Александр Дюма.

Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 3

(страница 5 из 59)

скачать книгу бесплатно

   – Не находите ли вы, господа, что маркиза нынешним вечером не имеет себе подобных? – спросил Фуке. – Знаете ли вы, почему?
   – Потому что госпожа де Бельер – красивейшая из женщин, – отвечал кто-то из гостей.
   – Нет, потому что она лучшая среди женщин. Однако… все драгоценности, надетые этим вечером на маркизе, – поддельные.
   Госпожа де Бельер покраснела.
   – О, это можно говорить без всякого опасения женщине, обладающей лучшими в Париже брильянтами, – раздались голоса окружающих.
   – Ну, что вы на это скажете? – тихо спросил Фуке Пелисона.
   – Наконец-то я понял. Вы очень хорошо поступили.
   – То-то же, – засмеялся Фуке.
   – Кушать подано, – торжественно возгласил Ватель.
   Волна приглашенных устремилась в столовую гораздо поспешнее, чем это принято на министерских приемах; здесь их ожидало великолепное зрелище.
   На буфетах, на поставцах, на столе среди цветов и свечей ослепительно блистала богатейшая золотая и серебряная посуда. Это были остатки старинных сокровищ, изваянных, отлитых и вычеканенных флорентийскими мастерами, привезенными Медичи в те времена, когда во Франции еще не перевелось золото. Эти чудеса из чудес искусства, запрятанные или зарытые в землю во время гражданских распрей, робко появлялись на свет, когда наступал перерыв в тех войнах, которые вели люди хорошего тона и которые звались Фрондой. Сеньоры, сражаясь между собой, убивали друг друга, но не позволяли себе грабежа. На всей посуде был герб госпожи де Бельер.
   – Как, – вскричал Лафонтен, – тут везде П. и Б.!
   Но наибольшее восхищение вызвал прибор маркизы, расставленный по указанию самого Фуке. Перед ним возвышалась пирамида брильянтов, сапфиров, изумрудов и античных камней; сердолики, резанные малоазийскими греками, в золотой мизийской оправе, изумительная древнеалександрийская мозаика в серебре, тяжелые египетские браслеты времен Клеопатры лежали в громадном блюде – творении Палисси, стоявшем на треножнике из золоченой бронзы работы Бенвенуто Челлини.
   Лишь только маркиза увидела пред собою все то, чего она не надеялась снова увидеть, лицо ее покрылось мертвенной бледностью. Глубокое молчание, предвестник сильных душевных потрясений, воцарилось в этой ошеломленной и встревоженной зале.
   Фуке даже не подал рукой знака, чтоб удалить лакеев в расшитых кафтанах, сновавших, как торопливые пчелы, вокруг громадных столов и буфетов.
   – Господа, – сказал он, – посуда, которую вы здесь видите, принадлежала госпоже де Бельер. Однажды, узнав, что один из ее друзей попал в стесненные обстоятельства, она отослала все это золото и серебро вместе с драгоценностями, лежащими грудой пред нею, к своему ювелиру. Столь великодушный поступок должен быть по достоинству оценен такими истинными друзьями, как вы.
Счастлив тот, кто внушает такую любовь! Выпьем же за здоровье госпожи де Бельер!
   Громкие крики покрыли слова Фуке; онемевшая маркиза откинулась в кресле ни жива ни мертва; еще немного, и бедная женщина лишилась бы чувств, уподобившись птицам Древней Эллады, пролетавшим над ареною олимпийских ристалищ.
   – А теперь, – предложил Пелисон, которого всегда трогала добродетель и приводила в восторг красота, – а теперь выпьем за того человека, ради которого маркиза свершила столь прекрасный поступок, ибо тот, о ком идет речь, воистину достоин любви.
   Очередь дошла до маркизы. Она встала, бледная и улыбающаяся, протянула дрожащей рукою стакан, и ее пальцы коснулись пальцев Фуке, тогда как ее еще затуманенный взгляд жаждал ответной любви, сжигавшей благородное сердце ее великого друга.
   Ужин, начавшийся столь примечательным образом, скоро превратился в настоящее пиршество. Никто не старался быть остроумным, и все же никто не страдал отсутствием остроумия.
   Лафонтен забыл о своем любимом вине Горньи и позволил Вателю примирить себя с ронскими и испанскими винами.
   Аббат Фуке до того подобрел, что Гурвиль шепнул ему на ухо:
   – Вы стали столь нежным, сударь, что смотрите, как бы кто-нибудь не вздумал вас съесть.
   Часы текли неприметно и радостно, как бы осыпая пирующих розами. Вопреки своему давнему обыкновению, суперинтендант не встал из-за стола перед обильным десертом. Он улыбался своим друзьям, захмелевшим тем опьянением, которое обычно бывает у всех, чьи сердца захмелели раньше, чем головы. В первый раз за весь вечер он посмотрел на часы.
   Вдруг к крыльцу подкатила карета, и – поразительная вещь! – звук колес уловили в зале среди шума и песен. Фуке прислушался, потом обратил взгляд к прихожей. Ему показалось, что там раздаются шаги и что эти шаги не попирают землю, но гнетут его сердце.
   Инстинктивно он отодвинулся от г-жи де Бельер, ноги которой касался в течение двух часов.
   – Господин д’Эрбле, ваннский епископ, – доложил во весь голос привратник.
   И на пороге показался мрачный и задумчивый Арамис, голову которого вдруг украсили два конца гирлянды, которая только что распалась на части, так как пламя свечи пережгло скреплявшие ее нитки.


   Фуке, несомненно, встретил бы шумным приветствием этого вновь прибывшего друга, если бы ледяной вид и рассеянный взгляд Арамиса не побудили суперинтенданта к соблюдению обычной для него сдержанности.
   – Не поможете ли вы нам в нашем единоборстве с десертом? – все же спросил Фуке. – Не ужасает ли вас наше бесшабашное пиршество?
   – Монсеньор, – почтительно сказал Арамис, – я начну с извинения, что нарушаю ваше искрящееся весельем собрание, но я попрошу, по завершении вашего пира, уделить мне несколько мгновений, чтобы переговорить о делах.
   Слово «дела» заставило насторожиться кое-кого между эпикурейцами. Фуке поднялся со своего места.
   – Неизменно дела, господин д’Эрбле, – сказал он. – Счастье еще, что дела появляются только под конец ужина.
   С этими словами он предложил руку г-же де Бельер, посмотревшей на него с некоторым беспокойством; проводив ее в гостиную, что была рядом, он поручил ее наиболее благоразумным из своих сотрапезников.
   Сам же, взяв под руку Арамиса, удалился с ним к себе в кабинет. Тут Арамис сразу же забыл о почтительности и этикете. Он сел и спросил:
   – Догадайтесь, кого мне пришлось повидать этим вечером.
   – Дорогой шевалье, всякий раз, как вы начинаете свою речь подобным вступлением, я ожидаю, что вы сообщите мне что-нибудь неприятное.
   – И на этот раз, дорогой друг, вы не ошиблись, – подтвердил Арамис.
   – Ну так не томите меня, – безразлично добавил Фуке.
   – Итак, я видел госпожу де Шеврез.
   – Старую герцогиню? Или, может быть, ее тень?
   – Старую волчицу во плоти и крови.
   – Без зубов?
   – Возможно; однако не без когтей.
   – Чего же она может хотеть от меня? Я не скуп по отношению к не слишком целомудренным женщинам. Это качество всегда ценится женщинами, и даже тогда, когда они больше не могут надеяться на любовь.
   – Госпожа де Шеврез отлично осведомлена о том, что вы не скупы, ибо она хочет выманить у вас деньги.
   – Вот как! Под каким же предлогом?
   – Ах, в предлогах у нее недостатка не будет. По-видимому, у нее есть кое-какие письма Мазарини.
   – Меня это нисколько не удивляет. Прелат был прославленным волокитой.
   – Да, но, вероятно, эти письма не имеют отношения к его любовным делам. В них идет речь, как говорят, о финансах.
   – Это менее интересно.
   – Вы решительно не догадываетесь, к чему я клоню?
   – Решительно.
   – Вы никогда не слыхали о том, что вас обвиняют в присвоении государственных сумм?
   – Сто раз! Тысячу раз! С тех пор как пребываю на службе, дорогой мой д’Эрбле, я только об этом и слышу. Совершенно так же, епископ, вы постоянно слышите упреки в безверии; или, будучи мушкетером, слышали обвинения в трусости. Министра финансов без конца обвиняют в том, что он разворовывает эти финансы.
   – Хорошо. Но давайте внесем в это дело полную ясность, ибо, судя по тому, что говорит герцогиня, Мазарини в своих письмах выражается весьма недвусмысленно.
   – В чем же эта недвусмысленность?
   – Он называет сумму приблизительно в тринадцать миллионов, отчитаться в которой вам было бы затруднительно.
   – Тринадцать миллионов, – повторил суперинтендант, растягиваясь в кресле, чтобы было удобнее поднять лицо к потолку. – Тринадцать миллионов!.. Ах ты господи, дайте припомнить, какие же это миллионы среди всех тех, в краже которых меня обвиняют!
   – Не смейтесь, дорогой друг, это очень серьезно. Несомненно, у герцогини имеются письма, и эти письма, надо полагать, подлинные, так как она хотела продать их за пятьсот тысяч ливров.
   – За такие деньги можно купить хорошую клевету, – отвечал Фуке. – Ах да, я знаю, о чем вы говорите. – И суперинтендант засмеялся от всего сердца.
   – Тем лучше! – сказал не очень-то успокоенный Арамис.
   – Я припоминаю эти тринадцать миллионов. Ну да, это и есть то самое!
   – Вы меня чрезвычайно обрадовали. В чем тут дело?
   – Представьте себе, друг мой, что однажды сеньор Мазарини, упокой господи его душу, получил тринадцать миллионов за уступку спорных земель в Вальтелине; он их вычеркнул из приходных книг, перевел на меня и заставил затем вручить ему эти деньги на военные нужды.
   – Отлично. Значит, в употреблении их вы можете отчитаться?
   – Нет, кардинал записал эти деньги на мое имя и послал мне расписку.
   – Но у вас сохраняется эта расписка?
   – Еще бы! – кивнул Фуке и спокойно направился к большому бюро черного дерева с инкрустациями из золота и перламутра.
   – Меня приводят в восторг, – восхитился Арамис, – во-первых, ваша безупречная память, затем хладнокровие и, наконец, порядок, царящий в ваших делах, тогда как по существу вы – поэт.
   – Да, – отвечал Фуке, – мой порядок – порождение лени; я завел его, чтобы не терять даром времени. Так, например, я знаю, что расписки Мазарини в третьем ящике под литерой М; я открываю ящик и сразу беру в руку нужную мне бумагу. Даже ночью без свечи я легко разыщу ее. – И уверенною рукою он ощупал связку бумаг, лежавших в открытом ящике. – Более того, – продолжал Фуке, – я помню эту бумагу, как будто вижу ее перед собой. Она очень плотная, немного шероховатая, с золотым обрезом; на числе, которым она помечена, Мазарини посадил кляксу. Но вот в чем дело: бумага, она словно чувствует, что ее ищут, что она нужна до зарезу, и потому прячется и бунтует.
   И суперинтендант заглянул в ящик.
   Арамис встал.
   – Странно, – протянул Фуке.
   – Ваша память на этот раз изменяет вам, дорогой друг, поищите в какой-нибудь другой связке.
   Фуке взял связку, перебрал ее еще раз и побледнел.
   – Не упорствуйте и поищите где-нибудь в другом месте, – сказал Арамис.
   – Бесполезно, бесполезно, до этих пор я ни разу не ошибался; никто, кроме меня, не касается этих бумаг, никто не открывает этого ящика, к которому, как вы видите, я велел сделать секретный замок, и его шифр знаю лишь я один.
   – К какому же выводу вы приходите? – спросил встревоженный Арамис.
   – К тому, что квитанция Мазарини украдена. Госпожа де Шеврез права, шевалье: я присвоил казенные деньги; я взял тринадцать миллионов из сундуков государства, я – вор, господин д’Эрбле.
   – Не горячитесь, сударь, не волнуйтесь!
   – Как же не волноваться, дорогой шевалье? Причин для этого более чем достаточно. Заправский процесс, заправский приговор, и ваш друг суперинтендант последует в Монфокон за своим коллегой Ангераном де Мариньи, за своим предшественником Самблансе.
   – О, не так быстро, – улыбнулся Арамис.
   – Почему? Почему не так быстро! Что же, по-вашему, сделала герцогиня де Шеврез с этими письмами? Ведь вы отказались от них, не так ли?
   – О, я наотрез отказался. Я предполагаю, что она отправилась продавать их господину Кольберу.
   – Вот видите!
   – Я сказал, что предполагаю. Я мог бы сказать, что в этом уверен, так как поручил проследить за нею. Расставшись со мной, она вернулась к себе, затем вышла через черный ход своего дома и отправилась в дом интенданта на улицу Круа-де-Пти-Шан.
   – Значит, процесс, скандал и бесчестье, и все как гром с неба: слепо, жестоко, безжалостно.
   Арамис подошел к Фуке, который весь трепетал в своем кресле перед открытыми ящиками. Он положил ему на плечо руку и сказал ласковым тоном:
   – Никогда не забывайте, что положение господина Фуке не может идти в сравнение с положением Самблансе или Мариньи.
   – Почему же, господи боже?
   – Потому что против этих министров был возбужден процесс и приговор приведен в исполнение. А с вами этого случиться не может.
   – И опять-таки почему? Ведь казнокрад во все времена – преступник?
   – Преступник, имеющий возможность укрыться в убежище, никогда не бывает в опасности.
   – Спасаться? Бежать?
   – Я говорю не об этом; вы забываете, что такие процессы могут быть возбуждены только парламентом, что ведение их поручается генеральному прокурору и что вы сами являетесь таковым. Итак, если только вы не пожелаете осудить себя самого…
   – О! – вдруг воскликнул Фуке, стукнув кулаком по столу.
   – Ну что, что еще?
   – То, что я больше не прокурор.
   Теперь мертвенно побледнел Арамис, и он сжал руки с такою силою, что хрустнули пальцы. Он растерянно посмотрел на Фуке и, отчеканивая каждый слог, произнес:
   – Вы больше не прокурор?
   – Нет.
   – С какого времени?
   – Тому уже четыре иль пять часов.
   – Берегитесь, – холодно перебил Арамис, – мне кажется, что вы не в себе, дорогой мой. Очнитесь!
   – Я говорю, – продолжал Фуке, – что не так давно явился ко мне некто, посланный моими друзьями, и предложил миллион четыреста тысяч за мою должность. И я продал ее.
   Арамис замолк. На его лице мелькнуло выражение ужаса, и это подействовало на суперинтенданта сильнее, чем могли бы подействовать все крики и речи на свете.
   – Значит, вы очень нуждались в деньгах? – проговорил наконец Арамис.
   – Да, тут был замешан долг чести.
   И в немногих словах Фуке рассказал Арамису о великодушии г-жи де Бельер и о том способе, каким он посчитал нужным отплатить за это великодушие.
   – Очень красивый жест, – сказал Арамис. – Во сколько же он вам обошелся?
   – Ровно в миллион четыреста тысяч, вырученных за мою должность.
   – Которые вы, не раздумывая, тут же на месте и получили? О, мой неразумный друг!
   – Я еще не получил их, но получу завтра.
   – Значит, это дело еще не закончено?
   – Оно должно быть закончено, так как я выписал ювелиру чек, по которому он должен ровно в двенадцать получить эту сумму из моей кассы, куда она будет внесена между шестью и семью часами утра.
   – Слава богу! – вскричал Арамис и захлопал в ладоши. – Ничто, стало быть, не закончено, раз вам еще не уплачено.
   – А ювелир?
   – Без четверти двенадцать вы получите от меня миллион четыреста тысяч.
   – Погодите! Ведь в шесть утра я должен подписать договор.
   – Ручаюсь, что вы его не подпишете.
   – Шевалье, я дал слово.
   – Вы возьмете его назад, вот и все.
   – Что вы сказали! – воскликнул глубоко потрясенный Фуке. – Взять назад слово, которое дал Фуке?
   На почти негодующий взгляд министра Арамис ответил взглядом, исполненным гнева.
   – Сударь, – сказал он, – мне кажется, что я с достаточным основанием могу быть назван порядочным человеком, не так ли? Под солдатским плащом я пятьсот раз рисковал жизнью, в одежде священника я оказал еще более важные услуги богу, государству, а также друзьям. Честное слово стоит не больше того, чем человек, давший его. Когда он держит его – это чистое золото; оно же – разящая сталь, когда он не желает его держать. В этом случае он защищается этим словом, как оружием чести, ибо если порядочный человек не держит своего честного слова, значит, он в смертельной опасности, значит, он рискует гораздо большим, чем та выгода, которую может извлечь из этого его враг. В таком случае, сударь, обращаются к богу и своему праву.
   Фуке опустил голову:
   – Я бедный бретонец, простой и упрямый, и мой ум восхищается вашим и страшится его. Я не говорю, что держу свое слово из добродетели. Если хотите, я держу его по привычке. Но простые люди достаточно простодушны, чтоб восхищаться этой привычкой. Это единственная моя добродетель. Оставьте же мне воздаваемую за нее добрую славу.
   – Значит, не позже как завтра вы подпишете акт о продаже должности, которая защищает вас от всех ваших врагов?
   – Подпишу.
   Арамис глубоко вздохнул, осмотрелся вокруг, как тот, кто ищет, что бы ему разбить, и произнес:
   – Мы располагаем еще одним средством, и я надеюсь, что вы не откажетесь применить его.
   – Конечно, нет, если оно благопристойно… как все, что вы предлагаете, мой дорогой друг.
   – Нет ничего более благопристойного, чем побудить вашего покупателя отказаться от сделанной им покупки. Он из числа ваших друзей?
   – Разумеется… но…
   – Но если это дело вы предоставите мне, я не отчаиваюсь.
   – Предоставляю вам быть полным хозяином в нем.
   – С кем же вы вели ваши переговоры? Кто он?
   – Я не знаю, знаете ли вы членов парламента?
   – Большинство. Это какой-нибудь президент?
   – Нет, это простой советник.
   – Вот как!
   – И имя его – Ванель.
   Арамис побагровел.
   – Ванель! – вскричал он, вставая со своего кресла. – Ванель! Муж Маргариты Ванель?
   – Да.
   – Вашей бывшей любовницы?
   – Вот именно, дорогой друг. Ей захотелось стать гене-ральною прокуроршей. Я должен был предоставить хоть это бедняге Ванелю, и, кроме того, я выигрываю также на том, что доставляю удовольствие его милой жене.
   Арамис подошел вплотную к Фуке, взял его за руку и хладнокровно спросил:
   – Знаете ли вы имя нового возлюбленного Маргариты Ванель? Его зовут Жан-Батист Кольбер. Он интендант финансов. Он живет на улице Круа-де-Пти-Шан, куда сегодня вечером ездила госпожа де Шеврез с письмами Мазарини, которые она хочет продать.
   – Боже мой, боже мой! – прошептал Фуке, вытирая струившийся по лбу пот.
   – Теперь вы начинаете понимать?
   – Что я погиб, погиб безвозвратно? Да, я это понял!
   – Не находите ли вы, что тут придется, пожалуй, соблюдать свое слово несколько менее твердо, чем Регул?
   – Нет, – ответил Фуке.
   – Упрямые люди, – пробормотал Арамис, – всегда найдут способ заставить восхищаться собою.
   Фуке протянул ему руку.
   В этот момент на роскошных часах из инкрустированной золотом черепахи, стоявших на полке камина, пробило шесть. В передней скрипнула дверь, и Гурвиль, подойдя к кабинету, сказал:
   – Господин Ванель спрашивает, может ли принять его монсеньор?
   Фуке отвел глаза от глаз Арамиса и ответил:
   – Просите господина Ванеля войти.


   Разговор был в самом разгаре, когда Ванель вошел в комнату. Для Фуке и Арамиса его появление было не больше чем точкою, которой кончается фраза. Но для Ванеля присутствие Арамиса в кабинете Фуке означало нечто совершенно иное.
   Итак, покупатель, едва переступив порог комнаты, устремил удивленный взгляд, который вскоре стал испытующим, на тонкое и вместе с тем решительное лицо ваннского епископа.
   Что до Фуке, то он, как истый политик, то есть тот, кто полностью владеет собой, усилием воли стер со своего лица следы перенесенных волнений, вызванных известием Арамиса. Здесь больше не было человека, раздавленного несчастьем и мечущегося в поисках выхода. Он поднял голову и протянул руку, приглашая Ванеля войти. Он снова был первым министром, снова был любезным хозяином.
   Арамис знал суперинтенданта до тонкостей. Ни деликатность его души, ни широта ума уже не могли поразить Арамиса. Отказавшись на время от участия в разговоре, чтобы позднее активно вмешаться в него, он взял на себя трудную роль стороннего наблюдателя, который стремится узнать и понять.
   Ванель был заметно взволнован. Он вышел на середину кабинета, низко кланяясь всем и всему.
   – Я явился… – начал он запинаясь.
   Фуке кивнул:
   – Вы точны, господин Ванель.
   – В делах, монсеньор, точность, по-моему, добродетель.
   – Разумеется, сударь.
   – Простите, – перебил Арамис, указывая на Ванеля пальцем и обращаясь к Фуке, – простите, это тот господин, который желает купить вашу должность, не так ли?
   – Да, это я, – ответил Ванель, пораженный высокомерным тоном, которым Арамис задал вопрос. – Но как же мне надлежит обращаться к тому, кто удостаивает меня…
   – Называйте меня монсеньор, – сухо сказал Арамис.
   Ванель поклонился.
   – Прекратим церемонии, господа, – вмешался Фуке. – Давайте перейдем к делу.
   – Монсеньор видит, – заговорил Ванель, – я ожидаю его приказаний.
   – Напротив, это я, как кажется, ожидаю.
   – Чего же ждет монсеньор?
   – Я подумал, что вы, быть может, хотите мне что-то сказать.
   – О, он изменил решение, я погиб! – прошептал про себя Ванель. Но, набравшись мужества, он продолжал: – Нет, монсеньор, мне нечего добавить к тому, что было сказано мною вчера и что я готов подтвердить сегодня.
   – Будьте искренни, господин Ванель: не слишком ли тяжелы для вас условия нашего договора? Что вы на это ответите?
   – Разумеется, монсеньор, миллион четыреста тысяч ливров – это немалая сумма.
   – Настолько немалая, что я подумал… – начал Фуке.
   – Вы подумали, монсеньор? – живо воскликнул Ванель.
   – Да, что, быть может, эта покупка вам не по средствам…
   – О, монсеньор!
   – Успокойтесь, господин Ванель, не тревожьтесь; я не стану осуждать вас за неисполнение вашего слова, так как вы, очевидно, не в силах его сдержать.
   – Нет, монсеньор, вы, без сомнения, осудили бы меня и были бы правы, – ответил Ванель, – ибо лишь человек безрассудный или безумец может брать на себя обязательство, которого не в состоянии выполнить. Что до меня, то уговор, на мой взгляд, то же самое, что завершенная сделка.
   Фуке покраснел. Арамис промычал нетерпеливое «гм».


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

Поделиться ссылкой на выделенное