Александр Дюма.

Женская война

(страница 19 из 41)

скачать книгу бесплатно

Молодой человек, одетый в голубое бархатное платье и закутанный в меховой плащ, лежал в карете. Когда вооруженные люди окружили его, он беспрестанно предлагал им вопросы, но, не получая ответа и видя, что ничего не добьется, он решился ждать. Иногда только он приподнимал голову и смотрел, не является ли какой-нибудь начальник, у которого он мог бы спросить о странном поведении этих людей.

Впрочем, нельзя определить, какое впечатление произвел на молодого путешественника этот случай: лицо юноши было прикрыто, по тогдашней моде, черною шелковою маскою, которая в то время называлась волком. Впрочем, те части лица, которые выказывались из-под маски, то есть верх лба и подбородок, были прекрасны и показывали молодость, красоту и ум, зубы были маленькие и белые, и глаза блистали сквозь отверстия маски.

Два огромных лакея, бледных и испуганных, хотя у каждого из них было по мушкету, ехали возле кареты. Картина могла бы представлять сцену разбойников, останавливающих путешественника, если бы все это происходило не днем, не возле гостиницы, без веселой фигуры Ковиньяка и спокойных лиц ложных разбойников.

Увидав Ковиньяка, который вышел из гостиницы после разговора с Фергюзоном, молодой путешественник вскрикнул и живо поднял руку к лицу, как бы желая убедиться, что маска все еще у него на лице. Потом, ощупав маску, он несколько успокоился.

Хотя его движение было едва заметно, однако же оно не ускользнуло от внимания Ковиньяка. Он посмотрел на путешественника, как человек, привыкший разбирать приметы; потом невольно вздрогнул, но скоро оправился, очень приветливо снял шляпу и сказал:

– Добро пожаловать, сударыня.

Путешественник еще более изумился.

– Куда вы едете? – спросил Ковиньяк.

– Куда я еду? – повторил путешественник, как будто не заметив слова «сударыня». – Куда я еду? Вы должны знать это лучше меня, если мне нельзя ехать, куда я хочу. Я еду, куда вы меня повезете.

Ковиньяк отвечал:

– Позвольте заметить вам, милостивая государыня, что это не ответ. Ваш арест продолжится несколько минут. Когда мы потолкуем немного о наших общих делишках с открытыми лицами и сердцами, вам позволено будет ехать далее.

– Извините, – сказал путешественник, – прежде всего позвольте мне поправить одну вашу ошибку. Вы принимаете меня за женщину, между тем как видите по платью, что я мужчина.

– Вы, верно, знаете латинскую пословицу: Ne nimium crede colori. Умный не судит по наружности, а я стараюсь казаться умным. Из всего этого выходит, что под вашим ложным костюмом я узнал…

– Кого? – спросил путешественник со страхом.

– Я уже сказал вам, даму.

– Но если я женщина, зачем арестуете меня?

– Э, потому что в наше время женщины гораздо опаснее мужчин. Ведь наша война могла бы, по-настоящему, называться женскою войною. Королева и принцесса Конде – две высшие власти, ведущие войну. Они назначили генерал-лейтенантами герцогиню де Шеврез, герцогиню де Монбазон, герцогиню де Лонгвиль… и вас.

Герцогиня де Шеврез – генерал коадъютора, герцогиня Монбазон – генерал принца Бофора, герцогиня де Шеврез – генерал герцога де Ларошфуко, а вы… вы, кажется мне, генерал герцога Д’Эпернона.

– Вы с ума сошли! – прошептал молодой человек, пожимая плечами.

– Я вам не поверю, сударыня, так же, как не верил сейчас одному молодому человеку, который говорил мне то же самое.

– Вы, может быть, уверяли ее, что она мужчина?

– Именно так. Я узнал молодого человека, потому что видел его около гостиницы Бискарро, и теперь не обманулся его юбками, чепчиками и тоненьким голоском, точно так, как меня не обманут ваш синий кафтан, серая шляпа и сапоги с кружевами. Я сказал ему: «Друг мой, называйтесь как хотите, одевайтесь как угодно, говорите каким хотите голосом, вы все-таки не иное что, как виконт де Канб».

– Де Канб! – вскричал путешественник.

– Ага! Имя это поражает вас! Вы, может быть, как-нибудь знаете его!

– Он очень молод? Почти ребенок?

– Лет семнадцать или восемнадцать, не более.

– Белокурый?

– Да.

– С голубыми глазами?

– Да.

– Он здесь?

– Вот тут.

– И вы говорите…

– Что он переодет в женщину, как вы теперь, сударыня, в мужчину.

– А зачем он приехал сюда? – спросил путешественник с живостью и смущением, которое становилось сильнее, между тем как Ковиньяк начинал менее махать руками и говорить.

– Он уверяет, – сказал Ковиньяк, останавливаясь на каждом слове, – он уверяет, что какой-то приятель назначил ему здесь свидание.

– Приятель?

– Да.

– Дворянин?

– Вероятно.

– Барон?

– Может быть.

– А как зовет его?

Ковиньяк призадумался. В голове его в первый раз явилась плодовитая мысль и произвела в нем заметный переворот.

«Ого, – подумал он, – славно можно поймать их!»

– А как его зовут? – повторил путешественник.

– Позвольте, – сказал Ковиньяк, – позвольте… Имя его кончается на оль…

– Каноль! – закричал незнакомец, и губы его побледнели. Черная маска его страшно обрисовалась на матовой белизне его тела.

– Точно так, Каноль, – сказал Ковиньяк, внимательно следя за переменами на видимых частях лица незнакомца. – Каноль, точно, как вы сказали. Так вы тоже знаете Каноля? Вы знаете весь свет?

– Полно шутить, – отвечал незнакомец, дрожавший всем телом и готовый упасть в обморок. – Где эта дама?

– Вот здесь, в этой комнате. Третье окно отсюда, с желтыми занавесками.

– Я хочу видеть ее!

– Ого, неужели я ошибся? – сказал Ковиньяк. – Неужели вы тот Каноль, которого она ждет? Или господин Каноль не этот ли молодец, который скачет сюда в сопровождении лакея-франта?

Молодой путешественник так бросился к окну кареты, что разбил стекло.

– Он, точно он! – закричал юноша, даже не замечая, что кровь потекла из его ран на лбу. – Ах, я несчастная! Он опять увидит ее, я погибла!

– Ага! Теперь вы видите, что вы женщина!

– Так они назначили себе свидание!.. Здесь!.. О, я непременно отмщу им!..

Ковиньяк хотел еще пошутить, но путешественник повелительно махнул одною рукою, а другою снял с себя маску. Перед спокойным Ковиньяком явилось бледное лицо Наноны, вооруженное самым грозным негодованием.

VII

– Здравствуйте, милая сестрица, – сказал Ковиньяк Наноне, подавая ей руку очень спокойно.

– Так вы узнали меня?

– В ту же минуту, как увидел вас. Мало было закрыть лицо, следовало еще прикрыть это прелестное родимое пятнышко и жемчужные зубы. Ах, кокетка, если вы думаете скрываться, так надевайте маску, но вы этого не сделаете…

– Довольно, – сказала Нанона повелительно, – поговорим серьезно.

– И я того же хочу, только говоря серьезно, можно устраивать выгодные дела.

– Вы говорите, что виконтесса де Канб здесь?

– Здесь.

– А Каноль уже вошел в гостиницу?

– Нет еще, он сходит с лошади и отдает поводья лакею. Ага! Его увидали и с этой стороны! Вот растворяется окно с желтыми занавесками, вот показывается головка виконтессы! А, она вскрикнула от радости! Каноль бежит в гостиницу! Спрячьтесь, сестрица, или все погибнет!

Нанона отодвинулась в карету и судорожно сжала руку Ковиньяку, который смотрел на нее с отеческим состраданием.

– А я ехала к нему в Париж, – сказала Нанона, – всем рисковала, чтобы видеть его!

– Ах, вы приносили жертвы, сестрица! И кому? Такому неблагодарному! По правде сказать, вы могли бы получше распорядиться благодеяниями!

– Что они станут говорить теперь, когда они вместе?

– Милая Нанона, не знаю, что и отвечать вам на этот вопрос. Думаю, что они будут говорить о своей любви…

– О, этого не будет! – вскричала Нанона, с бешенством кусая свои мраморные ногти.

– А я, напротив, думаю, что это будет, – возразил Ковиньяк. – Фергюзон получил приказание никого не выпускать из комнаты, но ему позволено впускать туда всех. В эту самую минуту, вероятно, виконтесса и Каноль говорят друг другу самые милые нежности. Ах, Нанона, вы слишком поздно взялись за ум.

– Вы так думаете? – сказала она с неописуемым выражением иронии и полной ненависти хитрости. – Вы так думаете! Хорошо, садитесь со мной, жалкий дипломат.

Ковиньяк повиновался.

– Бертран, – сказала Нанона одному из лакеев, – вели кучеру поворотить потихоньку и ехать в рощицу, которую мы видели при въезде в село.

Потом она повернулась к брату и прибавила:

– Там удобно будет нам переговорить?

– Очень удобно, но позвольте и мне принять некоторые меры осторожности.

– Извольте.

Ковиньяк подал знак, за ним отправились четыре человека, гревшиеся на солнце у гостиницы.

– Прекрасно сделали, что взяли с собой этих людей, – сказала Нанона, – и послушайте меня, возьмите-ка человек шесть, мы дадим им работу.

– Хорошо, – отвечал Ковиньяк, – работы только мне и нужно.

– В таком случае вы будете совершенно довольны, – отвечала Нанона.

Карета поворотила и увезла Нанону, которая вся горела, и Ковиньяка, по-видимому, хладнокровного и спокойного, но решившегося внимательно выслушать предложение сестры своей.

Между тем Каноль, услышав радостный крик виконтессы де Канб, бросился в дом и вбежал в ее комнату, не обратив никакого внимания на Фергюзона, который прохаживался в коридоре и преспокойно пропустил Каноля, потому что ему не было приказано останавливать посетителей.

– Ах, барон, – вскричала виконтесса, увидав его, – входите скорее, потому что я жду вас с особенным нетерпением.

– Ваши слова превратили бы меня в самого счастливого человека, если бы ваша бледность и смущение не говорили мне, что вы ждете меня… не для меня.

– Да, барон, вы правы, – продолжала Клара с прелестною улыбкою, – я хочу еще раз быть у вас в долгу.

– Что такое?

– Избавьте меня от опасности, которой я еще сама не знаю.

– От опасности?

– Да. Погодите.

Клара подошла к двери и задвинула задвижку.

– Меня узнали, – сказала она.

– Кто?

– Какой-то человек. Я не знаю его имени, но лицо и голос его мне знакомы. Мне кажется, я слышала его голос в тот самый вечер, как вы получили в этой комнате приказание ехать в Мант. Мне кажется, что я узнала его лицо в Шантильи в тот день, как я заменила принцессу Конде.

– Так кто же он?

– Должно быть, агент герцога д’Эпернона и потому, верно, наш враг.

– Досадно! – сказал Каноль. – И вы говорите, что он узнал вас?..

– Я в этом уверена: он называл меня по имени, уверяя притом, что я мужчина. Здесь везде офицеры королевской партии, все знают, что я придерживаюсь партии принцев, и, может быть, хотели беспокоить меня. Но вы приехали, и я ничего не боюсь. Вы сами офицер, принадлежите тоже к королевской партии, стало быть, будете щитом моим.

– Увы, – сказал Каноль, – я боюсь, что мне придется вместо защиты и покровительства предложить к услугам вашим шпагу мою.

– Что это значит?

– С этой минуты я уже не служу королю.

– Правда ли это? – вскричала Клара в восторге.

– Я дал себе слово послать просьбу об отставке с того места, где встречу вас. Я встретил вас здесь, и просьба моя полетит из Жоне.

– Вы свободны! Свободны! Вы можете пристать к партии честной, благородной, вы можете служить делу принцев!.. О, я звала, что такой достойный дворянин, как вы, непременно вернется на прямую дорогу.

Клара подала Канолю руку, он поцеловал ее с восторгом.

– Как же все это случилось? – спросила виконтесса. – Расскажите мне все подробно.

– И все это очень коротко. Я написал из Шантильи к Мазарини о бегстве принцессы. Когда я приехал в Мант, то получил приказание явиться к нему. Он назвал меня слабым умом, я отвечал ему тем же. Он засмеялся, я рассердился. Он возвысил голос, я выбранил его. Я воротился домой, ждал, не пошлет ли он меня в Бастилию, но он хотел, чтобы я одумался и выехал из Манта. Действительно, через двадцать четыре часа я одумался. И этим я обязан вам: я вспомнил ваше обещание и побоялся, что вам придется ждать меня. Тут, получив свободу, сбросив с себя ответственность, обязанности, оторвавшись от партии, я помнил только одно: любовь мою к вам и возможность говорить вам о ней громко и смело.

– Так вы лишились чина для меня! Так вы впали в немилость для меня! Разорились для меня! Ах, барон! Чем заплачу я вам за все эти пожертвования? Как докажу вам мою благодарность?

В глазах виконтессы заблистали слезы, на устах ее заиграла улыбка.

Слезы и улыбка вознаградили Каноля за все, он в восторге упал на колени.

– Ах, виконтесса… Напротив того, с этой минуты я богат и счастлив, потому что я поеду за вами, никогда с вами не расстанусь… Буду счастлив, потому что буду вас видеть, буду богат вашею любовью.

– Так вас ничто не удерживает?

– Ничто.

– Так вы принадлежите мне? Оставляя себе ваше сердце, я могу предложить принцессе вашу шпагу?

– Можете.

– Так вы уже послали просьбу об отставке?

– Нет еще. Прежде я хотел повидаться с вами, но теперь, переговорив с вами, сейчас пойду и напишу… Мне хотелось иметь счастие исполнить вашу волю.

– Так пишите! Пишите поскорее! Если вы не пошлете просьбы, то вас сочтут за беглеца, надобно даже подождать ответа и потом уже принимать решительные меры.

– Милый дипломат, не бойтесь! – отвечал Каноль. – Они дадут мне отставку, и притом с большою радостью, ведь они помнят мою неудачу в Шантильи. Не они ли сказали, – прибавил Каноль с улыбкою, – что я – слабый ум.

– Да, но мы заставим их переменить мнение о вас, будьте спокойны. Ваша неудача будет иметь более успеха в Бордо, чем в Париже, верьте мне. Но пишите просьбу, барон, пишите скорее, чтобы мы могли поскорее уехать. Признаюсь вам, я не совсем спокойна в этой гостинице.

– О чем вы говорите? О прошедшем? Неужели воспоминания пугают вас так сильно? – спросил Каноль.

– Нет, я говорю о настоящем и боюсь совсем не вас. Теперь уж вы не испугаете меня.

– Так кого же вы боитесь? Кто пугает вас?

– Ах, я и сама не знаю.

В эту минуту, как бы в оправдание страха виконтессы, раздались три торжественных удара в дверь.

Каноль и виконтесса замолчали, посмотрели друг на друга с беспокойством.

– Именем короля, отворите!

И тотчас тоненькая дверь вылетела. Каноль хотел броситься к своей шпаге, но ее взял уже незнакомец, вошедший в комнату.

– Что это значит? – спросил барон.

– Вы барон Каноль?

– Разумеется.

– Капитан Навайльского полка?

– Да.

– Посланный по поручению герцога д’Эпернона?

Каноль кивнул головою.

– Так именем короля и ее величества королевы-правительницы я арестую вас.

– Где приказ?

– Вот он.

Каноль взглянул на бумагу и, отдавая ее, сказал:

– Но, милостивый государь, мне кажется, я знаю вас.

– Как не знать! Да именно здесь, на этом самом месте я вручил вам приказание герцога д’Эпернона ехать в Париж с поручением. Все счастье ваше заключалось в этом поручении, милостивый государь, вы пропустили случай, тем хуже для вас.

Клара побледнела и опустилась в кресло, она тоже узнала нежданного гостя.

– Мазарини мстит за себя! – прошептал Каноль.

– Поедемте, милостивый государь, – сказал Ковиньяк.

Клара не могла приподняться. Каноль лишился рассудка. Несчастие его было так велико, так тяжело, так неожиданно, что подавило барона: он опустил голову и покорился судьбе. Притом же в то время слова именем короля производили магическое действие, и никто не думал не повиноваться им.

– Куда вы повезете меня? – спросил Каноль. – Или, может быть, вам запрещено даже дать мне это утешение и сказать, куда повезут меня.

– Нет, сударь, сейчас скажу вам: мы доставим вас в крепость на остров Сен-Жорж.

– Прощайте, виконтесса, – сказал Каноль, почтительно кланяясь Кларе, – прощайте!

– Ну, они еще не так коротки, как я думал! – сказал Ковиньяк сам себе. – Я скажу об этом Наноне, она будет очень довольна.

Потом он подошел к дверям и закричал:

– Эй, четыре человека будут провожать капитана! Четыре человека вперед!

– А меня куда повезут? – спросила виконтесса, подавая руку арестанту. – Если барон не прав, так я виновата гораздо более его.

– Вы можете ехать, куда вам угодно, – отвечал Ковиньяк, – вы свободны.

И он увел барона с собой.

Виконтесса, оживленная надеждой, встала и все приготовила к отъезду, чтобы не переменили этих благоприятных для нее распоряжений.

«Я свободна, – думала она, – и, стало быть, могу позаботиться о нем… Но надобно скорее ехать».

Подойдя к окну, она увидела уезжавшего Каноля, в последний раз простилась с ним рукою и, позвав Помпея, который в надежде на отдых выбрал себе лучшую комнату в гостинице, приказала ему немедленно готовиться к отъезду.

Дорога показалась Канолю еще скучнее, чем он ожидал. Скоро вместо лошади, на которой ехал он и потому казался еще свободным, его посадили в карету, так что ноги его находились между ногами какого-то господина с орлиным носом: рука этого человека гордо покоилась на железном пистолете. Иногда ночью барон надеялся обмануть бдительность этого нового Аргуса, но возле орлиного носа блистали два огромных глаза, как глаза совы, круглые, огненные и совершенно приспособленные к ночным наблюдениям.

Когда этот человек спал, то и один из его глаз спал, но только один. Природа одарила этого человека способностью спать одним глазом.

Два дня и две ночи провел Каноль в самых печальных размышлениях. Крепость острова Сен-Жоржа, в натуре самая невинная, принимала в глазах арестанта самые огромные размеры, когда страх и угрызения совести начали мучить его.

Совесть мучила его, потому что он понимал, что поручение, данное ему к принцессе Конде, было основано на доверии и что он принес его в жертву любви своей. Результаты его проступка были ужасны. В Шантильи супруга Конде была просто женщина. В Бордо она стала непокорной принцессой.

Страх овладел им, потому что он, по преданию, знал, как ужасно мстит Анна Австрийская.

Но, кроме этого, его терзала и другая мысль. Жива еще женщина, молодая, хорошенькая, умная, употреблявшая все свое влияние на доставление ему значения в свете; женщина, которая из любви к нему двадцать раз рисковала своим положением, будущностью, богатством… И что же? Эту женщину, очаровательную подругу и столько же преданную, сколько очаровательную, он грубо покинул без причины в ту минуту, когда она думала о нем и о его счастье, когда доставила ему самое лестное поручение. Правда, что это поручение, эта милость явились в такую минуту, когда Каноль ничего не желал: но виновата ли в этом Нанона? Нанона в этой милости видела только хорошую сторону, пользу для человека, о котором беспрерывно заботилась.

Все любившие двух женщин вдруг – прошу прощения у моих читательниц: этот феномен, для них непонятный, потому что одна любовь занимает их вполне, встречается в мужчинах довольно часто, – все любившие двух женщин разом поймут, что чем более думал Каноль, тем более влияния Нанона приобретала на него, влияния, которое он считал погибшим. Неровности характера, очень неприятные при ежедневных свиданиях, исчезают, когда смотришь на них издалека. Напротив того, в отдалении некоторые сладкие воспоминания получают более блеска. Теперь Нанона казалась Канолю красавицею, которой он лишился, доброй женщиной, которую он обманул.

И все это потому, что Каноль заглянул в себя добровольно, а не с принуждением тех обвиняемых, которых присуждают к раскаянию. За что бросил он Нанону? За что погнался он за виконтессою де Канб? Что есть особенно прелестного в маленьком переодетом виконте? Неужели Клара гораздо лучше Наноны? Неужели белокурые волосы до такой степени лучше черных, что можно изменить прежней подруге и даже своей партии единственно с целью переменить черную косу на белокурую? О, ничтожество человеческое! Каноль рассуждал очень хорошо, но никак не мог убедить себя.

Сердце полно таких тайн, от которых любовники блаженствуют, а философы приходят в отчаяние.

Однако же это не мешало Канолю быть недовольным и бранить себя.

«Меня накажут, – говорил он себе, думая, что наказание смывает вину, – меня накажут, тем лучше! Я найду там какого-нибудь капитана-служаку, грубого, дерзкого, который надменно прочтет мне приказ кардинала Мазарини. Он укажет мне на какое-нибудь подземелье, и я буду унывать в обществе крыс и мышей, между тем как я мог бы еще жить на белом свете и цвести на солнце, в объятиях женщины, которая любила меня, которую я любил и, может быть, еще теперь люблю. Но есть ли на свете женщина, для которой стоило бы перенести то, что я перенесу для этой?

Комендант и подземная тюрьма – это еще не все! Если меня считают изменником, так произведут подробное следствие, меня станут еще терзать за Шантильи… За жизнь там я все бы отдал, если бы она доставила мне что-нибудь дельное, а то она ограничилась тремя поцелуями руки. Дурак я, три раза дурак, не умел воспользоваться обстоятельствами. Слабый ум, как говорит Мазарини! Я изменил своей партии и не получил за это никакой награды. А теперь кто наградит меня?»

Каноль презрительно пожал плечами, отвечая таким образом на вопрос своей мысли.

Человек с круглыми глазами, несмотря на всю свою проницательность, не мог понять этой пантомимы и смотрел на него с удивлением.

«Если меня станут допрашивать, – продолжал думать Каноль, – я не буду отвечать, потому что отвечать нечего. Сказать, что не люблю Мазарини? Так не следовало служить ему. Что я любил виконтессу де Канб? Хорош ответ министру и королеве! Лучше всего вовсе не отвечать. Но судьи народ взыскательный, они любят, чтобы им отвечали, когда они допрашивают. В провинциальных тюрьмах есть неучтивые тиски, мне раздробят мои тоненькие ноги, которыми я так гордился, и отошлют меня, изуродованного, опять к мышам и крысам. Я останусь на всю жизнь кривоногим, как принц Конти, что вовсе не красиво…»

Кроме коменданта, мышей, тисков, были еще эшафоты, на которых отрубали головы непослушным, виселицы, на которых вешали изменников, плацдармы, на которых расстреливали беглецов. Но все это для красавца Каноля казалось не таким страшным, как мысль, что у него будут кривые ноги.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41

Поделиться ссылкой на выделенное