Александр Дюма.

Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 2

(страница 4 из 54)

скачать книгу бесплатно

   – Дорогой Безмо, раз вам было известно, что я ваннский епископ, вам не нужно было узнавать мой адрес у господина Фуке.
   – Может быть, монсеньор, – окончательно смешался Безмо, – я совершил какую-нибудь неделикатность? В таком случае прошу у вас извинения.
   – Полно! Какую вы могли совершить неделикатность? – спокойно спросил Арамис.
   С улыбкой глядя на коменданта, Арамис недоумевал, каким образом Безмо, не зная его адреса, знал, однако, что его епархия была в Ванне.
   «Постараемся выяснить это», – сказал он себе.
   Затем прибавил вслух:
   – Слушайте, дорогой комендант, не свести ли нам наши маленькие счеты?
   – К вашим услугам, монсеньор. Но сначала скажите мне, ваше преосвященство…
   – Что?
   – Не окажете ли вы мне честь позавтракать у меня, по обыкновению?
   – С удовольствием.
   – Милости прошу!
   Безмо трижды позвонил.
   – Что это значит? – спросил Арамис.
   – Это значит, что у меня завтракает гость и что нужно сделать приготовления.
   – Пожалуйста, дорогой комендант, не хлопочите так для меня.
   – Что вы! Я считаю своей обязанностью принять и угостить вас как можно лучше. Никакой принц не сделал бы для меня того, что сделали вы.
   – Полноте! Поговорим о чем-нибудь другом. Как идут ваши дела в Бастилии?
   – Недурно!
   – Значит, от заключенных есть доход?
   – Неважный.
   – Вот как!
   – Кардинал Мазарини не отличался большой суровостью.
   – Вы, значит, предпочли бы более подозрительное правительство, вроде нашего прежнего кардинала?
   – Да. При Ришелье все шло прекрасно. Братец его высокопреосвященства нажил себе целое состояние.
   – Поверьте, дорогой комендант, – сказал Арамис, придвигаясь к Безмо, – молодой король стоит старого кардинала. Если старости свойственны ненависть, осмотрительность, страх, то молодости присущи недоверчивость, гнев, страсти. Вы вносили в течение этих трех лет ваши доходы Лувьеру и Трамбле?
   – Увы, да.
   – Значит, у вас не оставалось никаких сбережений?
   – Ах, ваше преосвященство! Уплачивая этим господам пятьдесят тысяч ливров, клянусь вам, я отдаю им весь свой заработок. Еще вчера вечером я говорил то же самое господину д’Артаньяну.
   – Вот как! – воскликнул Арамис, глаза которого загорелись, но тотчас же потухли. – Так вы вчера виделись с д’Артаньяном? Ну, как же он поживает?
   – Превосходно.
   – И что вы ему говорили, господин Безмо?
   – Я говорил ему, – продолжал комендант, не замечая своей оплошности, – что я слишком хорошо содержу своих заключенных.
   – А сколько их у вас? – небрежно спросил Арамис.
   – Шестьдесят.
   – Ого, кругленькая цифра!
   – Ах, монсеньор, бывало и по двести.
   – Но все же и при шестидесяти жить можно не жалуясь.
   – Разумеется, другому коменданту каждый арестант приносил бы по полтораста пистолей.
   – Полтораста пистолей!
   – А как же? Считайте: на принца крови мне отпускают пятьдесят ливров в день.
   – Но как будто у вас здесь нет принцев крови? – сказал Арамис слегка дрогнувшим голосом.
   – Слава богу, нет! Вернее, к несчастью, нет.
   – Как к несчастью?
   – Ну, конечно.
Мои доходы возросли бы.
   – Справедливо. Итак, на каждого принца крови пятьдесят ливров.
   – Да. На маршала Франции тридцать шесть ливров.
   – Но ведь в настоящее время у вас нет и маршалов?
   – Увы, нет! Правда, на генерал-лейтенантов и бригадных генералов мне отпускается по двадцать четыре ливра, а их у меня два.
   – Вот как!
   – За ними идут советники парламента, на которых ассигнуется мне по пятнадцать ливров.
   – А сколько их у вас?
   – Четыре.
   – Я и не знал, что на советников отпускается так много.
   – Да. Но на рядовых судей, адвокатов и духовных лиц мне дают только по десять ливров.
   – И их у вас семь человек? Прекрасно.
   – Нет, скверно.
   – Почему?
   – Ведь все же это не простые люди. Чем они хуже советников парламента?
   – Вы правы; я не вижу оснований оценивать их на пять ливров меньше.
   – Понимаете ли, за хорошую рыбу мне приходится платить четыре или пять ливров, за хорошего цыпленка полтора ливра. Я, положим, развожу их у себя на птичьем дворе, но все-таки надо покупать корм, а вы не можете себе представить, какая здесь пропасть крыс.
   – А почему бы вам не завести полдюжины кошек?
   – Как же, станут кошки есть крыс! Я вынужден был отказаться от них. Вот и посудите, как мой корм уничтожается крысами. Пришлось выписать из Англии терьеров, чтобы они душили крыс. Но у этих собак зверский аппетит: они едят, как арестант пятой категории, не считая того, что иногда душат кроликов и кур.
   Нельзя было определить, слушал Арамис или нет: опущенные глаза свидетельствовали о его внимании, а нервные движения пальцев – о том, что он поглощен какой-то мыслью.
   – Итак, – продолжал Безмо, – сносная птица обходится мне в полтора ливра, а хорошая рыба – в четыре или пять. В Бастилии еда полагается три раза в день; заключенным делать нечего, вот они и кушают; человек, на которого отпускается десять ливров, обходится мне в семь с половиной ливров.
   – А ведь только что вы сказали мне, что десятиливровых вы кормите так же, как и пятнадцатиливровых.
   – Да.
   – Значит, на последних вы зарабатываете семь с половиной ливров?
   – Надо же изворачиваться! – буркнул Безмо, видя, что попался.
   – Вы правы, дорогой комендант. Ведь у вас есть и такие арестанты, на которых отпускается меньше десяти ливров?
   – Как же: горожане и стряпчие.
   – Сколько же на них отпускается?
   – По пяти ливров.
   – А они тоже хорошо едят?
   – Еще бы! Только, понятно, им не каждый день дают камбалу да пулярок или испанское вино, но три-то раза в неделю у них бывает хороший стол.
   – Но ведь это филантропия, дорогой комендант. Вы разоритесь!
   – Нет. Если пятнадцатиливровый не доел своего цыпленка или десятиливровый оставил что-нибудь, я посылаю это пятиливровым; для бедняг это целый пир. Что поделать! Надо быть сострадательным.
   – А сколько приблизительно остается вам от пяти ливров?
   – Тридцать су.
   – Какой же вы честный человек, Безмо!
   – Благодарю вас, ваше преосвященство. Мне кажется, что вы правы. Но знаете ли, о ком я больше всего пекусь?
   – О ком?
   – О мелких торговцах и писарях, на которых отпускается по три ливра. Им не часто случается видеть рейнских карпов или ла-маншских осетров.
   – А разве от пятиливровых не бывает остаточков?
   – Ах, монсеньор, не думайте, что я такой скряга; эти мещане и писари не помнят себя от счастья, когда я даю им крылышко куропатки, козье филе или кусочек пирога с трюфелями – словом, такие блюда, какие им и во сне не снились; они едят, пьют, кричат за десертом «да здравствует король!» и благословляют Бастилию; каждое воскресенье я их угощаю двумя бутылками шампанского, которое обходится мне по пяти су. О, эти бедняги превозносят меня и с большим сожалением выходят из тюрьмы. Знаете, что я подметил?
   – Что?
   – Я подметил… это мне очень на руку. Я подметил, что некоторые заключенные по выходе на свободу очень скоро снова попадают сюда. И все это из-за моей кухни. Ей-богу!
   Арамис недоверчиво улыбнулся.
   – Вы улыбаетесь?
   – Да.
   – Уверяю вас, что некоторые имена заносятся у нас в список три раза в течение двух лет.
   – Хотел бы я взглянуть на этот список!
   – Что ж, пожалуй! Хотя у нас запрещается показывать такие документы посторонним лицам.
   – Еще бы!
   – Но если вы, монсеньор, желаете увидеть собственными глазами…
   – С большим удовольствием.
   – Вот, извольте!
   Безмо подошел к шкафу и вынул оттуда большую книгу. Арамис ждал с горячим нетерпением. Безмо вернулся, положил книгу на стол, полистал ее и остановился на букве М.
   – Вот, взгляните: Мартинье, январь тысяча шестьсот пятьдесят девятого и июнь тысяча шестьсот шестидесятого. Мартинье, март тысяча шестьсот шестьдесят первого – памфлеты, мазаринады и т. д. Вы понимаете, что это только предлог. Кто за мазаринады попадает в Бастилию? Просто сам молодчик наклепал на себя, чтобы попасть сюда. А с какой целью? С целью лакомиться моей едой за три ливра.
   – За три ливра! Несчастный!
   – Да, ваше преосвященство; поэты тоже принадлежат к последнему разряду, им полагается тот же стол, что мещанам и писарям; но я уже говорил вам, что как раз о них я больше всего забочусь.
   Тем временем Арамис как бы машинально перелистывал страницы, делая вид, что совсем не интересуется именами.
   – В тысяча шестьсот шестьдесят первом году, как видите, записано восемьдесят имен, – сказал Безмо. – В тысяча шестьсот пятьдесят девятом году тоже восемьдесят.
   – А, Сельдон! – проговорил Арамис. – Как будто знакомое имя. Вы не говорили мне об этом юноше?
   – Говорил. Бедняга студент, который сочинил… Как называются два латинских стиха, которые рифмуют?
   – Дистихом.
   – Именно.
   – Бедняга! За дистих!
   – Как вы легко смотрите на это! А знаете ли вы, что он сочинил это двустишие на иезуитов?
   – Все равно, наказание очень уж строгое.
   – Не жалейте его. В прошлом году мне показалось, будто вы интересуетесь им.
   – Да.
   – А так как ваше внимание для меня важнее всего, монсеньор, то я тотчас же перевел его на пятнадцать ливров.
   – Значит, на такое содержание, как вот этого, – проговорил Арамис, продолжая перелистывать и остановившись на одном имени рядом с Мартинье.
   – Именно на такое.
   – Что он, итальянец, этот Марчиали? – спросил Арамис, показывая пальцем на фамилию, привлекшую его внимание.
   – Тсс! – прошептал Безмо.
   – Почему такая таинственность? – понизил голос Арамис, невольно сжимая руку в кулак.
   – Мне кажется, я вам уже говорил про этого Марчиали.
   – Нет, я в первый раз слышу это имя.
   – Очень может быть. Я говорил вам о нем, не называя имени.
   – Что же, это старый греховодник? – пытался улыбнуться Арамис.
   – Нет, напротив, он молод.
   – Значит, он совершил большое преступление?
   – Непростительное.
   – Убил кого-нибудь.
   – Что вы!
   – Совершил поджог?
   – Бог с вами!
   – Оклеветал!
   – Да нет же! Он…
   И Безмо, приставив руки ко рту, прошептал:
   – Он дерзает быть похожим на…
   – Ах, помню, помню! – сказал Арамис. – Вы мне действительно говорили о нем в прошлом году; но его преступление показалось мне таким ничтожным.
   – Ничтожным?
   – Или, вернее, неумышленным…
   – Ваше преосвященство, такое сходство никогда не бывает неумышленным.
   – Ах, я и забыл! Но, дорогой хозяин, – сказал Арамис, закрывая книгу, – кажется, нас зовут.
   Безмо взял книгу, быстро положил ее в шкаф, запер его и ключ спрятал в карман.
   – Не угодно ли вам теперь позавтракать, монсеньор? – обратился он к Арамису. – Вы не ослышались, нас действительно зовут к завтраку.
   – С большим удовольствием, дорогой комендант.
   И они пошли в столовую.


   Арамис всегда был очень воздержан в пище, но на этот раз он оказал честь великолепному завтраку Безмо; только вина он пил мало.
   Безмо все время был очень оживлен и весел; пять тысяч пистолей, на которые он поглядывал время от времени, радовали его душу. Он умильно поглядывал также на Арамиса.
   Епископ, развалившись в кресле, отхлебывал маленькими глоточками вино, смакуя его, как знаток.
   – Какой вздор говорят о плохом довольствии в Бастилии, – сказал он, подмигивая. – Счастливцы эти заключенные, если им ежедневно дается даже по полбутылки этого бургундского!
   – Все пятнадцатиливровые пьют его, – заметил Безмо. – Это старое, выдержанное вино.
   – Значит, и бедняга Сельдон тоже пьет этот превосходный напиток?
   – Ну нет!
   – А мне послышалось, будто вы содержите его на пятнадцати ливрах.
   – Его? Никогда! Человека, который сочиняет дистрикты… Как вы это назвали?
   – Дистихи.
   – На пятнадцати ливрах! Слишком жирно! Его сосед действительно на пятнадцати ливрах.
   – Какой сосед?
   – Да тот, из второй Бертодьеры.
   – Дорогой комендант, простите меня, но ваш язык мне не вполне понятен.
   – И правда, извините; из второй Бертодьеры – это значит, что арестант помещен во втором этаже бертодьерской башни.
   – Следовательно, Бертодьерой называется одна из бастильских башен? Да, я слышал, что здесь каждая башня имеет свое название. Где же эта башня?
   – Вот поглядите сюда, – показал Безмо, подходя к окну. – Вон на том дворе, вторая налево.
   – Вижу. Значит, в ней сидит заключенный, на которого отпускается по пятнадцати ливров?
   – Да.
   – А давно уже он сидит?
   – Давненько. Лет семь или восемь.
   – Неужели у вас нет точных сведений?
   – Ведь он был посажен не при мне, дорогой господин д’Эрбле.
   – А разве вам ничего не сказали Лувьер и Трамбле?
   – Дорогой мой… Простите, ваше преосвященство…
   – Ничего. Итак, вы говорите?..
   – Говорю, что тайны Бастилии не передаются вместе с ключами комендатуры.
   – Вот что! Так, значит, этот таинственный узник – государственный преступник?
   – Нет, не думаю; просто его пребывание окружено тайной, как все здесь, в Бастилии.
   – Допустим, – сказал Арамис. – Но почему же вы свободнее говорите о Сельдоне, чем о…
   – Чем о второй Бертодьере?
   – Да.
   – Да потому, что, по-моему, преступление человека, сочинившего дистих, гораздо меньше, чем того, кто похож на…
   – Да, да, я понимаю. Но как же тюремщики? Ведь они разговаривают с заключенными?
   – Разумеется.
   – В таком случае арестанты, вероятно, говорят им, что они не виноваты.
   – Да, они только об этом и твердят, вечно поют эту песенку.
   – А не может ли сходство, о котором вы говорили, броситься в глаза вашим тюремщикам?
   – Ах, дорогой господин д’Эрбле! Нужно быть придворным, как вы, чтобы заниматься такими мелочами.
   – Вы тысячу раз правы, дорогой Безмо. Будьте добры, еще чуточку этого вина.
   – Не чуточку, а целый стакан.
   – Нет, нет! Вы остались мушкетером до кончиков пальцев. А я сделался епископом. Каплю для меня, стакан для вас.
   – Ну, пусть будет по-вашему!
   Арамис и комендант чокнулись.
   – А кроме того, – добавил Арамис, подняв бокал и прищуриваясь на вино, горящее рубином, – кроме того, случается и так, что там, где вы находите сходство, другой его совсем не замечает.
   – Нет, этого не может быть. Всякий, кто видел того, на кого похож этот узник…
   – А мне кажется, дорогой Безмо, что это просто игра вашего воображения.
   – Да нет же! Даю вам слово.
   – Послушайте, – возразил Арамис, – я встречал многих, чьи лица были похожи на того, о ком мы говорим, но никто не придавал этому значения.
   – Да просто потому, что есть разные степени сходства; сходство моего узника поразительное, и если бы вы его увидели, вы бы вполне согласились со мной.
   – Если бы я его увидел… – равнодушно протянул Арамис. – Но, по всей вероятности, я его никогда не увижу.
   – Почему же?
   – Потому что, если бы я ступил ногой в эти ужасные камеры, мне показалось бы, что я навеки буду там похоронен.
   – О нет, помещение у нас совсем неплохое!
   – Рассказывайте!
   – Нет, нет, не говорите дурно о второй Бертодьере. Там отличная камера, прекрасно обставленная, с коврами!
   – Что вы говорите!
   – Да, да! Этому юноше повезло; ему отвели лучшее помещение в Бастилии. Редкое счастье.
   – Полноте, полноте, – холодно прервал Арамис, – никогда я не поверю, что в Бастилии есть хорошие камеры. А что касается ковров, то они, наверное, существуют только в вашем воображении. Мне мерещатся там пауки, крысы, жабы…
   – Жабы! Ну, в карцерах, я не отрицаю…
   – Самая жалкая мебель и никаких ковров.
   – А глазам своим вы поверите? – сказал Безмо, все больше приходя в возбуждение.
   – Нет, бога ради, не надо!
   – Даже для того, чтобы убедиться в этом сходстве, которое вы отрицаете, как и ковры?
   – Да это, должно быть, привидение, призрак, живой труп!
   – Ничуть не бывало! Здоровенный малый.
   – Печальный, угрюмый?
   – Да нет же: весельчак.
   – Не может быть!
   – Пойдемте.
   – Куда?
   – Со мной.
   – Зачем?
   – Сделаем прогулку по Бастилии.
   – Что?
   – Вы все увидите, собственными глазами увидите.
   – А правила?
   – Это пустяки. Сегодня мой майор свободен, лейтенант обходит бастионы; мы здесь полные хозяева.
   – Нет, нет, дорогой комендант! У меня мороз идет по коже при одной мысли о грохоте засовов, которые нам придется отодвигать.
   – Полно!
   – А вдруг вы забудете обо мне, и я останусь где-нибудь в третьей или четвертой Бертодьере… бррр!
   – Вы шутите?
   – Нет, говорю серьезно.
   – Вы отказываетесь от совершенно исключительного случая. Знаете ли вы, чтобы добиться той милости, которую я предлагаю вам даром, некоторые принцы крови сулили мне до пятидесяти тысяч ливров?
   – Неужели это так интересно?
   – Запретный плод, ваше преосвященство! Запретный плод! Вы, как духовное лицо, должны хорошо знать это.
   – Нет. Если меня кто интересует, то разве только бедный школьник, сочинивший дистих.
   – Ладно! Посмотрим на него; он помещается рядом – в третьей Бертодьере.
   – Почему вы говорите: рядом?
   – Потому что, если бы я был любопытным, меня бы больше заинтересовала прекрасная камера с коврами и ее обитатель.
   – Эка невидаль – обстановка! Да и обитатель, вероятно, самая невзрачная личность!
   – Пятнадцатиливровый, ваше преосвященство, пятнадцатиливровый! Такие персоны всегда интересны.
   – Как раз об этом я и позабыл спросить вас. Почему этому человеку отпускается пятнадцать ливров, а бедняге Сельдону только три?
   – Ах, эти различия – тонкая вещь, сударь: тут король проявил доброту…
   – Король?
   – То есть кардинал, я ошибся. «Этот несчастный, – сказал Мазарини, – обречен до смерти томиться в тюрьме».
   – Почему?
   – Потому что преступление его вечное, значит, и наказание должно быть вечное.
   – Вечное?
   – Конечно. Если только ему не посчастливится заболеть оспой, вы понимаете… Но и на это мало надежды. В Бастилии воздух здоровый.
   – Вы удивительно находчивы, дорогой Безмо.
   – Не правда ли?
   – Иными словами, вы хотите сказать, что этот несчастный должен страдать здесь до конца жизни…
   – Я не говорил – страдать, монсеньор; пятнадцатиливровые не страдают.
   – Ну, томиться в тюрьме.
   – Конечно, такая уж его доля; но ему всячески стараются смягчить условия жизни. Притом, я думаю, и вы согласитесь со мной, этот молодец родился на свет вовсе не для того, чтобы так прекрасно кушать, как его кормят здесь. Да вот посмотрите: этот непочатый пирог и раки, до которых едва дотронулись, марнские раки, крупные, как лангусты! Все это отправится сейчас во вторую Бертодьеру с бутылкой бургундского, которое вам так нравится. Теперь вы не будете больше сомневаться, я надеюсь?
   – Нет, дорогой Безмо, не буду. Но ведь все эти заботы относятся только к счастливцам пятнадцатиливровым, а о бедняге Сельдоне вы совсем позабыли.
   – Извольте! В честь вашего посещения устроим и для него пир: он получит бисквит, варенье и эту бутылочку портвейна.
   – Вы превосходный человек; я уже говорил вам это и снова повторяю, дорогой Безмо.
   – Идемте, идемте, – заторопил комендант, у которого немного закружилась голова не то от выпитого вина, не то от похвал Арамиса.
   – Помните, что я иду туда, только чтобы исполнить вашу просьбу, – сказал прелат.
   – О, вы меня будете благодарить за эту прогулку.
   – Так пойдем.
   – Подождите, я предупрежу.
   Безмо дважды позвонил; вошел тюремщик.
   – Я отправляюсь в башни, – сообщил Безмо. – Не надо ни стражи, ни барабанов, словом, никакого шума.
   – Если бы я не оставил здесь своего плаща, – промолвил Арамис в притворном страхе, – то мне, право, показалось бы, что я сам сажусь в тюрьму.
   Тюремщик пошел вперед, комендант и Арамис за ним, рука об руку; несколько солдат, находящихся во дворе, вытянулись в струнку при виде коменданта.
   Безмо провел гостя по небольшому плацу; оттуда они направились к подъемному мосту, через который часовые беспрепятственно пропустили их, узнав начальство.
   – Сударь, – громко спросил комендант Арамиса, чтобы каждое слово его было услышано караульными, – сударь, у вас хорошая память?
   – Зачем вы меня спрашиваете об этом?
   – Я имею в виду ваши планы и чертежи, так как даже архитекторам воспрещено входить в камеры с бумагой, пером или карандашом.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

Поделиться ссылкой на выделенное