанности! Костя ясно дал понять, что не хочет, чтобы тревожили его жену, однако, по всему видно, чуть ли не весь Северолуцк знал, кто загнал в гроб Аверьянова. Знал не без помощи неутешного друга Валеры…

Можно себе представить, что он сейчас наговорит! Электровеник всегда на диво несдержан в речах, расхожее выражение: «Словом убить можно» – для него лишено какого бы то ни было смысла. Да Костя перевернется в гробу, это точно!

Неужели Валера забыл, о чем рассказывал только что? Когда Костя – пьяный, сбитый с ног, потерявшийся от свалившегося на него позора – пришел к нему и принес эти жуткие фотографии, он показал их только Валере – и никому другому. И, отравившись, не разложил снимки веером рядом с собой, чтобы всем и каждому стала ясна причина его самоубийства! И в записке не написал, вроде того героя Вересаева: «Загубила ты мою жизнь, проклятая баба!» Вообще не оставил он никаких записок. И если это в самом деле самоубийство, Костя хотел, чтобы оно выглядело как несчастный случай.

Валера получил те фотографии по почте спустя несколько дней после похорон. Вернее, обнаружил в своем почтовом ящике, где они, наверное, пролежали несколько дней: поскольку никаких газет Валера уже много лет не выписывал, ящика практически не открывал и заглянул туда просто случайно.

Струмилин лично считал, что сам Костя и сунул туда фотографии, еще когда уходил от дружка. Нарочно. Не хотел, чтобы их нашли у него дома. Хотя с другой стороны, он мог их просто уничтожить…

Валера сначала нашел в себе силы промолчать о позоре друга, но постепенно сболтнул одному, другому, и вот уже поплыли, как круги по воде, темные слухи о том, что Костя просто-напросто не перенес многочисленных измен жены.

Соня Аверьянова гуляла направо и налево; даже когда Костя умирал, она валялась в постели с каким-то случайным знакомым, он-то и подтвердил ее алиби…

«Да уж, наверное, и впрямь липнут к ней мужики, проходу не дают!» – подумал Струмилин, глядя на эти яркие губы, и удивительные глаза, и золотистую челку до бровей, – но тут же одернул себя: в этой мысли явный оттенок предательства, потому что она как бы оправдывала Соню, которая просто-напросто не могла устоять перед многочисленными домогательствами похотливых самцов. А правда в том, что Костина жена не в меру слаба на передок и сама тащила на себя первого встречного-поперечного, как одеяло в стужу.

И все же не здесь, не сейчас надо ее обличать и побивать каменьями. Не здесь и не сейчас!

Все эти мысли промелькнули в голове мгновенно: Электровеник не успел еще выплеснуть из своей пышущей негодованием груди весь запас ругательств, адресованных Соне, как Струмилин поднялся и загородил от него молодую женщину. За ее спиной показал онемевшему Валере и не менее онемевшему Пирогу кулак, а сам сказал – вполне спокойно и, надо надеяться, равнодушно:

– Добрый день. Извините, мы просто не ожидали столкнуться с вами здесь, иначе помянули бы Костю в другом месте. Это, конечно, бесцеремонно с нашей стороны, однако вы нас тоже поймите. Я по некоторым причинам не смог быть ни на похоронах, ни на других поминках, а мы ведь все друзья детства.

«Господи, какие глаза! – мысленно вскричал он. – Надо же – ищешь, ищешь всю жизнь кого-то… этакую вот красоту, и вдруг встречаешь – чтобы узнать: она свела в могилу твоего старинного друга».

– Это вы мне звонили? – вдруг спросила Соня, чуть нахмурясь и отводя с лица тонкие непослушные пряди, которыми как хотел забавлялся ветер. – Ну, говорите, что там у вас.

Струмилин вскинул брови.

– Не понял, – сказал осторожно.

Соня уставилась на него. Ноздри ее раздулись, и стало ясно, что она с трудом сдерживает ярость.

– Ну да, – выдохнула низким, злым голосом. – Конечно! Дура я была, что поверила! Сказать, рассказать! Конечно! Их-то голоса, психа Валерки и этой дубины Пирога, – она мотнула головой в сторону, словно названные не торчали за спиной Струмилина, а прятались, к примеру, за могильным памятником, – я наизусть знаю, вот они и заставили тебя позвонить, да? Идиотка! Надо было сразу догадаться! Все дела забросила, примчалась, как последняя балда, а тут… Вы меня сюда нарочно заманили, чтобы… что? Что вам надо? Расправиться со мной решили? За честь друга отомстить?

Она резко оглянулась. Струмилин невольно повернул голову вслед и увидел темный силуэт, склонившийся над недалекой могилкой.

– Ага! – с торжеством воскликнула Соня. – Ничего у вас не выйдет, ребятки! Вы-то на что надеялись? Что здесь в это время, да в будний день, благостная пустыня? А фигушки! Ходят, ходят люди к покойничкам, не все ж такие бесчувственные твари, как Сонька Аверьянова, которая к родному мужу на могилку год не заглядывала, а пришла только потому, что ей какой-то умный посулил… – У нее перехватило горло.

«Год не заглядывала, – мысленно повторил Струмилин. – Значит, правду говорил Валера, будто это он сам и оградку покрасил, и цветов посадил, и вообще в порядке все содержит. Не очень большой, правда, порядок, ведь начали мы с того, что пропололи могилку, выдрали кучу сорняков, но все же… А она, сучка, признается в открытую, что не ходит к Косте, ни стыда у нее, ни совести!»

– Ах ты, тва-арь, – каким-то незнакомым, размягченным, почти ласковым голосом вдруг пропел Валера, выплывая из-за спины Струмилина. – Ах ты, шлюха блядская! Кто тебе звонил? Что врешь? Небось сама свиданку очередному хахалю назначила – чтоб Котьку еще похлеще достать, даже мертвого? Ну, хватит с меня! Хватит! Жалел тебя в память друга – а теперь все! Все! Давно пора сказать тебе, кто ты есть. Сказать – и показать!

Валера сунул руку за пазуху, выхватил что-то из внутреннего кармана легкой светлой куртки и швырнул на стол.

– Ты меня жалел?! – успела выкрикнуть с глумливыми интонациями Соня – видимо, еще по инерции свары. – Да от твоей жалости я скоро в петлю…

И тут она осеклась, вперившись взглядом в яркие картинки, веером разлетевшиеся по столу.

Фотографии… Одна спорхнула со стола в траву, к ногам Струмилина, и он поднял плотный глянцевитый прямоугольничек. Всмотрелся – и свободная рука сама по себе, автоматически, прижалась к сердцу.

Да… Если бы у него была жена и он увидел ее вот такой


Первое, что бросалось в глаза, – голый поджарый мужской живот. Живот черный – как и ноги, согнутые в коленях. Черным все это было потому, что принадлежало негру могучего сложения, попавшему в кадр только до середины груди. На бедре у него кривой, небрежный какой-то шрам, отчетливо видный на лоснящейся коже. Между колен негра лежала белая женщина и ласкала губами огромный негритянский орган. Волосы ее были откинуты назад и золотистой пряжей покрывали ковер попугайной красно-зеленой расцветки. И негр, и лицо женщины сняты чуть не в фокусе – ну в самом деле, не позировали же любовники, а трудились самозабвенно! – однако не могло остаться никакого сомнения: на снимке Соня Аверьянова. Вот эта самая, стоявшая сейчас перед Струмилиным с выражением такого ужаса на лице, словно перед ней воистину разверзлись бездны преисподние.

«А ведь она и правда не знала, из-за чего Костя…» – промелькнуло в голове.

У Сони в руках тоже была фотография. Она взглянула на Струмилина с беспомощным выражением и почему-то протянула ему этот снимок. А он машинально отдал ей свой. Так бывает, когда люди рассматривают фотографии – снятые на пикнике, или на свадьбе, к примеру, или какие-то экзотические красоты, запечатленные во время поездки за рубеж, – и обмениваются ими. Обменялись и Струмилин с Соней, так что она теперь могла полюбоваться собой в компании с негром, а он – лицезреть ее, скачущей верхом на том же черномазом и на том же ковре. Присутствовал на снимке и третий – на сей раз белый мужчина: в мушкетерских ботфортах до колен, но без штанов. Видны были его волосатые ляжки и напряженное естество. Судя по позе, он пристраивался к Сониному рту. В руке его плетка, однако ни у кого и мысли не могло бы возникнуть, будто Соня здесь к чему-то принуждаема силой. Голова ее была самозабвенно закинута, груди стоят торчком, волосы струятся по спине. Плетка, определенно, была всего лишь средством для получения пущего удовольствия.

– Господи… – хрипло выдохнул Пирог, тоже вперившийся взглядом в какой-то снимок, и этот шепот разрушил странное оцепенение, овладевшее всеми.

Соня выронила фотографию и прижала руки к лицу. Потом странно, тоненько вскрикнула и пошла куда-то, не разбирая дороги. Мужчины – каждый держал в руках фото – смотрели, как она мечется внутри оградки, натыкаясь грудью на памятник, на прутья… Потом, споткнувшись, она упала на колени прямо на могильную плиту и, вскрикнув от боли, открыла лицо.

Прямо напротив ее глаз оказался Костин портрет: черно-белый эмалевый овал. Русые, сильно поредевшие волосы, равнодушные глаза под набрякшими веками. «А я его таким не помню, – со странным раскаянием подумал Струмилин. – Сколько мы не виделись? Два года? Да, два года. Поэтому я и Соню не знал. Да уж, такую-то – век бы не знать!»

И тени не осталось от мгновенной вспышки восторга, охватившего его при первом взгляде на эту женщину. Струмилин не был ханжой, вот уж нет, никогда не был, он понимал, что в жизни всякое может случиться, от измены – как от сумы и от тюрьмы! – не стоит зарекаться, нормальный, сильный мужик должен быть готов прощать, если уж пустил женщину в сердце. Ведь женщина – это что? Игрушка, служанка мужчины, но в то же время – змея, которую он обречен отогреть на своей груди.

Однако в теории все легко и просто, а видеть это белое тело, сплетенное с черным… И у них, у негров, омерзительные розовые ладони и пятки! Вообще-то от интернационализма в нашей стране не убережешься, интернационализм – дело хорошее, но только морально, а вот физически, вернее, физиологически… А она, значит, смогла. Ну и… ну и все! И нечего из-за нее переживать!

Струмилин перевел дыхание и почти безучастно смотрел, как Соня встала с плиты, всхлипывая, вывалилась за калитку, чудом не зацепившись за острия оградки своим развевающимся жакетиком, и побрела прочь, натыкаясь на все заборы. Она тащилась еле-еле, и чем дальше удалялась, тем больше становилась похожей на подбитую черно-серую птицу.

Наконец она свернула на тропинку, ведущую к большой дороге, и скрылась из глаз.

Сразу стало легче. Струмилин собрал с травы и со стола фотографии, стараясь складывать их картинками внутрь, чтобы ничего больше не видеть, но то и дело бросались в глаза сплетенные разноцветные руки и ноги, это лицо, эти волосы… Однако теперь он был спокоен как лед. И голос его казался ледяным, когда Струмилин произнес:

– Ты совершенно прав, Валера. Эта баба просто недостойна жить.

* * *

– Выходим и не рыпаемся, – сладким голосом сказал Рыжий, подавая руку. Он стоял у открытой дверцы, а внутри машины каждое Лидино движение страховал пистолетом Серый. Она их так и называла про себя, этих разбойничков: по преобладанию оттенков. Надо же их было как-то обозначить, в конце концов!

– Сонечка, ни звука! – вкрадчиво предупредил Рыжий, помогая ей выйти. – Ради твоей же пользы прошу. – Он сделал резкое движение, и из длинного рукава джинсовой рубахи в ладонь скользнуло узкое длинное лезвие ножа. – Если до смерти не убью, то порежу крепко, не посмотрю на твою красоту. У нас ведь сегодня – последний шанс, если ты в курсе дела.

– Нет, – честно призналась Лида, на деревянных ногах тащась рядом с Рыжим, накрепко вцепившимся в нее. – Я не в курсе никакого дела. Я не знаю ни о каком тайнике!

– Тихо! – наступая на пятки, зашипел сзади Серый. – Только пикни – и ты труп.

Все это настолько напоминало дешевку из какого-то американского или отечественного боевика, что у Лиды невольно заплелись ноги. И горло пересохло, да так, что не выдавить ни звука. Словно неживая, словно во сне, потащилась под ручку с Рыжим к подъезду, надеясь, что попадется навстречу им какой-нибудь сосед Евгения… ему это шествие покажется подозрительным, и он поднимет тревогу. Хотя, если Соня ни от кого не скрывает своих отношений с этим азером, а может, молдаваном, почему ее явление в его доме должно у кого-то вызвать подозрения? Правда, она пришла не одна, а в компании двух мужиков, и произошло это непосредственно после отъезда любовника, – ну, опять же таки, и что? В лучшем случае гипотетический сосед подумает: «Ох и блядешка эта Сонька, не успел мужик свалить, а она уже групповуху затевает!» А что еще он должен подумать, этот выдуманный человек? Дотумкаться, что Соня ведет братков брать хазу, или как это называется? Нет, Лида что-то слишком много хочет от какого-то среднестатистического соседа. Разве можно полагаться на то, что фотографиями этих двух ребяток, Рыжего и Серого, пестрят стенды с надписью «Их разыскивает милиция»? Едва ли… А потому столь жадно ожидаемый сосед скорее всего пройдет мимо странной троицы, ухмыляясь про себя, лелея в своем разнузданном воображении самые грязные картины и чувствуя разве что некоторое неудобство в штанах, но отнюдь не отягощаясь мрачными предчувствиями.

Похоже, угрюмо подумала Лида, в сестрицы ей досталась порядочная оторва. Мало что послала сестру в объятия к какому-то сексуальному маньяку, мало что втравила ее в попытку ограбления, так еще известна своей репутацией встречному и поперечному! Нет ничего странного, что ее муж покончил с собой. Лида даже удивилась бы, если бы этого не произошло!

Между тем площадка первого этажа оказалась пуста. И никакой сосед, а также соседка не помешали Лидиным спутникам нажать на кнопочку лифта (он открылся тотчас, словно тоже участвовал в деле и терпеливо поджидал грабителей), войти в него, предварительно втолкнув жертву, и отправиться на четвертый этаж.

Лиду тотчас задвинули в угол, Серый устроился у двери, а Рыжий стал рядом с девушкой, расставив руки, словно она могла внезапно выскользнуть и убежать. Если бы он попробовал выскочить на ходу из закрытого лифта, живо понял бы, что у Лиды даже мысли такой не могло возникнуть. А может быть, ему просто нравилось стоять так, наваливаясь на Лиду при каждом содрогании лифта и касаясь согнутой коленкой ее трясущихся от страха ног. Глаза его скользили от ее испуганных глаз к декольте, и улыбочка была при этом такая, что у Лиды похолодела спина. Похоже, он думал, что ей нравятся такие вот откровенные касания и похотливые взгляды, а она находила все это отвратительным! Эти мужские штучки, вернее, штучки безмозглых самцов, они рассчитаны только на таких же примитивных самок, какой, судя по всему, оказалась ее сестрица! А у Лиды с души воротит, ее в любую минуту может вывернуть на этого Рыжего, от которого крепко разит потом! Она не находит никакого удовольствия в близости с мужчиной, даже если это – просто стояние рядом в тесном лифте. Она совсем не такая, как ее сестра!

И вдруг к ее оцепенелому от испуга сознанию пробилась спасительная мысль, от которой Лиде мгновенно стало лучше. Да ведь в том-то и дело, что она – не такая, как сестра! Она вообще не своя сестра! Не Соня! Так какого же черта она молчит и тащится, словно овца на заклание?!

– Вы что, думаете… – начала Лида, с трудом заставив повиноваться пересохшее горло, но закончить не удалось: лифт остановился, и Рыжий снова угрожающе махнул рукавом, как та Василиса Прекрасная на царской пирушке. Никаких лебедей и озер из рукава, разумеется, не явилось – высунулся тот же нож, и Лида благоразумно решила оставить срывание всех и всяческих масок на потом.

Площадка четвертого этажа тоже пустовала, и никто не помешал Серому оглядеться, подойти к серой двери сейфового типа и вставить в прорезь ту металлическую пластиночку, которую отняли у Лиды.

При взгляде на дверь она ощутила странное чувство, будто уже видела ее раньше. Может, пресловутое дежа-вю? Или не менее пресловутый обмен информацией между близнецами – помимо их воли, бессознательный? Но тут же в памяти всплыла еще одна такая же дверь – не с номером четырнадцать, как здесь, а с номером девятнадцать. Ну конечно! Теперь понятно, откуда у Соньки денежки на такое дороженное сооружение! Любовничек расстарался! Наверное, одновременно обезопасил и себя, и подругу.

Отчего-то это открытие еще больше взбесило Лиду, хотя куда уж, казалось бы, больше?! И она снова начала, трясясь уже не столько от страха, сколько от злости:

– Да вы что думаете, я кто? Я…

Рыжий вроде бы и не размахивался, и лицо его при этом не выражало особенной ярости, и ударил он не очень-то сильно, однако в следующий миг Лиде почудилось, что все ее внутренности обожгло огнем. Она даже обеспамятела от боли на какую-то секунду, потом ее пронзила мысль: «Он ударил меня ножом! Он меня зарезал!»

Ноги подкосились, но Рыжий крепко подхватил ее под локоток и выволок из лифта. Тотчас ее втолкнули куда-то, где царил полумрак, прохлада и пахло псиной, и Лида почувствовала, что боль постепенно вытекает из нутра, а в голову возвращаются мысли. Она разжала обхватившие живот руки и с облегчением обнаружила, что они не окровавлены. Значит, ее просто ударили кулаком, а не ножом. Слезы навернулись от счастья, и она с новой силой принялась открывать глаза своим супостатам:

– Я не Соня! Вы ошибаетесь, я не Соня, а Лида!

Что характерно, ее как бы и не слышали. Серый деловито нашарил на стенке выключатель и зажег свет, выставив на обозрение тесную прихожую, вдобавок завешанную всяческими плащами и куртками, заставленную разнообразной, почему-то сплошь грязной мужской обувью. Серый двинулся вперед, расшвыривая, будто футболист, назойливо лезшие под ноги башмаки. А Лида вдруг вспомнила, как родители (разумеется, приемные!), бывшие заядлыми грибниками, когда-то, еще в розовой Лидиной юности, заманили ее с собой в одну из поездок. Встали ни свет ни заря, потом пилили на электричке куда-то черту на рога, потом еще пешком тащились столько, что у Лиды начали подкашиваться ноги, и вот наконец мама Аня с молитвенным, восторженным выражением обвела взором лесную опушку, воскликнув: «Вот оно, наше место! По-моему, здесь сосредоточена суть всех грибов мира, такая прагрибница, праматерь грибов!» Она любила иногда произносить высокопарные выражения, от чего у Лиды, вообще не выносившей никакой вычурности, становилось кисло во рту. Откровенно косоротясь, она окинула взглядом полянку. Да уж… Похоже, грибы здесь нарочно высаживали, как цветочную рассаду на клумбу. Шагу не ступить, честное слово, кругом сплошь темно-коричневые и темно-рыжие шляпки! Мама Аня еще обводила «прагрибницу» умиленно-хищным взором, а папа Дима уже встал в идиотскую позу классического грибоискателя – ноги на ширине плеч, плечи согнуты, в правой руке зажат кухонный ножик с обломанной рукояткой, на локте левой висят две корзинки, дно коих устлано мягкими лопуховыми листьями, – и сделал первый шаг к счастью. И тут вдруг на Лидочку что-то нашло: она стала бегать по опушке, расшвыривая ногами эти мокрые шляпки, слыша влажное, чуть уловимое хрупанье толстых грибных ножек и давясь запахом особой, подземной, почти могильной сырости, какая всегда сопровождает грибы. Родители и ахнуть не успели, как половина «прагрибницы» оказалась вытоптана! К счастью, второй половины с лихвой хватило, чтобы наполнить все шесть литвиновских корзин, так что Лидочку не особенно и бранили, посчитав такое ее поведение особенностями переходного возраста, в каком она тогда пребывала.

Черт его знает, почему сейчас вспомнилась эта чушь. Тоже мне, ассоциативное мышление!

– Тихо ты! – зашипел Рыжий, толкая футболиста Серого в спину. – Не шуми! Набегут еще соседи. И обувь сними, а то здесь потолки картонные. И ты, подруга, разувайся, колотишь своими копытами, как лошадь.

Лида умела понимать уроки жизни с полуслова: Рыжий только бровью повел угрожающе, а Сонькины красные босоножки уже свалились с Лидиных ног. Мгновение чисто физического облегчения от того, что она, наконец, без этих подставок, – и тотчас дикое, неодолимое ощущение брезгливости стиснуло горло: пол грязнющий, весь в песке и пыли, по нему в болотных сапогах ходить надо, а не босиком! Но Лида не посмела ослушаться, когда Рыжий тычками погнал ее в комнату – в отличие от прихожей, большую и просторную, но тоже захламленную и омерзительно грязную. Окна серые, не мытые, может быть, с самой постройки дома – это особенно видно на просвет, потому что в них искоса заглядывают лучи заходящего солнца. На отличной мебели – отнюдь не итальянский дороженный ширпотреб, а настоящий дубовый гарнитур начала века, русский модерн! – толстый слой пыли. Фарфоровые безделушки на комоде тоже пыльные, грязные. Кое-где видны следы пальцев – наверное, их все же не просто так купили и забыли, а переставляют иногда с места на место, скажем, для того, чтобы освободить на комоде пространство для большого подарочного набора мужского парфюма «Louis XIV». Такой Лида видела только в телерекламе, цена – фантастическая. Да, похоже, Сонькин кавалер в жизни не бедствует и, хоть грязнуля редкостный, собрал у себя много не просто дорогих, редких, а совершенно уникальных вещей.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное