Екатерина Костикова.

Лапник на правую сторону

(страница 2 из 21)

скачать книгу бесплатно

 //-- * * * --// 
   Медсестра Богданова как раз выходила из дому, когда в трехстах километрах от Москвы, в городе Заложное Калужской области, Вольский пришел в себя. Он открыл глаза и увидел, как высоко под потолком завивается спиралью пластиковый плафон – некогда белый, а теперь пожелтевший и засиженный мухами. Чуть справа улетали вверх пузыри в перевернутом вверх ногами флаконе с чем-то ядовито-желтым. От флакона тянулась тонкая виниловая трубка, но куда утекает по ней желтое, Вольский не видел – попытка повернуть голову отозвалась во всем теле болью, окружающий мир завертелся волчком, и Вольский полетел в тартарары. Его засасывало в серую хмарь, где нет никакого Вольского, никаких плафонов на потрескавшемся потолке, никаких флаконов с желтым, а есть только сумерки, и в этих сумерках, как в грозовом облаке, притаилась непонятная жуть, от которой тоскливо сжимается в животе. Вольский попытался краем сознания уцепиться за что-нибудь, но зацепиться было не за что, и он соскользнул вниз, в сумерки.
   Вынырнул он очень нескоро.
   Теперь Вольский знал, что нужно быть осторожным. Тихонько, совсем чуть-чуть, пошевелил левой рукой, скосил глаза в сторону. Голова снова закружилась, зато он увидел, куда утекает желтое из флакона. Трубка, оканчивающаяся хищно сверкающей иглой, уходила ему в вену. Сразу же за этим откровением последовала жестокая расплата: мир завертелся пуще прежнего, и Вольский чуть было снова не соскользнул в водоворот серого, пахнущего карболкой тумана.
   Когда мир остановился, вместо спирали плафона он увидел над собой бесформенное, будто из сырого теста слепленное лицо с угольно-черными глазами. Один глаз внимательно смотрел на Вольского, другой медленно закатывался в сторону, будто солнце за горизонт. Глаза мигнули, рот открылся, и оттуда неожиданно громко закричало:
   – Тетя Поля, тетя Поля! Иди сюда, тетя Поля!
   Появилось другое лицо – розовое, сдобное, улыбающееся. Судя по всему, это была тетя Поля, которую призывало шумное косоглазое существо.
   – Где я? – спросил Вольский.
   Собственный голос показался слишком громким, он мощным гулом отдавался в голове, но почему-то Вольский не был уверен, что тетя Поля его услышит.
   Она услышала и ответила:
   – Вы в больнице.
   «Все ясно, – подумал Вольский. – Я в больнице. Какого хрена?»
   Действительно, что это его в больницу занесло? Он никогда не болел. Во всяком случае, с тех пор, как вышел из детсадовского возраста. Тогда болел, да. Часто. Вольский вспомнил, как он, маленький, лежал с ветрянкой, весь обмазанный зеленкой. У него был, наверное, сильный жар, потому что очень болела голова и все время хотелось пить. И еще очень хотелось, чтобы пришла мама, положила на лоб холодную ладонь, поцеловала. Но мама не приходила. Боялась тоже подхватить ветрянку.
   Вольский вообще своих знаменитых родителей-артистов видел редко.
До полутора лет его воспитанием занимался в основном дедушка – тоже артист, но не такой занятой, как папа с мамой. Потом ребенка отдали в ясли на пятидневку. Всю неделю Вольский, в застиранной фланелевой рубашке и вечно сползающих колготках, дрался с другими детьми за разломанный красный грузовик, ел жидкие щи, тосковал по вечерам. Засыпая на казенной подушке, он представлял, как однажды папа с мамой – красивые и веселые, словно принц и принцесса из сказки, – прилетят за ним на ковре-самолете, и все дети от зависти позеленеют, когда он махнет им рукой на прощанье. Но мама и папа не прилетали. Вместо них по пятницам за Вольским приходила домработница тетя Галя или дед. Мама пришла лишь однажды. Нарядная, душистая. Вольский в это время сидел за столом вместе с другими детьми и пытался выловить из супа кусок синюшной колбасы. Увидев эту жуткую картину, впечатлительная мама была потрясена до глубины души и заявила: «Больше никогда!». Действительно, она больше никогда не приходила в садик за Вольским…
   В пятницу вечером у Вольского начиналась совершенно другая жизнь. Дома его переодевали в нарядный костюмчик, детсадовские тряпки тут же дезинфицировали и прятали в специальную коробку до понедельника. Его умывали, причесывали, кормили разносолами, которые в изобилии готовила тетя Галя, давали кубики, книжки с картинками и самосвал, за который ни с кем драться было не нужно. Вольского укладывали спать в собственную постельку, накрывали одеялом с вышитыми котятами (по котенку в каждом углу, и еще один – в середине). Мама заходила пожелать своему мальчику спокойной ночи. Потом родители уходили «весело проводить вечер» – в ЦДЛ, в Дом кино, в театр… В субботу они тоже проводили время. А иногда – и в воскресенье. И Вольский их совсем не видел. Но часто в доме бывали гости, и можно было тихонько сидеть рядом с родителями почти целый вечер. Иногда ему даже разрешали залезть на табуретку и рассказать стишок про мишку или октябрят. Родители улыбались, мама ласково трепала по щеке, и это были самые счастливые моменты в жизни Вольского. Правда, случались они довольно редко.
   Родители очень любили Вольского, когда он был чистенький, не шумел и читал стишки, веселя гостей. Когда Вольский лежал в постели с соплями до пупа или с обвязанным ангинозным горлом, глухо кашляя и плача по ночам, родители его любили не очень. Это оскорбляло их чувство прекрасного. К тому же, от больного ребенка можно заразиться и сорвать съемки. Да и хлопот с ним полно. Так что когда маленький Вольский болел, его кормила бульоном и меняла ему компрессы тетя Галя.
   Но с тех пор Вольский никогда не болел. У него на это просто времени не было. Он много работал и болеть ему было некогда.
   Вспомнив про детские болезни, Вольский остро ощутил свое сиротство. Голова болела, хотелось, чтобы кто-нибудь положил на лоб прохладную ладонь, пожалел, взъерошил волосы, сказал, что все будет хорошо. Но пожалеть Вольского, как водится, было некому. От этого в животе снова сжалось, и на глаза навернулись злые мальчишеские слезы, которых никто не должен видеть, а кто увидит – получит, по шее получит, потому что Вольский никогда не плачет. С тех пор, как вышел из детсадовского возраста…
   Итак, его зовут Аркадий Сергеевич Вольский. Ему тридцать шесть лет, он – владелец крупной инвестиционной компании, скупает полудохлые предприятия, ставит на ноги, продает втридорога и получает от этого помимо прибыли колоссальное удовольствие. Живет один, работает по двадцать часов в сутки. И никогда не болеет. Болеть ему некогда, он для этого слишком занят. Все ясно.
   Все было ясно, кроме того, почему он оказался в больнице.
   Впрочем, все скоро разъяснилось. Когда Вольский в очередной раз проснулся, тетя Поля, которую на самом деле звали Полина Степановна, рассказала про аварию.
   Просто повезло, что местный житель Иван Сергеевич Селиванов, рано утром проезжавший на велосипеде неподалеку от города, увидел искореженную машину. Селиванов не растерялся и, добравшись до первого же телефона-автомата, вызвал милицию и скорую. Подоспевший фельдшер доставил Вольского в больницу города Заложное, где ему и была оказана неотложная медицинская помощь. В четвертой палате этой самой больницы Вольский сейчас находится. У него сотрясение мозга, ушибы, порезы и перелом руки. Сломанная рука болталась на растяжке – толстая, белая, похожая на шлагбаум, только без полосок.
   Чуть скосив глаза, Вольский обнаружил на прикроватной колченогой тумбочке поильничек и попросил пить. Сдобная Полина Степановна Аркадия попоила, после чего он немедленно снова провалился – на сей раз в глубокий сон без каких бы то ни было сновидений.
   Проснулся Вольский, когда за окном было темно. Так. Он в больнице. После аварии. Это ему сказала медсестра тетя Поля. Вольский попытался сосредоточиться. Какая авария? Он помнил все урывками. Темная дорога, туман, чьи-то холодные пальцы на запястьях… Перекрученные ремни безопасности… Крошево лобового стекла… Топот маленьких ног в темноте… Было это на самом деле или нет? Вольский не знал. Сон и явь в голове основательно перепутались. Совершенно точно, что он куда-то ехал. Он ехал… Да, точно, ехал в Москву, ему надо было на работу. Он никогда не болеет, потому что много работает. Утром он должен был подписывать договор с англичанами. А вместо этого лежит в больнице. Прекрасно.
   Следовало немедленно позвонить на работу. Они там все, наверное, уже с ума сходят. Вольский очень живо представил, как все сходят с ума: охрана, заместители, шофер Федор Иванович, который всегда ворчит, если Вольский куда-нибудь едет один… Перед англичанами извинились, конечно, да и черт с ними, с англичанами – в конце концов, этот договор им нужен гораздо больше, чем Вольскому, подождут, не графья… С чем действительно плохо – так это с мурманскими верфями, которые Вольский собирался прикупить. Там самому надо разгребаться, надо лететь туда, а он в больнице, черт побери.
   Нужно звонить на работу, успокаивать всех, чтобы с ума не сходили, и разруливать как-то с Мурманском. Нужен телефон.
   Вольский скосил глаза и посмотрел на тумбочку. Там стояли какие-то склянки с лекарствами, белый эмалированный поильничек, валялись клочья ваты. Никакого телефона, конечно, не было.
 //-- * * * --// 
   Доехав до Маяковской (сорок пять минут на метро, сущие пустяки), Соня Богданова посмотрела афишу зала Чайковского (предлагалось народное гулянье в трех актах, постановка Понькина, дирижер Конькин) и пошла вдоль сверкающих витрин, крикливых вывесок и целующихся парочек вниз по Тверской. С неба сыпалась гаденькая снежная крупка, оседала кашей на мостовой, но Соне такая погода нравилась. Она любила бродить по холодному неуютному городу, а потом отогреваться где-нибудь горячим чаем с булкой, потому как после снежной крупки и осеннего ветра нет ничего вкуснее чая с булкой, факт.
   Медсестра Богданова шла медленно, и мысли ее текли спокойно. Все хорошо. Мама гостит у сестры в Атланте, пробудет там минимум до Рождества, и это очень кстати. Маму Соня очень любила, но с ней вместе было нелегко. Зарплата через неделю, что тоже неплохо.
   Пешая прогулка способствует оздоровлению и сжиганию лишних калорий. Чудненько, чего еще желать.
   На Пушкинской она зашла в кафешку, полюбовалась пирожными в витрине, заказала чай с мятой и уставилась в окно. За соседним столиком две очень молоденькие девицы карамельного вида обсуждали личную жизнь. Соня тоже с удовольствием рассказала бы кому-нибудь, как Пашка ходит за ней хвостом, а Толик по этому поводу ревнует и устраивает истерики. Однако у нее не было ни Пашки, ни Толика, ни личной жизни как таковой. Да что там, у Сони Богдановой не было даже белозубой подружки в пушистом свитере, которой можно пожаловаться на отсутствие личной жизни.
   «Ну что ж, каждому свое», – подумала Соня. В конце концов, личная жизнь – вовсе не самое главное. Можно прекрасно обойтись и без Пашки, и без Толика, и без Антона. Без Антона, про которого категорически нельзя думать никогда. Чтобы вредные и опасные мысли в голову не лезли, следует сосредоточиться на горячем чае. Или на слякоти за окном. Или заранее обдумать, какой роман любимой Кристи прикупить в книжном. Про это про все думать можно. Про Антона – нет. Можно и нужно думать о мудрой мисс Марпл, которая никогда не была замужем и счастливо дожила до глубокой старости. Но ни в коем случае нельзя вспоминать, что мисс Марпл – вымышленный персонаж. Счастливая одинокая женщина, не знавшая любви, может быть только вымышленным персонажем. Ну и пусть! Лучше жить ненастоящей жизнью, чем страдать и плакать по ночам в подушку, потому что некому тебя утешить и обнять. В конце концов, у нее есть работа, горячий чай, холодный день и уютный диван в маленькой квартирке на Теплом Стане.
   К своему дивану Соня вернулась усталая, но вполне довольная. Приняла ванну, прочитала пятьдесят страниц свежекупленного Честертона и заснула как младенец.
   Ей снились неясные шепоты, тихие шелестящие голоса. О чем они говорили? Соня не помнила. Может быть, они не сказали еще самого главного. Может, они как раз собирались сказать самое главное, но тут зазвонил телефон.
   Была половина второго ночи. Звонил Валера Драгунский, бывший мужчина-начальник, с которым медсестра Богданова поддерживала некое подобие дружеских отношений. Они созванивались по праздникам и время от времени помогали друг другу на взаимовыгодных условиях.
   – Сонь, прости, что поздно, у меня к тебе важное дело, – припустил Валерка с места в карьер. – Ты в ближайшие дни сильно занята?
   – Как обычно, – ответила Соня, зевая (она еще не очень проснулась и соображала плохо). – Сутки через двое.
   – А больничный взять можешь?
   – Могу, наверное, если ты, например, мне его выпишешь. А в чем дело-то?
   – Выручи, а? – взмолился Драгунский. – Позарез нужна сестра у больного дежурить. Самая лучшая. Ты ведь знаешь, что ты – самая лучшая?
   – Знаю, конечно, – ответила Соня. Наверное, Валеркин больной – выживший из ума старый пердун, который бьет медсестер палкой, когда не в духе. Иначе с чего бы Драгунскому так миндальничать?
   – Что за пациент? – спросила она.
   – Золотой пациент, – затараторил Валерка. – И стратегически важный. Меценат и благодетель.
   Мецената и благодетеля звали Аркадий Вольский. Он был владельцем какой-то монстрической инвестиционной компании, и компании этой, помимо многочисленных заводов-газет-пароходов, принадлежала клиника, где Валерка работал. Прошлой ночью благодетель врезался на джипе в дерево и теперь находится на излечении в больнице города Заложное Калужской области. Перевозить его пока нельзя, вот и приходится создавать условия в трехстах километрах от первопрестольной. Днем у постели Вольского будет дежурить его личный врач, а на ночь нужна медсестра – провинциальный персонал оставляет желать лучшего.
   – И сколько времени я там буду нужна? – спросила Соня.
   Ни в какое Заложное ей, само собой, тащиться не хотелось, но отказать Валерке было неудобно.
   – Не знаю, – ответил Драгунский. – Может, три дня, может, две недели… Заранее сказать ничего не могу. Но заплатят по высшему разряду.
   – А в цифрах? – спросила Соня.
   Подработать по высшему разряду, хотя бы и сидя в этом дурацком Заложном, было очень кстати.
   После того, как Валерка сказал в цифрах, Соня моментально согласилась.
 //-- * * * --// 
   Раздолбанный автобус трясся по проселку, и казалось, конца-края этому не будет. Нещадно воняло бензином и перегаром. На заднем сиденье культурно отдыхали строители. Отработав неделю в столице, на выходные они возвращались в родную Калужскую область и начали отмечать это радостное событие уже на автовокзале. За пять часов езды по ухабам Среднерусской возвышенности работяги успели опорожнить пол-ящика «Столичной», спеть про черного ворона и возлюбленную пару в камышах, подраться, помириться, выяснить, кто кого уважает, а кто кого – нет, и, притомившись, заснуть.
   Стало потише. Соня поерзала на сиденье, поудобнее устраивая затекшие ноги, и снова раскрыла томик Кристи. Роман был хороший, но читать под черного ворона и возлюбленную пару в камышах не очень получалось.
   Престарелая графиня как раз жаловалась мисс Марпл на нерадивую горничную, когда на ноги Соне с размаху опустилась пудовая корзина, укутанная платком.
   Соня тихонько взвыла, пнула корзину, и ругнула про себя ее обладательницу – румяную бабу с золотыми зубами. Втиснувшись на сиденье, баба издала вздох облегчения и сообщила:
   – Весь день не присела. Ноги аж гудут.
   Вежливая Соня кивнула, пытаясь изобразить в лице сочувствие. Баба, приняв это за поощрение, тут же затараторила:
   – Расширение у меня, вены больные. Я уж и мажу, и компрессы кладу, а никакого толку. Покрутишься денек, так к вечеру без ног совсем. И гудут, и отнимаются. Все возраст! В молодости бывало, после работы на танцы, потом до утра гуляем, а к восьми опять на работу, и ничего. А теперь никаких сил не стало.
   Соня поняла, что чтению конец, и спрятала книгу в сумку, остро пожалев, что у бабы больные ноги, а не язык.
   Минут через сорок медсестра Богданова уже знала, что звать бабу Клава и муж у нее полгода отсидел (спер он сдуру какой-то стратегически важный кабель, снес в скупку цветного металла, вследствие чего расположенная поблизости воинская часть осталась без связи). Теперь раз в месяц этот прекрасный человек упивается до свинячьего визга, ссорится с Клавой и начинает делить имущество, для чего забирается на крышу с ножовкой и принимается пилить дом пополам с конька. На другой день, проспавшись, просит прощения и снова лезет на крышу: латать то, что накануне распилил.
   Узнав, что Соня едет в Заложное, Клава немедленно вспомнила, что у нее там живет кума, и с кумой этой лет десять назад приключилось несчастье. Сын ее, работавший лесничим и круглый год проживавший на заимке, тронулся головой, хотя вроде непьющий был (впрочем, может, оттого и тронулся). Однажды спозаранку он явился в городское отделение милиции и сообщил, что убил свою сожительницу потому как та разорвала прижитого от него младенца. Рассказал, что прожили они вместе почти год, что была его гражданская жена женщиной тихой и ласковой, ребенка родила раньше срока, потому не в больнице, а в баньке, но все обошлось. Родила, положила на лавку, велела мужику воды нагреть. Он и пошел за водой. Что именно несчастный лесничий увидел, вернувшись, неизвестно. В милиции сказал только, что ребенка его жена «разодрала надвое». Больше ничего не помнил, будто туман на него нашел. Очнулся в лесу, километрах в трех от дома, с топором в руке. И отправился в милицию с повинной.
   – Ужас какой, – выдохнула Соня.
   – Во-во, в милиции тоже так подумали, – заговорщицким тоном проговорила Клава. – А потом приехали на заимку – а там никого. Ни младенца, ни бабы его, ни следов никаких. Ни тебе крови, ни беспорядка. Ну, милиционер заподозрил неладное. Говорит: «А нет ли у вас фотографии вашей гражданской жены?» Тот: «Как же, имеется, осенью в городе фотографировались, в ателье». Милиционер смотрит – на карточке мужик этот один стоит, за спинку стула держится. Ну и направили его в Калугу на лечение.
   – Грустная какая история, – посетовала Соня.
   – Да чего ж вяселого, коли с лешачихой связался, – прошамкала бабка с соседнего сиденья.
   Бабка была сухонькая, в черном платочке, и всю дорогу сидела молча, поджав губы.
   – С какой такой лешачихой?! – вскинулась Клава. – Говорю ж: умом он тронулся!
   – Известное дело, – пожала плечами бабка. – С лешачихой кто связался, так всепременно и тронется. Они с виду как бабы, собой хороши. Да только не бабы вовсе, а упокойницы. Из которых в лесу заблудились, или, скажем для примера, утопли в речке. От оне лешачихами опосля и живуть. Когда и к мужику прибиться могут. Но ежели у лешачихи ребятенок народится, она его всепременно тут же и раздерет, а сама назад в лес. Такая у ей природа, что сама, значить, померла, и ребятенка раздерет, что б при ей был. Хотя и нелюдь, а все ж таки мамка она ему, вот с собой и бярет. А мужику, какой с ей связался, оно криво выйдет. Само мало тронется, а то и помереть недолго.
   Клава тут же принялась ругать бабку, что выжила из ума, сует нос не в свое дело и болтает невесть что. Бабка тоже в долгу не осталась. Пока они переругивались, автобус въехал в Заложное.
 //-- * * * --// 
   Домашнему доктору Аркадия Вольского о том, что меценат и благодетель лежит, переломанный, в богом забытой больнице заштатного городишка, сообщили вчера около полуночи. Борис Николаевич, преуспевающий врач, за пятнадцать лет практики заработавший безупречную репутацию и самую блестящую клиентуру, как раз расхваливал одной очень привлекательной знакомой утиную печенку от шеф-повара ресторана «Галерея». Знакомая все никак не могла на печенку решиться, склонялась то к свежим брюссельским устрицам, то к лобстеру В сущности, Борису Николаевичу было глубоко наплевать, что дама станет кушать. Его живейшим образом волновало, где они будут пить кофе: в баре или все-таки у нее дома. Увы, после телефонного звонка и про даму, и про сложности выбора в стране победившего капитализма пришлось временно забыть. Что ж, кофе Борис Николаевич и один попьет. Из термоса, по дороге в город Заложное Калужской области. Изрядный донжуан и большой ценитель женских прелестей, в первую очередь он был все-таки врач. Так что прости, мон анж, не в этот раз.
   …Говорят, как-то в 70-х дорогому Леониду Ильичу, нашему всенародно избранному генсеку, пришла фантазия посетить расположенный неподалеку от Заложного совхоз имени Первого коммунистического интернационала. В связи с этим в совхозе за два дня был проведен газ, водопровод и телефон, отремонтирован коровник и оборудован кинотеатр в клубе. В сельпо завезли сервелат и консервированные персики. Аккурат перед приездом генсека бригада маляров за три часа выкрасила веселенькой голубой краской все как один дома поселян. Неизвестно, какие чувства испытывали во время подготовки к визиту дорогого Леонида Ильича колхозники имени Первого интернационала. Очень возможно, они уверовали в приближающийся конец света, либо, напротив, в окончательное торжество коммунизма, о котором так долго говорили по радио. Но, по всей видимости, персонал и пациенты Заложновской больницы испытали нечто похожее, когда ближе к трем часам ночи одна за одной стали подъезжать разнокалиберные машины, из которых горохом посыпались реквизированные для Вольского медики с чемоданами, охранники с рациями, журналисты с кинокамерами и другие люди неизвестного науке назначения. Вскоре больница напоминала передвижной президентский госпиталь быстрого реагирования.
   Спустя два часа все меры первой необходимости были приняты. Соседа Вольского по палате, местного алкоголика Микиту Хромского, перевели в другое крыло. Расставили в коридоре охрану. Вызвонили главврача больницы, милейшего старичка по имени Валентин Васильевич. Провели консилиум, созвонившись для страховки с коллегами, оставшимися в Москве. Убедившись, что травмы благодетеля не опасны для жизни, и если все пойдет благополучно, дня через три-четыре его можно будет перевезти в Москву, они поблагодарили Валентина Васильевича и его сотрудников за своевременное и квалифицированное оказание помощи звезде российского бизнеса, выпили кофе на брудершафт и пустили в палату Федора Ивановича – личного водителя господина Вольского, который вот уже десять лет был ему и сторожем, и нянькой.
   К семи утра медицинская агитбригада укатила обратно в Москву, оставив в больнице запас медикаментов, кое-какое оборудование, охрану, Федора Ивановича и Бориса Николаевича. Борис Николаевич выразил желание лично дежурить у постели Вольского днем, а на ночь выписал из Москвы медицинскую сестру.
   Утомленный ночными визитерами, Вольский практически весь день проспал под чутким наблюдением Бориса Николаевича. К вечеру прибыла медсестра. Вольскому она не понравилась. Рослая, крупная, с ярким ртом, в хрустком крахмальном халате, строгая и неулыбчивая. Стерильная такая барышня. Вольского медсестра Богданова раздражала. Он ее – тоже.
   Едва войдя в палату, Соня поняла, что перед ней – тот самый мужчина, о котором она робко мечтала долгие годы. Он являлся во сне, уносил в другую, сказочную жизнь, где поцелуи сочатся медом, где в осеннем лесу остро пахнут прелые листья, шелестят под ногами, обещают длинную зиму и долгие вечера вдвоем, где тихий смех под одеялом, где никто не обидит… После таких снов весь день Соня чувствовала себя счастливой и робко надеялась на невозможное. Вдруг и ей повезет? Вдруг однажды она встретит мужчину своей мечты? Соня сразу узнает его, и тогда… Что «тогда» – она боялась думать, боялась желать, боялась поверить в невероятное. Что «тогда», она узнала только сейчас, войдя в палату заложновской районной больницы и увидев этого самого мужчину.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное