Александр Дюма.

Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 1

(страница 5 из 52)

скачать книгу бесплатно

   – Не говорите слишком громко, дорогой племянник: они могут сойти с ума от радости.
   – Позвольте, позвольте, милая тетушка, – продолжал король с улыбкой. – Вторая часть моей фразы исправит первую. Одни кажутся старыми, а другие некрасивыми, потому что они одеты, как одевались десять лет назад.
   – Но, ваше величество, от Блуа до Парижа всего пять дней езды.
   – Значит, каждый день вы опаздываете на два года.
   – В самом деле, вам так кажется? Странно, я этого совсем не замечала.
   – Взгляните, милая тетушка, – сказал король, все ближе приближаясь к Мазарини под тем предлогом, что так ему удобнее смотреть, – взгляните на это простое белое платье рядом с устаревшими нарядами и громоздкими прическами. Это, вероятно, одна из приближенных матушки, хотя я ее и не знаю. Посмотрите, какая простота в обращении, какая грация в движениях! Вот это женщина, а все остальные просто манекены.
   – Милый племянник, – отвечала герцогиня с улыбкой, – позвольте сказать вам, что на этот раз вы не угадали. Та, которую вы так расхваливаете, не парижанка, а здешняя…
   – Неужели? – спросил король с недоверием.
   – Подойдите, Луиза, – позвала герцогиня.
   Девушка, которую мы знаем уже под этим именем, подошла робко, покраснев, не поднимая головы, чувствуя, что на нее смотрит король.
   – Луиза-Франсуаза де Ла Бом Леблан, дочь маркиза де Лавальер, – церемонно сказала королю герцогиня.
   Девушка, несмотря на всю свою робость, поклонилась так грациозно, что, глядя на нее, король пропустил несколько слов из разговора герцога с кардиналом.
   – Это падчерица, – продолжала герцогиня, – господина де Сен-Реми, моего дворецкого, того самого, который руководил приготовлением жаркого с трюфелями, заслужившего одобрение вашего величества.
   Никакая грация, никакая красота и молодость не устояли бы при такой аттестации. Король улыбнулся. Были ли слова герцогини шуткой или наивностью, во всяком случае, они безжалостно убили все, что король Людовик находил прекрасным и поэтичным в скромной девушке.
   Маркиза де Лавальер тотчас же превратилась для короля в падчерицу человека, который умел превосходно приготовлять индеек с трюфелями.
   Но принцы так уж устроены, такими же были и олимпийские боги. Диана и Венера, наверное, очень смеялись над красивой Алкменой и бедной Ио, когда за столом Юпитера между нектаром и амброзией начинали для развлечения говорить о смертных красавицах.
   По счастью, Луиза поклонилась так низко, что не расслышала слов герцогини и не видела улыбки короля. В самом деле, если бы эта девушка, имевшая столько вкуса, чтобы одеться в белое, услышала жестокие слова герцогини и увидела в ту минуту холодную усмешку короля, она умерла бы на месте.
   И сама остроумная Монтале не пыталась бы возвратить ее к жизни, потому что насмешка убивает все, даже красоту.
   Но, к счастью, как мы уже сказали, Луиза, у которой шумело в ушах и было темно в глазах, ничего не видела и не слышала.
Король, внимательно следивший за разговором герцога с кардиналом, поспешил к ним.
   Он подошел, как раз когда кардинал Мазарини говорил:
   – Мария вместе с сестрами направляется теперь в Бруаж. Я велел им ехать по той стороне Луары, а не по этой, где ехали мы. По моим расчетам, они будут как раз против Блуа.
   Слова эти были произнесены с тем обычным тактом, с той уверенностью, с тем чувством меры, благодаря которым синьор Джулио Мазарини считался первым актером в мире.
   Они поразили Людовика XIV прямо в сердце. Кардинал обернулся, услышав шаги, и мог убедиться в их действии на своего воспитанника по легкой краске, выступившей на его лице. Могла ли такая тайна укрыться от человека, смеявшегося в продолжение двадцати лет над всеми уловками европейских дипломатов?
   Слова кардинала поразили молодого короля, как отравленная стрела. Он не мог стоять на месте и окидывал собравшихся мутным, равнодушным взглядом. Раз двадцать бросал он вопросительные взоры на вдовствующую королеву, увлекшуюся разговором с герцогиней, но она, повинуясь взгляду Мазарини, не хотела понять мольбы сына.
   С этой минуты музыка, цветы, огни, красавицы – все сделалось для короля несносным и нелепым. Он сто раз закусывал губы и потягивался, как благовоспитанный ребенок, который, не смея зевать, старается показать, что ему скучно; наконец, после напрасных взглядов на мать и министра, он с отчаянием обратил глаза на двери, где его ждала свобода.
   У дверей он заметил высокого стройного человека с орлиным носом, с твердым сверкающим взглядом, с длинными седеющими волосами и черными усами; это был настоящий тип воинственной красоты. В блестящей, как зеркало, кирасе офицера отражались все огни. На голове у него была серая шляпа с красным пером – доказательство, что он находился тут по службе, а не ради удовольствия. Если б он явился ради удовольствия, как придворный, а не как солдат, то держал бы шляпу в руках: ведь за всякое удовольствие надо как-нибудь расплачиваться.
   Офицер был дежурным и исполнял привычные обязанности; доказательством служило и то, что он, скрестив руки, с полнейшим равнодушием смотрел на веселье и на скуку этого празднества. Он, как философ, – а все старые солдаты философы, – казалось, больше ощущал скуку, чем веселье праздника; но он примирялся с первою и легко обходился без второго.
   Он стоял, прислонясь к резной двери, когда печальный и утомленный взгляд короля встретился с его взглядом.
   Вероятно, не в первый раз глаза офицера встречались с глазами короля. Офицер знал их выражение и читал затаенную в них мысль; едва взглянув на Людовика XIV, он прочел на лице его все, что происходило в его душе, понял томившую его скуку, его робкое желание уйти и почувствовал, что надо оказать королю услугу, хотя он и не просит ее, даже против его воли. Смело, как будто командуя отрядом кавалерии во время сражения, офицер громко приказал:
   – Конвой его величества!
   Слова его произвели действие громового удара и заглушили оркестр, хор, разговоры и шум шагов; кардинал и королева удивленно взглянули на короля.
   Людовик XIV побледнел, но, увидев, что офицер мушкетеров угадал его мысль и выразил ее в отданном приказе, решительно встал и направился к двери.
   – Вы уходите, сын мой? – спросила королева, в то время как Мазарини спрашивал короля только взглядом, который мог бы показаться ласковым, если бы не был так проницателен.
   – Да, ваше величество, – отвечал Людовик XIV, – я чувствую усталость и, кроме того, собираюсь сегодня вечером писать.
   Улыбка промелькнула на губах министра; он отпустил короля, кивнув головой.
   Герцог и герцогиня поспешили отдать приказания служителям, которые тотчас явились.
   Король поклонился и прошел через залу к дверям.
   У дверей двадцать мушкетеров, построенные в две шеренги, ожидали его величество. В конце шеренги стоял офицер, бесстрастный, с обнаженной шпагой.
   Король прошел, и толпа поднялась на цыпочки, чтобы еще раз увидеть его.
   Первые десять мушкетеров, отстраняя толпу в передней и на ступеньках лестницы, расчищали путь королю. Другой десяток окружил его величество и герцога, который пожелал проводить короля. Сзади шли слуги. Этот небольшой кортеж следовал с королем до отведенных ему покоев.
   Эти самые покои занимал Генрих III, когда жил в Блуаском замке.
   Герцог отдал приказание. Мушкетеры, под предводительством офицера, вошли в узкий коридор, который вел из одного флигеля замка в другой.
   Вход в коридор был из маленькой квадратной передней, темной даже в самые солнечные дни.
   Герцог остановил Людовика XIV.
   – Вы проходите, государь, – сказал он, – по тому самому месту, где герцог Гиз получил первый удар кинжалом.
   Король, мало знакомый с историей, слышал об этом событии, но не знал никаких подробностей.
   – А! – прошептал он, вздрогнув, и остановился. Шедшие впереди и позади него тоже остановились.
   – Герцог Гиз, – продолжал Гастон Орлеанский, – стоял почти на том месте, где сейчас стою я; он шел в том же направлении, как вы; господин де Луань стоял там, где стоит лейтенант ваших мушкетеров. Господин де Сен-Малин и свита его величества были позади и вокруг него. Тут-то и поразили его.
   Король повернулся к своему офицеру и увидел тень, скользнувшую по его мужественному и смелому лицу.
   – Да, в спину, – проговорил лейтенант с жестом величайшего презрения.
   И он хотел двинуться дальше, как будто ему было неприятно находиться среди этих стен, куда в прежнее время прокралась измена.
   Но король, видимо, желавший узнать все, хотел еще раз осмотреть это мрачное место.
   Герцог понял племянника.
   – Посмотрите, ваше величество, – взял он факел из рук Сен-Реми, – вот место, где Гиз упал. Тут стояла кровать. Он оборвал занавески, схватившись за них при падении.
   – Почему паркет в этом месте неровный? – спросил Людовик XIV.
   – Потому, что здесь текла его кровь, – отвечал герцог. – Она впиталась в дуб, и, только соскоблив паркет, удалось ее отчистить, – прибавил герцог, поднося факел к паркету, – но, несмотря на все усилия, осталось темное пятно.
   Людовик XIV поднял голову. Быть может, он вспомнил о тех кровавых следах, на которые ему когда-то указывали в Лувре: это были следы крови Кончини, пролитой его отцом при подобных же обстоятельствах.
   – Пойдемте, – попросил он.
   Кортеж тотчас же двинулся вперед: волнение придало голосу юного монарха непривычную властность.
   Когда дошли до назначенных королю покоев, к которым можно было пройти и по узкому коридору, и по парадной лестнице со двора, герцог Орлеанский сказал:
   – Располагайтесь в этих комнатах, ваше величество, хотя они и недостойны вас.
   – Дядюшка, – отвечал король, – благодарю вас за ваше сердечное гостеприимство.
   Уходя, герцог поклонился племяннику. Король обнял его.
   Из двадцати мушкетеров, сопровождавших короля, десять довели герцога до парадных зал, которые все еще были полны народа, несмотря на уход Людовика.
   Остальные десять мушкетеров были расставлены офицером на разных постах. Офицер самолично в пять минут осмотрел все окружающее холодным и твердым взглядом, далеко не всегда вырабатываемым привычкой: твердость взгляда – признак таланта.
   Проверив посты, он устроился в передней, где нашел огромное кресло, лампу, вино, воду и ломоть черствого хлеба. Он прибавил света, выпил полстакана вина, усмехнулся, выразительно скривив губы, сел в кресло и приготовился заснуть.


   Офицер, как будто собиравшийся спать, несмотря на наружную беспечность, чувствовал на себе тяжелую ответственность.
   Как лейтенант королевских мушкетеров, он командовал всей ротой, прибывшей из Парижа, а она состояла из ста двадцати человек; за вычетом двадцати, о которых мы упомянули, остальные сто охраняли королеву и особенно кардинала.
   Джулио Мазарини скупился на оплату издержек своих телохранителей; поэтому он пользовался королевскими, и пользовался очень широко, беря на свою долю пятьдесят человек; это обстоятельство показалось бы очень неприличным всякому, кто не был знаком с обычаями тогдашнего двора.
   Не менее неприличным и даже странным показалось бы и то, что комнаты, предназначенные для Мазарини, были ярко освещены и полны движения. Мушкетеры стояли на часах у каждой двери, никого не пропуская, кроме курьеров, которые следовали за кардиналом для его переписки даже во время путешествий.
   Двадцать мушкетеров охраняли вдовствующую королеву; остальные тридцать отдыхали, чтобы сменить дежурных на следующее утро.
   В той половине, которая была отведена королю, напротив, царили мрак, молчание, пустота. Когда закрыли двери, ничто более не напоминало о пребывании короля. Все слуги мало-помалу разошлись. Герцог прислал спросить, не нужно ли чего-нибудь его величеству; и после краткого «нет», сказанного лейтенантом, который привык к такому вопросу и ответу, все погрузилось в сон на королевской половине, как в доме обыкновенного горожанина.
   Однако из королевских окон легко можно было слышать праздничную музыку и видеть ярко освещенные окна залы.
   Пробыв минут десять в своей комнате, Людовик XIV заметил по более усиленному, чем при его уходе, движению, что кардинал тоже удаляется на покой; его провожала большая толпа кавалеров и дам.
   Кардинал прошел по двору в сопровождении герцога, который сам светил ему. Потом прошла королева; ее вела под руку герцогиня, и обе разговаривали вполголоса, как старинные приятельницы.
   За ними парами шли придворные дамы, пажи, слуги; весь двор осветился, как при пожаре, мерцающими отблесками. Потом шум шагов и голосов замер в верхних этажах замка.
   Никто не думал о короле, который облокотился на окно и печально слушал, как утихал весь этот шум, – никто, кроме незнакомца из «Гостиницы Медичи», который вышел на улицу, завернувшись в свой черный плащ.
   Он направился прямо к замку и с задумчивым видом стал прохаживаться около дворца, смешавшись с любопытными; видя, что никто не стережет главных ворот, потому что солдаты герцога братались с королевскими и вместе пили до устали, или, лучше сказать, без устали, незнакомец пробрался сквозь толпу, пересек двор и ступил на лестницу, которая вела к кардиналу.
   Вероятно, он пошел в эту сторону потому, что видел блеск огней и суетню пажей и слуг.
   Но его тотчас остановили щелканье мушкета и окрик часового.
   – Куда идете, приятель? – спросил часовой.
   – К королю, – отвечал незнакомец спокойно и с достоинством.
   Солдат позвал одного из приближенных кардинала, который сказал тоном канцелярского чиновника, направляющего посетителя:
   – Ступай по лестнице.
   И, не заботясь больше о незнакомце, офицер возобновил прерванный разговор.
   Незнакомец, не ответив ни слова, направился к указанной лестнице.
   В этой стороне – ни шума, ни света. Темнота, в которой мелькала лишь тень часового. Тишина, позволявшая незнакомцу слышать шум своих шагов и звон шпор на каменных плитах.
   Часовой принадлежал к числу двадцати мушкетеров, назначенных для охраны короля; он стоял на часах добросовестно, с непреклонным видом.
   – Кто идет? – крикнул часовой.
   – Друг! – отвечал незнакомец.
   – Что вам надо?
   – Говорить с королем.
   – Ого! Это невозможно!
   – Почему?
   – Его величество лег почивать.
   – Все равно мне надо переговорить с ним.
   – А я говорю вам, что это невозможно.
   И часовой сделал угрожающее движение; но незнакомец не двинулся с места, как будто ноги его приросли к полу.
   – Господин мушкетер, – сказал он, – позвольте узнать: вы дворянин?
   – Да.
   – Хорошо. Я тоже дворянин, а дворяне должны оказывать услуги друг другу.
   Часовой опустил ружье; его убедило достоинство, с которым были произнесены эти слова.
   – Говорите, сударь, – отвечал он, – и если вы потребуете того, что зависит от меня…
   – Благодарю. При вас есть офицер?
   – Есть, наш лейтенант.
   – Хорошо. Я хочу поговорить с вашим лейтенантом. Где он?
   – А! Это другое дело! Входите.
   Незнакомец величественно кивнул часовому и пошел вверх по лестнице. Крики «Посетитель к лейтенанту», перелетая от одного часового к другому, прервали первый сон офицера.
   Натянув сапоги, протирая глаза и застегивая плащ, лейтенант пошел навстречу незнакомцу.
   – Что вам угодно, сударь? – спросил он.
   – Вы дежурный офицер, лейтенант мушкетеров?
   – Да, я.
   – Сударь, мне необходимо переговорить с королем.
   Лейтенант пристально посмотрел на незнакомца и одним быстрым взглядом увидел все, что ему было нужно, то есть высокое достоинство под простой одеждой.
   – Я не думаю, чтобы вы сошли с ума, – начал офицер. – Однако должны же вы знать, что нельзя входить к королю без его разрешения.
   – Он разрешит.
   – Позвольте мне, сударь, усомниться в этом. Король четверть часа назад вошел в свою спальню, и теперь он, должно быть, раздевается. Притом не велено пускать никого.
   – Когда он узнает, кто я, – возразил незнакомец, гордо поднимая голову, – он отменит запрет.
   Офицер еще более удивился и поколебался:
   – Если я соглашусь доложить о вас, назовете ли вы по крайней мере свое имя?
   – Доложите, что с ним желает говорить Карл Второй, король Англии, Шотландии и Ирландии.
   Офицер вскрикнул от удивления и отступил на шаг; на его бледном лице выразилось чрезвычайное волнение, которое неустрашимый воин тщетно старался скрыть.
   – О, ваше величество, – сказал он, – я должен был бы тотчас узнать вас.
   – Вы видели мой портрет?
   – Нет, ваше величество.
   – Или вы видели меня прежде при дворе, до моего изгнания из Франции?
   – Нет.
   – Как же могли вы узнать меня, если никогда не видели ни меня, ни моего портрета?
   – Ваше величество, я видел короля, вашего родителя, в страшную минуту…
   – В тот день, когда…
   – Да.
   Облачко грусти пробежало по лицу короля; движением руки он как бы смахнул его и повторил:
   – Можете ли вы доложить обо мне?
   – Простите, ваше величество, – отвечал офицер, – но по вашему костюму я никак не мог узнать короля. Однако, как я уже сказал вам, я имел честь видеть короля Карла Первого… Но простите… я спешу доложить о вас.
   Он сделал было несколько шагов, но тотчас вернулся обратно.
   – Вашему величеству, – спросил он, – вероятно, угодно, чтобы это свидание осталось в тайне?
   – Я этого не требую, но если возможно сохранить тайну…
   – Это возможно, ваше величество. Я могу ничего не говорить дежурному при короле. Но для этого вы должны отдать мне шпагу.
   – Правда… Я совсем забыл, что к королю Франции никто не входит с оружием.
   – Ваше величество можете составить исключение; но в таком случае я должен предупредить дежурных, чтобы сложить с себя ответственность.
   – Вот моя шпага, сударь. Доложите обо мне королю.
   – Сейчас, ваше величество.
   Офицер пошел и постучал в дверь, которую тотчас открыли.
   – Его величество король Англии! – доложил офицер.
   – Его величество король Англии! – повторил слуга.
   При этих словах приближенный распахнул обе половинки двери, и стоявшие снаружи увидели, как Людовик XIV, без шляпы и шпаги, в расстегнутом камзоле, чрезвычайно удивленный, направился к дверям.
   – Вы, брат мой, вы здесь, в Блуа! – воскликнул Людовик XIV, делая рукой знак приближенному и слуге, чтобы они вышли в другую комнату.
   – Ваше величество, – отвечал Карл II, – я ехал в Париж в надежде увидеть вас там. Молва известила меня, что вы скоро приедете сюда. Поэтому я остался здесь: мне нужно сообщить вам очень важную вещь.
   – Хотите говорить здесь?
   – Кажется, в этом кабинете никто не услышит нашего разговора?
   – Я отпустил приближенного и дежурного слугу; они в соседней комнате. За этой перегородкой пустая комната, выходящая в переднюю, где сидит только офицер, которого вы видели; не так ли?
   – Да.
   – Говорите же, брат мой, я слушаю вас.
   – Ваше величество, я начинаю, надеясь встретить в вас сочувствие к бедствиям нашего дома.
   Людовик покраснел и придвинул свое кресло к креслу английского короля.
   – Ваше величество, – продолжал Карл, – мне не нужно спрашивать, знаете ли вы подробности моих злоключений.
   Людовик покраснел еще более и, взяв руку английского короля, отвечал:
   – Брат мой, стыдно сознаться, но кардинал редко говорит при мне о политике. Этого мало: прежде мой слуга Ла Порт читал мне исторические сочинения, но кардинал запретил эти чтения и уволил Ла Порта. Я должен просить вас рассказать мне о своих несчастиях, как человеку, который ничего о них не знает.
   – О, ваше величество, если я расскажу все, с самого начала, то тем более пробужу в вас сострадание.
   – Говорите, говорите!
   – Вы знаете, государь, что меня призвали в Эдинбург в тысяча шестьсот пятидесятом году, во время экспедиции Кромвеля в Ирландию, и короновали в Стоне. Через год Кромвель, раненный в одной из захваченных им провинций, вновь напал на нас. Встретиться с ним было моей целью, уйти из Шотландии – моим желанием.
   – Однако, – возразил молодой король, – Шотландия почти ваша родина.
   – Да. Но шотландцы были для меня жестокими соотечественниками! Они принудили меня отказаться от веры моих отцов. Они повесили лорда Монтроза, преданнейшего из моих приверженцев, потому что он не участвовал в союзе. Ему предложили высказать предсмертное желание. Он попросил, чтобы его разрубили на столько частей, сколько в Шотландии городов, чтобы в каждом из них были свидетели его верности. Переезжая из города в город, я всюду находил останки этого благородного человека, который действовал, сражался, дышал для меня…
   Смелым маневром я обошел армию Кромвеля и вступил в Англию. Протектор гнался за мной. Это было странное бегство, имевшее целью добиться короны. Если бы я достиг Лондона прежде Кромвеля, то награда за эту скачку досталась бы мне. Но он настиг меня у Уорчестера.
   Гений Англии был уже не с нами, а с ним. Третьего сентября тысяча шестьсот пятьдесят первого года, в годовщину битвы при Дембаре, роковой для шотландцев, я был разбит.
   Две тысячи человек пали вокруг меня, прежде чем я отступил на шаг. Наконец все же пришлось бежать.
   Тут история моя становится романом. Я остриг волосы и переоделся дровосеком. Целый день провел на ветвях дуба, прозванного за это королевским: так зовется он теперь. Мои приключения в Стаффордском графстве, откуда я выехал, увозя на своем коне дочь моего хозяина, до сих пор служат предметом рассказов, из них сложится баллада. Когда-нибудь, ваше величество, я запишу все это в поучение королям, моим братьям.
   Я опишу, как, прибыв к Нортону, я встретил придворного капеллана, смотревшего на игру в кегли, и моего старого слугу, который залился слезами, узнав меня. Второй так же мог погубить меня своей верностью, как первый – своим предательством… Я расскажу о страшных минутах… да, ваше величество, страшных минутах, которые я пережил… например, когда кузнец полковника Уиндгема, осматривавший наших лошадей, объявил, что они подкованы в северных провинциях…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

Поделиться ссылкой на выделенное