Александр Дюма.

Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 1

(страница 11 из 52)

скачать книгу бесплатно

   – У него есть замок в Во, – молвил Базен.
   – Который, может быть, стоит Лувра? – спросил мушкетер с насмешкой.
   – Он гораздо лучше, – ответил Базен хладнокровно.
   – Вот как? – воскликнул д’Артаньян.
   Может быть, он стал бы спорить и отстаивать превосходство Лувра. Но тут он заметил, что лошадь его все еще стоит на привязи у ворот.
   – Черт возьми! – сказал он. – Вели-ка позаботиться о моей лошади. У твоего господина, верно, нет такого коня.
   Базен искоса взглянул на лошадь и произнес:
   – Господин суперинтендант пожаловал нам четырех лошадей из своей конюшни, и каждая из них стоит четырех таких, как ваша.
   Кровь бросилась в лицо д’Артаньяну. У него зачесались руки. Он посмотрел на голову Базена, обдумывая, куда хватить кулаком. Но вспышка эта тотчас же прошла, д’Артаньян успокоился и усмехнулся:
   – Черт возьми! Я хорошо сделал, что оставил королевскую службу. А скажи-ка мне, любезный Базен, сколько мушкетеров у господина суперинтенданта?
   – На свои деньги он купит всех, сколько их есть во Франции, – отвечал Базен, закрывая книгу и выпроваживая учеников из залы ударами линейки.
   – Черт возьми! – сказал д’Артаньян в последний раз.
   Тут ему доложили, что ужин готов. Он пошел за кухаркой, которая провела его в столовую, где ожидал накрытый стол.
   Д’Артаньян сел за стол и решительно атаковал жаркое. «Мне кажется, – думал он, запуская зубы в цыпленка, которого, видимо, забыли откормить, – что я напрасно не поступил в свое время на службу к этому господину. Суперинтендант, должно быть, могущественный вельможа. Право же, живя при дворе, мы ровно ничего не знаем. Лучи солнца мешают нам видеть крупные звезды; а они такие же солнца, только немного подальше от земли, вот и вся разница».
   Д’Артаньян любил, для своего удовольствия и пользы, заставлять людей говорить о предметах, занимавших его. Поэтому он всячески стал тормошить Базена, но тщетно: от державшегося настороженно Базена ничего не удалось добиться, кроме однообразных и преувеличенных похвал суперинтенданту финансов. С досады Д’Артаньян тотчас по окончании ужина попросил, чтобы ему указали место для ночлега.
   Базен ввел д’Артаньяна в неуютную комнату, где он увидел скверную постель. Но мушкетер был нетребователен. Базен заявил ему, что Арамис взял с собою ключи от остальных комнат. Это нисколько не удивило д’Артаньяна, так как он знал, что Арамис часто прячет у себя вещи, которые никто не должен видеть. Поэтому д’Артаньян так же решительно атаковал жесткую постель, как раньше жесткого цыпленка. Ему не меньше хотелось спать, чем прежде есть, и потому он заснул так же быстро, как обглодал цыплячьи косточки.
   Выйдя в отставку, д’Артаньян дал себе слово, что будет теперь спать так же крепко, как прежде чутко; хотя он дал себе это обещание от души и с твердым намерением неукоснительно исполнить его, однако же вскоре после полуночи его разбудил стук экипажей и топот коней… Внезапно свет проник в его комнату.
В одной рубашке он соскочил с постели и подбежал к окну.
   «Неужели король решил вернуться? – подумал он, протирая глаза. – Такая свита может сопровождать только короля…»
   – Да здравствует господин суперинтендант! – кричал или, лучше сказать, вопил кто-то в окне нижнего этажа.
   Д’Артаньян узнал голос Базена. Базен орал изо всех сил, одной рукой размахивая платком, в другой держа свечу.
   Перед глазами д’Артаньяна в окне первой кареты промелькнуло лицо блестящего вельможи. В то же время в карете раздался громкий хохот, вероятно, относившийся к странной фигуре Базена. Свита тоже хохотала.
   – Я должен был догадаться, что это не король, – сказал д’Артаньян. – Никто так от души не смеется, когда проезжает его величество.
   – Эй, Базен! – закричал он своему соседу, который высунулся из окна, чтобы подольше видеть карету. – Кто это такой?
   – Господин Фуке, – отвечал Базен важно.
   – А все эти люди?
   – Двор господина Фуке.
   – Ого! – пробормотал д’Артаньян. – Что сказал бы Мазарини, если б слышал это?
   И он снова лег в раздумье, спрашивая себя, каким образом случается, что Арамису всегда покровительствует самый могущественный в королевстве вельможа.
   «Неужели он счастливее меня? Или я глупее его?.. Эх!..»
   Словом «эх» д’Артаньян, научившись мудрости, оканчивал теперь каждую свою мысль и фразу. Прежде он говаривал «черт возьми!», похожее на удар шпор. Теперь он состарился и шептал только философское «эх», служившее уздой для всех страстей.


   Когда д’Артаньян убедился, что господина главного викария д’Эрбле нет дома и что его нельзя найти ни в Мелюне, ни в окрестностях, он расстался с Базеном без особого сожаления и лишь искоса взглянул на великолепный замок Во, начинавший уже гордиться тем величием, которое впоследствии послужило причиной его падения.
   Кусая губы, как человек, полный подозрений и недоверия, он сказал, пришпорив свою пегую лошадь:
   – Ну, верно, в Пьерфоне я найду человека получше и сундук пополнее. А мне только этого и надо, потому что у меня возникла одна идея.
   Не станем передавать читателю прозаических подробностей путешествия д’Артаньяна, прибывшего в Пьерфон лишь на третий день. Д’Артаньян ехал через Нантейль-ле-Одуан и Крепи. Еще издалека он увидел замок Людовика Орлеанского, который, став достоянием короны, охранялся старым привратником. Это был один из тех волшебных средневековых замков, обнесенных стеною толщиной в двадцать футов, с башнями высотой в сто.
   Д’Артаньян проехал вдоль стен замка, взглядом измерил его башни и спустился в долину. Вдалеке возвышался замок Портоса, расположенный над большим прудом и прилегавший к великолепному лесу. Это был тот же замок, который мы уже имели удовольствие описать нашим читателям; так что сейчас мы ограничимся тем, что лишь укажем на него.
   Первое, что заметил Д’Артаньян после того, как взглянул на прекрасные деревья, на майское солнце, золотившее зеленые холмы, на тенистые леса, тянувшиеся к Компьену, был огромный ящик на колесах; два лакея подталкивали его сзади, а другие два тащили спереди. В ящике помещалось нечто странное, зеленого и золотого цвета. Издалека оно представлялось какой-то бесформенной массой. Когда ящик немного приблизился, содержимое его стало походить на огромную бочку, обтянутую зеленым сукном с галунами; еще ближе оно оказалось человеком, неуклюжим толстяком, нижняя часть туловища которого расползлась внутри ящика, заполнив все его пространство; наконец, подъехав, этот толстяк обернулся Мушкетоном. Да, это был Мушкетон, разжиревший и состарившийся, с седыми волосами и красным, как у паяца, лицом.
   – Клянусь богом, – воскликнул Д’Артаньян, – это наш добрый, милый Мушкетон!
   – А! – вскричал толстяк. – Какая радость! Какое счастье! Господин д’Артаньян!.. Стойте, дураки!
   Последние слова относились к лакеям, которые везли его. Ящик остановился, и все четыре лакея с военной четкостью разом сняли шляпы, украшенные галуном, и стали в ряд за ящиком.
   – Ах, господин д’Артаньян! – сказал Мушкетон. – Как бы я желал обнять ваши колени! Но я не могу двигаться, как вы изволите видеть.
   – Что же это, от старости?
   – О нет, сударь, не от старости, а от болезней, от горестей!
   – От горестей? – повторил д’Артаньян, подходя к ящику. – Что, ты с ума сошел, добрый друг? Слава богу, ты здоров, как трехсотлетний дуб.
   – Ах, а ноги-то, господин д’Артаньян, а ноги-то? – простонал верный слуга.
   – Что же?
   – Ноги не хотят меня носить.
   – Неблагодарные! А ведь ты, верно, очень хорошо кормишь их, Мушкетон?
   – Увы, сударь, да! Они не могут пожаловаться на меня в этом отношении, – вздохнул Мушкетон. – Я всегда делал все, что мог, для своего тела; ведь я не эгоист. – И Мушкетон опять вздохнул.
   «С чего это он так? Может быть, тоже хочет стать бароном», – подумал д’Артаньян.
   – Боже мой! – продолжал Мушкетон, выходя из задумчивости. – Как монсеньор будет рад, узнав, что вы вспомнили о нем.
   – Добрый Портос! – вскричал д’Артаньян. – Я горю желанием обнять его!
   – О, – сказал Мушкетон с чувством. – Я, разумеется, не премину написать ему. Сегодня же и немедля.
   – Так он в отсутствии?
   – Да нет же, господин.
   – Так где же он, близко или далеко?
   – О, если б я знал, господин…
   – Черт возьми! – вскричал мушкетер, топнув ногой. – Ужасно мне не везет! Ведь Портос всегда сидел дома.
   – Ваша правда, сударь. Нет человека, который был бы так привязан к дому, как монсеньор. Но, однако… по просьбе друга, достопочтенного господина д’Эрбле…
   – Так Портоса увез Арамис?
   – Вот как все это случилось. Господин д’Эрбле написал монсеньору письмо, да такое, что здесь все перевернулось вверх дном…
   – Расскажи мне все, любезный друг. Но прежде отошли лакеев.
   Мушкетон закричал: «Прочь, болваны!» – таким могучим голосом, что мог одним дыханием, без слов, свалить с ног всех четырех слуг. Д’Артаньян присел на край ящика и приготовился слушать.
   Мушкетон начал:
   – Как я уже докладывал вам, монсеньор получил письмо от господина главного викария д’Эрбле дней восемь или девять тому назад, когда у нас был день сельских наслаждений, то есть среда.
   – Что это значит, – спросил д’Артаньян, – «день сельских наслаждений»?
   – Изволите видеть, у нас столько наслаждений в этой прекрасной стране, что они нас обременяют. Наконец мы были вынуждены распределить их по дням недели.
   – Как узнаю я в этом руку Портоса! Мне бы такая мысль не пришла в голову. Правда, я-то не обременен различными удовольствиями.
   – Зато мы были обременены, – заметил Мушкетон.
   – Ну как же вы распределили их? Говори! – сказал д’Артаньян.
   – Да длинно рассказывать, сударь.
   – Все равно говори, у нас есть время; и к тому же ты говоришь так красиво, любезный Мушкетон, что слушать тебя – просто наслаждение.
   – Это верно, – отозвался Мушкетон с выражением удовлетворения на лице, происходящим, вероятно, оттого, что его оценили по справедливости. – Это верно, что я добился больших успехов в обществе монсеньора.
   – Я жду распределения удовольствий, Мушкетон, и жду его с нетерпением. Я хочу убедиться, что приехал в удачный день.
   – Ах, господин д’Артаньян, – отвечал Мушкетон печально. – С тех пор как уехал монсеньор, улетели все наслаждения!
   – Ну так призовите к себе ваши воспоминания, милый мой Мушкетон.
   – Каким днем угодно вам начать?
   – Разумеется, с воскресенья. Это – божий день.
   – С воскресенья, господин?
   – Да.
   – В воскресенье у нас наслаждения благочестивые: монсеньор идет в капеллу, раздает освященный хлеб, слушает проповедь и наставления своего аббата. Это не слишком весело, но мы ждем монаха из Парижа: уверяют, что он говорит удивительно хорошо; это развлечет нас, потому что наш аббат всегда нагоняет на нас сон, – так что по воскресеньям – религиозные наслаждения, а по понедельникам – мирские.
   – Ах так! – сказал д’Артаньян. – А как ты сам это понимаешь, Мушкетон? Давай рассмотрим сначала мирские наслаждения, ладно?
   – По понедельникам мы выезжаем в свет, принимаем гостей и отдаем визиты; играем на лютне, танцуем, пишем стихи на заданные рифмы, – словом, курим фимиам в честь наших дам.
   – Черт возьми! Это предел галантности! – вскричал мушкетер, едва удерживаясь от непреодолимого желания расхохотаться.
   – Во вторник – наслаждения ученые.
   – Браво! – одобрил д’Артаньян. – Перечисли-ка мне их подробнее, любезный Мушкетон.
   – Монсеньор изволил купить большой шар, который я покажу вам; он занимает весь верх большой башни, кроме галереи, которая выстроена по приказанию монсеньора над шаром. Солнце и луна висят на ниточках и на проволоке. Все это вертится; бесподобное зрелище! Монсеньор показывает мне далекие земли и моря; мы обещаемся никогда не ездить туда. Это чрезвычайно занимательно!
   – В самом деле, очень занимательно, – отвечал д’Артаньян. – А в среду?
   – В среду наслаждения сельские, как я уже имел честь вам докладывать. Мы осматриваем овец и коз монсеньора; заставляем пастушек плясать под звуки свирели, как описано в одной книжке, которая есть в библиотеке у монсеньора. Но это еще не все. Мы удим рыбу в маленьком канале и потом обедаем с венками из цветов на головах. Вот наши наслаждения в среду.
   – Да, среду вы не обижаете. Но что же осталось на долю бедного четверга?
   – И он не обойден, сударь, – отвечал Мушкетон с улыбкой. – В четверг наслаждения олимпийские. Ах, сударь, как они великолепны! Мы собираем всех молодых вассалов монсеньора и заставляем их бегать, бороться, метать диски. Монсеньор сам уже не бегает, да и я тоже. Но диск монсеньор мечет лучше всех. А если ударит кулаком, так беда!
   – Беда? Почему?
   – Да, монсеньору пришлось отказаться от борьбы. Он прошибал головы, разбивал челюсти, проламывал груди. Веселая игра, но никто не хочет больше играть с ним.
   – Так его кулак…
   – Стал еще крепче прежнего. У монсеньора несколько ослабели ноги, как он сам сознается; зато вся сила перешла в руки, и он…
   – Убивает быка по-прежнему?
   – Нет, сударь, лучше того: пробивает стены. Недавно, поужинав у одного из своих фермеров – вы знаете, какой он пользуется любовью народа, – монсеньор вздумал пошутить и ударил кулаком в стену. Стена упала, кровля тоже; убило трех крестьян и одну старуху.
   – Боже мой! А сам он остался цел?
   – Ему слегка поцарапало голову! Мы промыли ранку водой, которую присылают нам монахини… Но кулаку ничего не сделалось.
   – К черту олимпийские наслаждения. Они обходятся слишком дорого, раз потом остаются вдовы и сироты…
   – Ничего, сударь, мы им назначаем пенсии: на это определена десятая доля доходов монсеньора.
   – Перейдем к пятнице!
   – В пятницу наслаждения благородные и воинские. Мы охотимся, фехтуем, учим соколов, объезжаем лошадей. Наконец, суббота посвящается умственным наслаждениям: мы обогащаем свой ум познаниями, смотрим картины и статуи монсеньора, иногда даже пишем и чертим планы, а иногда палим из пушек монсеньора.
   – Чертите планы! Палите из пушек!
   – Да, сударь.
   – Друг мой, – сказал д’Артаньян, – барон дю Валлон обладает самым тонким и благородным умом; но есть род наслаждений, который вы забыли, мне кажется…
   – Какие, сударь? – спросил Мушкетон с тревогой.
   – Материальные.
   Мушкетон покраснел.
   – Что вы под этим подразумеваете? – спросил он, опуская глаза в землю.
   – Стол, вино, веселую беседу за бутылкой.
   – Ах, сударь, эти вещи не идут в счет: ими мы наслаждаемся ежедневно.
   – Любезный Мушкетон, – продолжал д’Артаньян, – извини меня, но я так увлекся твоим очаровательным рассказом, что забыл о самом главном, о том, что господин д’Эрбле написал барону.
   – Правда, сударь, наслаждения отвлекли нас от главного предмета разговора. Извольте выслушать. В среду пришло письмо; я узнал почерк и сразу подал письмо господину барону.
   – И что же?
   – Монсеньор прочел и закричал: «Лошадей! Оружие! Скорей!»
   – Ах боже мой! – воскликнул д’Артаньян. – Наверное, опять дуэль!
   – Нет, сударь, в письме было только сказано: «Любезный Портос, сейчас же в дорогу, если хотите приехать раньше экинокса. Жду вас».
   – Черт возьми, – прошептал д’Артаньян в раздумье. – Должно быть, дело очень спешное!
   – Да, должно быть. Монсеньор, – продолжал Мушкетон, – уехал со своим секретарем в тот же день, чтобы поспеть вовремя.
   – И поспел?
   – Надеюсь. Монсеньор вовсе не трус, как вы сами изволите знать, а меж тем он беспрестанно повторял: «Черт возьми, кто такой этот экинокс? [3 - Equinoxe – равноденствие (лат.).] Все равно будет чудо, если этот молодчик поспеет раньше меня».
   – И ты думаешь, что Портос приехал раньше? – спросил д’Артаньян.
   – Я в этом уверен. У этого экинокса, как бы он ни был богат, верно, нет таких лошадей, как у монсеньора.
   Д’Артаньян сдержал желание расхохотаться только потому, что краткость письма Арамиса заставила его призадуматься. Он прошел за Мушкетоном или, лучше сказать, за ящиком Мушкетона до самого замка; затем сел за стол, за которым его угощали по-королевски. Но он ничего больше не мог узнать от Мушкетона: верный слуга только рыдал – и все.
   Проведя ночь в мягкой постели, д’Артаньян начал размышлять над смыслом письма Арамиса. Какое отношение могло иметь равноденствие к делам Портоса? Ничего не понимая, он решил, что тут, вероятно, дело идет о какой-нибудь новой любовной интрижке епископа, для которой нужно, чтобы дни были равны ночам.
   Д’Артаньян выехал из замка Пьерфон так же, как выехал из Мелюна и из замка графа де Ла Фер. Он казался несколько задумчивым, а это означало, что он в очень дурном расположении духа. Опустив голову, с неподвижным взглядом, в том неопределенном раздумье, из которого иной раз рождается высокое красноречие, он говорил себе:
   – Ни друзей, ни будущности, ничего!.. Силы мои иссякли, как и связи прежней дружбы!.. Приближается старость, холодная, неумолимая. Черным крепом обволакивает она все, чем сверкала и благоухала моя юность; взваливает эту сладостную ношу себе на плечи и уносит в бездонную пропасть смерти…
   Сердце гасконца дрогнуло, как тверд и мужествен он ни был в борьбе с житейскими невзгодами; в продолжение нескольких минут облака казались ему черными, а земля липкой и скользкой, как на кладбище.
   – Куда я еду?.. – спрашивал он сам себя. – Что буду делать? Один… совсем один… без семьи… без друзей… Эх! – вскричал он вдруг и пришпорил свою лошадь, которая, не найдя ничего печального в крупном отборном овсе Пьерфонского замка, воспользовалась знаком всадника, чтобы выказать свою веселость, промчавшись галопом добрых две мили. – В Париж!
   На другой день он был в Париже.
   Все путешествие заняло у него десять дней.


   Лейтенант остановился на Ломбардской улице, перед лавкой под вывеской «Золотой пестик».
   Человек добродушной наружности, в белом переднике, пухлою рукою гладивший свои седоватые усы, вскрикнул от радости при виде пегой лошади.
   – Это вы, господин лейтенант, вы? – воскликнул он.
   – Здравствуй, Планше, – отвечал д’Артаньян, нагибаясь, чтобы войти в лавку.
   – Скорей, – вскричал Планше, – возьмите коня господина д’Артаньяна. Приготовьте ему комнату и ужин!
   – Благодарю тебя, Планше. Здравствуйте, друзья мои, – сказал д’Артаньян суетившимся приказчикам.
   – Позвольте мне отправить кофе, патоку и изюм? – спросил Планше. – Это заказ для кухни господина суперинтенданта.
   – Отправляй, отправляй!
   – В одну минуту все будет кончено, а там – ужинать.
   – Устрой-ка, чтобы мы ужинали одни, – попросил д’Артаньян. – Мне надо поговорить с тобою.
   Планше многозначительно поглядел на своего прежнего господина.
   – О, не бойся, – прибавил мушкетер. – Никаких неприятностей.
   – Тем лучше! Тем лучше!
   И Планше вздохнул свободнее, а д’Артаньян без церемоний сел в лавке на мешок с пробками и стал рассматривать все вокруг.
   Лавка была богатая; в ней стоял запах имбиря, корицы и толченого перца, заставивший д’Артаньяна расчихаться.
   Приказчики, обрадованные обществом такого знаменитого вояки, мушкетера и приближенного самого короля, принялись за работу с лихорадочным воодушевлением и обращались с покупателями с презрительной поспешностью, которая кое-кем была даже замечена.
   Планше принимал деньги, подводил счета и в то же время осыпал любезностями своего бывшего господина. С покупателями Планше обращался несколько фамильярно, говорил отрывисто, как богатый купец, который всем продает, но никого не зазывает. Д’Артаньян отметил это с удовольствием, которое мы объясним потом подробнее. Мало-помалу наступила ночь. Наконец Планше ввел его в комнату в нижнем этаже, где посреди тюков и ящиков стоял накрытый стол, ждавший двух собеседников.
   Д’Артаньян воспользовался минутою покоя, чтобы рассмотреть Планше, которого он не видел больше года. Умница Планше отрастил небольшое брюшко, но лицо у него пока не расплылось. Его быстрые, глубоко сидящие глаза блестели по-прежнему, и жирок, который уравнивает характерные выпуклости лица, еще не коснулся ни его выдающихся скул, выражавших хитрость и корыстолюбие, ни острого подбородка, говорившего о лукавстве и терпении. Планше сидел в столовой так же величественно, как в лавке; он предложил своему господину ужин не роскошный, но чисто парижский: жаркое, приготовленное в печке у соседнего булочника, с овощами и салатом, и десерт, заимствованный из собственной лавки. Д’Артаньяну очень понравилось, что лавочник достал из-за дров бутылку анжуйского, которое д’Артаньян предпочитал всем другим винам.
   – Прежде, – сказал Планше с добродушной улыбкою, – я пил ваше вино; теперь я счастлив, что вы пьете мое.
   – С божьей помощью, друг Планше, я буду пить его долго, потому что теперь я совершенно свободен.
   – Получили отпуск?
   – Бессрочный!
   – Как! Вышли в отставку? – спросил Планше с изумлением.
   – Да, ушел на отдых.
   – А король? – вскричал Планше, воображавший, что король не может обойтись без такого человека, как д’Артаньян.
   – Король поищет другого… Но мы хорошо поужинали, ты в ударе и побуждаешь меня довериться тебе… Ну, раскрой уши!
   – Раскрыл.
   Планше рассмеялся скорее добродушно, чем лукаво, и откупорил бутылку белого вина.
   – Пощади мою голову.
   – О, когда вы, сударь, потеряете голову…
   – Теперь она у меня ясная, и я намерен беречь ее более чем когда-либо. Сначала поговорим о финансах… Как поживают наши деньги?
   – Великолепно. Двадцать тысяч ливров, которые я получил от вас, у меня в обороте; они приносят мне девять процентов. Я вам отдаю семь процентов, стало быть, еще зарабатываю на них.
   – И ты доволен?
   – Вполне. Вы привезли еще денег?
   – Нет, но кое-что получше… А разве тебе нужны еще деньги?
   – О нет! Теперь всякий готов мне ссудить, я умею вести дела.
   – Ты когда-то мечтал об этом.
   – Я подкапливаю немного… Покупаю товары у моих нуждающихся собратьев, ссужаю деньгами тех, кто стеснен в средствах и не может расплатиться.
   – Неужели без лихвы?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

Поделиться ссылкой на выделенное