Дмитрий Калюжный.

Забытая история Российской империи. От Петра I до Павла I

(страница 4 из 37)

скачать книгу бесплатно

   Начальная летопись, первая часть нескольких русских летописных сборников, имеет своим прообразом так называемую Повесть временных лет (ПВЛ). А ее первым автором (составителем или редактором) считается Нестор. Чтобы далеко не бегать, возьмем Большой энциклопедический словарь:
   «Повесть временных лет», общерусский летописный свод, составлен в Киеве во 2-м десятилетии 12 в. Нестором. Редактировалась Сильвестром и др. Текст включает летописные своды 11 в. и др. источники. История Руси в «П. в. л.» связана со всемирной историей и историей славянства. Положена в основу большинства сохранившихся летописных сводов».
   Интересно, что сами же наши историки убедили себя, что «рукой летописца управляли политические страсти и мирские интересы, а если он был монахом, то тем большую свободу давал он своей пристрастной оценке, когда она совпадала с интересами родной обители и чернеческого стада, его населявшего» (см.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. Т. 1. Вводная часть. Текст. Примечания. Пг., 1916. С. XVI). Ясно, что при таком отношении место позитивного анализа занял идеологический критерий оценки содержания летописных текстов.
   А ведь свод – это заведомое сокращение и обновление прежних текстов переписчиками, и правильное понимание его сильно зависит от того, насколько верно определен сам автор. Как пишет А. Л. Никитин, «выяснение имени автора/авторов раннего периода русского летописания, в первую очередь ПВЛ и продолжающей ее Киевской летописи XII в., доведенной до 1198/1200 г., способно радикальным образом изменить наши представления о возникновении этих памятников, о критериях достоверности, с которыми следует подходить к событиям ранней русской истории…»
   Автором ПВЛ, как уже сказано, называют и до сих пор Нестора. Между тем уже к началу ХХ века уверенность в том, что первым русским летописцем был киево-печерский «черноризец Нестор» (правильнее – Нестер), известный также как автор Чтения о Борисе и Глебе и Жития Феодосия, оказалась серьезно поколеблена. Выявилась несовместимость автобиографических сведений, приводимых самим Нестором, с теми, которые сообщает о себе в ПВЛ человек, называвшийся «учеником Феодосия» и считаемый за того же Нестора. И все же стараниями А. А. Шахматова Нестор «остался» автором 1-й редакции ПВЛ (до 1110/1111 года). Вторая редакция, пополнившая текст до 1116 года, «досталась» игумену Михайлова Выдубицкого монастыря Сильвестру, а третья (до 1118/1119 года) – редактору Владимира Мономаха или его сына Мстислава Владимировича.
   В серединеXX века Д. С. Лихачев предположил, что основателем русского летописания стал постригшийся в монахи Киево-Печерского монастыря под именем Никона бывший митрополит Иларион. А. Л. Никитин, отметив, что «гипотеза об Иларионе/Никоне оказывалась совершенно беспочвенной фантазией, способной вызвать только удивление», описывает дальнейшую историю поиска автора ПВЛ:
   «Столь вольное обращение с фактами вдохновило в 60-е гг.
Б. А. Рыбакова на соответствующую модернизацию схемы Шахматова, в которой он оставил Нестера/Нестора и Сильвестра, но автором и редактором 1118/1119 г. сделал некоего «Василия, мужа Святополка Изяславича». Ему он сначала приписал авторство Повести об ослеплении Василька Ростиславича Теребовльского, а затем и работу летописцем у Мстислава Владимировича в Новгороде (Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 276–279.), изложив это в излюбленном академиком жанре fantasy».
   Затем изучением вопроса об авторах ПВЛ занялся археолог М. Х. Алешковский. Отказавшись от многих выводов А. А. Шахматова, он прежде всего признал, что между Лаврентьевским и Ипатьевским списками ПВЛ имеются отличия и что на самом деле «текст Повести временных лет в Лаврентьевской летописи представляется… результатом сокращения того текста, который сохранился в Ипатьевской летописи. Это сокращение не носит редакторского характера, не закономерно, не является результатом намеренного редактирования и, возможно, появилось не в XII в., а позднее и в результате не одного, а нескольких переписчиков». (См.: Алешковский М. Х.Первая редакция Повести временных лет//АЕ за 1967. М., 1969. С. 16–17.)
   В итоге из списка возможных авторов и редакторов ПВЛ окончательно выпал игумен Сильвестр. Кроме того, Алешковский заменил «сводчика Мстислава», в котором Рыбаков готов был видеть даже самого сына Владимира Мономаха, неким «новгородцем Василием», который, по его словам, был «внимательный читатель Хроники Амартоли, наблюдательный путешественник, поклонник Мономаха и Рима, чуткий собеседник Василька Ростиславича и Мстислава Владимировича». (См. Алешковский М. Х. Повесть временных лет. Судьба литературного произведения в древней Руси. М., 1971, с. 49.)
   Наконец, А. Л. Никитин занялся личностью самого «Нестора», основного автора/редактора ПВЛ – инока Киево-Печерского монастыря, называвшего самого себя в ПВЛ «учеником Феодосия». О себе «Нестор» писал, что к Феодосию «приидох же азъ, худыи и недостойный рабъ Нестер, и приять мя, тогда ми летъ сущу 17 от рожениа моего» (см. Кассиановский 1462 года редакции Киево-Печерский Патерик). Затем и в записи «Слово 9. Нестера, мниха монастыря Печерьскаго, о принесении мощемъ святаго преподобнаго отца нашего Феодосиа Печерьскаго августа 14» сказано, что этому делу «и азъ, грешный Нестеръ, сподобленъ былъ, и пръвие самовидець святыхъ его мощей, по повелению игуменову; еже исвестинно известно вамъ повемъ, не от инехъ слышахъ, но самъ начальникъ былъ тому».
   В то же время все исследователи согласны, что Нестор – автор текстов о погублении Бориса и Глеба и Жития Феодосия.
   И тут начинаются биографические разногласия, анализ которых приводит к выводу, что хотя Нестор действительно был одним из выдающихся писателей, работавших в Киеве и в Печерском монастыре, однако к собственно летописанию и к тому тексту, который мы традиционно называем ПВЛ, он не имел никакого отношения. С уверенностью можно считать лишь то, что из-под его пера вышло два сочинения: Чтение о житии и о погублении блаженную страстотерпца Бориса и Глеба», наиболее ранний список которого представлен в Сильвестровском сборнике XIV века, [8 - См.: Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Пг., 1916. С. 1–26 (Памятники древней русской литературы, вып. 2-й).] и «Житие преподобного отца нашего Феодосия, игумена Печерьскаго, древнейший список которого сохранился в Успенском сборнике XII–XIII веков.
   Оба эти произведения заключают в себе сведения об их авторе и позволяют представить вероятную хронологию его творчества. И мы узнаем из них, что Нестор от братии монастыря«многажды» слышал «доброе и чистое житие преподобьнаго и богоносьнааго и блаженаиго отца нашего Феодосия», которое, однако же, до того времени«ис бе ни от кого же въписано». Из этого признания ясно, что, во-первых, Нестор никогда не встречался с Феодосием, поскольку поступил в монастырь уже после его смерти; во-вторых, сведения о Феодосии он собирал от знавших его монахов; в-третьих, к моменту написания Жития Феодосия в Печерском монастыре еще не был создан текст ПВЛ со статьями об основании монастыря и об успении Феодосия и, что особенно важно, с рассказом об обретении его мощей, который отсутствует в Житии.
   Итак, Нестор не знал тех самых текстов, которые, по представлениям историков, сам же и написал до этого.
   Помимо того, что изложенные автобиографические данные Нестора, автора Жития Феодосия, решительно расходятся с автобиографическими данными «ученика Феодосия» – автора ПВЛ, существуют непримиримые противоречия между новеллами «ученика Феодосия», рассказывающими об истории Печерского монастыря, и Житием Феодосия о тех же событиях. Их нельзя объяснить ни забывчивостью автора, ни последующей редактурой переписчиков.
   А. Г. Кузьмин, следуя за Н. И. Костомаровым, составил выразительную таблицу этих расхождений. Вот они (по книге А. Л. Никитина «Инок Иларион и начало русского летописания»):
   Итак, Житие Феодосия и текст ПВЛ написан разными авторами.
   А. Л. Никитин замечает с некоторым недоумением: «Несмотря на столь разительные расхождения, которые были известны задолго до написания А. А. Шахматовым своего итогового исследования о ПВЛ, исследователь и в нем отстаивал принадлежность ее первой редакции «преподобному Нестору»…


   Историк, археолог и популяризатор науки А. Л. Никитин после серьезного исследования Повести временных лет пришел к выводу, что некоторые события, изложенные в ней, «являются одной из самых больших, быть может, вообще неразрешимых загадок русской историографии, поскольку несут на себе отпечаток столь целенаправленной и последовательной мифологизации, что ее до сих пор не удается заменить более убедительной версией происходившего, основанной на сколько-нибудь достоверных материалах».
   А подводя итоги своему поиску автора ПВЛ, А. Л. Никитин пишет:
   «Автор Чтения о Борисе и Глебе и Жития Феодосия, инок Киево-Печерского монастыря Нестер/Нестор, принятый в монастырь игуменом Стефаном между 1074 и 1078 гг. и тогда же рукоположенный им в диаконы, не имеет никакого отношения к летописанию вообще, и в частности к ПВЛ и продолжающей ее Киево-Печерской летописи XI–XII вв.; точно так же он не имеет ничего общего с так называемым «учеником Феодосия», которому принадлежат новеллы 6559/1051, 6582/1074 и 6599/1091 гг. в тексте Киево-Печерской летописи…»
   Кто же писал «тексты Нестора»? По мнению Никитина, многие изложенные от первого лица в Киево-Печерской летописи факты неопровержимо свидетельствуют об их принадлежности книгописцу этого монастыря, келейнику и действительно ученику Феодосия, иноку Илариону (1051/1052-1132/1133). Мы дальше так и будем называть автора этих текстов, и не только потому, что доказательства, приведенные Никитиным, кажутся нам убедительными, но и чтобы преодолеть стереотипность в восприятии ПВЛ читателем.
   Летопись Илариона состоит из трех принадлежащих ему произведений: а) Повести временных лет, первоначально представлявшей отдельное повествование о том, откуда пошла Русская земля и кто впервые в ней княжил, не разбитое на годовые новеллы, текст которого заканчивается окончательным изгнанием Святополка из пределов Руси и вокняжением Ярослава в Киеве; б) собственно Летописца, составленного из кратких хроникальных заметок о событиях лет, прошедших, начиная со смерти Малфриды, и в) Печерской летописи, представляющей собою тот же Летописец, но пополненный сюжетными новеллами о Мстиславе и Редеде, о начале Печерского монастыря, о восстании волхвов, о восстании киевлян, о битве на Нежатине ниве, и текстами самостоятельных повестей о Борисе и Глебе и об ослеплении Василька Теребовльского.
   Между тем очень многое в этих повестях может оказаться мифом, а найти тот уровень, с которого в летописании начинается история общества, уже не сводимая к простому чередованию мифических эпизодов, ученым не удалось и до сих пор. Так, А. Лосев в своей «Истории античной эстетики» справедливо писал, что «миф, как средоточие знания и вымысла, обладает безграничными возможностями, в которых Платон видит даже нечто магическое, колдовское. Недаром миф может заворожить человека, убеждая его в чем угодно».
   Можно только предположить, что в некий момент – незадолго до Илариона – первобытная мифология стала более осмысленной, и явно фантастические сказания сменились «былинами». Именно такая мифология предшествует любой письменной литературе, не только русской. Это тот этап развития культуры, когда из множества вариантов мифического летописания первичный автор выбирает любые нравящиеся ему (или его заказчику, князю) эпизоды и компилирует их в некое связное повествование. А «связать» его можно любым способом, хотя бы проставляя даты от Сотворения мира. Причем, как мы покажем это дальше, даты могли вписать переписчики много позже составления самих текстов.
   Компиляция же, сводящая воедино разноречивые мнения, непременно содержит возможность разных толкований. В итоге любой будущий исследователь оказывается невольной жертвой мифов, поскольку, как пишет А. Л. Никитин, «изучая алогичные системы идеологизированных легенд, он вынужден полагаться только на логику собственного анализа текстов». А поскольку исследователей обычно много, то на следующем этапе из одного текста появляется целый пучок зачастую абсолютно разных толкований, что и показала нам вся история изучения ПВЛ, от Шахматова до Никитина.
   Возникают вопросы. Насколько правильно определено время создания первой редакции ПВЛ? Можно ли предположить, что изначально в Печерском монастыре существовал только один список ПВЛ, что находился он под контролем непосредственно киевских князей, что его не переписывали, изничтожая текст-предшественник? А если переписывали – то сколько было последовательных списков и редакций и в какие периоды? Когда и как окончательно слагались «варяжские» новеллы о Владимире, Ярославе и Святополке? Как все они соотносятся с той исторической действительностью, которую плотно закрывают от нас явные легенды?
   На все эти вопросы мы никогда не получим ответов, ибо никаких новых письменных источников об этом периоде русской истории уже никогда не будет обнаружено в архивах; не даст их и археология.
   А какими источниками располагал или мог располагать Иларион, работая над своими текстами? Ведь, хотя в них имеется большое количество цитат и заимствований из книг Священного Писания, Хроники Георгия Амартола и его Продолжателя, Толковой Палеи, Хронографа особого состава, Мефодия Патарского и ряда других сочинений, все же эти заимствования не есть источники сведений Илариона. Это материалы, дополняющие его собственные тексты, посвященные непосредственно русским событиям. Откуда он о них знал?
   Понятно, что в условиях многонационального торгового и ремесленного Киева с его боярской и княжеской знатью различные рассказы, предания, легенды, исторические анекдоты могли циркулировать в среде горожан и аристократии как в устной форме, так и в составе различного рода сборников типа фаблио и фацеций. [9 - Фаблио и фацеции – тип коротких комических повестей в стихах, побасенки. Характерны для средневековой Европы XII–XIII веков.]
   У автора летописи могли быть любые источники, и правдивые, и фантастические. Но ведь он их еще и творчески перерабатывал! Так, в новеллу о походе Олега на Царьград вставлены имена послов и статьи, взятые из договора греков с «русью» (полагают, от 911 г.). Иларион, не изменяя текст самого договора, внес в новеллу список русских городов, пользующихся торговыми льготами в его время: Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов, Любеч. Это, конечно, можно считать документальным свидетельством. Но тут же читаем:
   «И повелел Олег своим воинам сделать колеса и поставить на колеса корабли. И когда подул попутный ветер, подняли они в поле паруса и пошли к городу. Греки же, увидев это, испугались и сказали, послав к Олегу: «Не губи города, дадим тебе дань, какую захочешь». И остановил Олег воинов, и вынесли ему пищу и вино, но не принял его, так как было оно отравлено. И испугались греки, и сказали: «Это не Олег, но святой Дмитрий, посланный на нас Богом». И приказал Олег дать дани на 2000 кораблей: по 12 гривен на человека, а было в каждом корабле по 40 мужей». (Перевод Д. С. Лихачева.)
   То, что корабли Олега были поставлены на колеса, могло быть выдумано Иларионом или он использовал «бродячий сюжет», хорошо известный средневековой литературе. А может, факт применения именно Олегом этого тактического приема был еще до Илариона зафиксирован текстом, который до нас не дошел.
   Самое интересное, что только в условиях Царьграда транспортировка морских судов на колесах к верховьям Золотого Рога действительно представляла смертельную угрозу, чем и воспользовались в 1453 году турки. И если именно этот факт пробудил фантазию автора, то, значит, сам эпизод попал в летопись позже 1453 года, что может сдвинуть и даты жизни самого автора новеллы о походе Олега.
   Русские летописи были не фактическими, простодушными записями, которые монахи вели год за годом, старательно продолжая работу один за другим, но компиляциями разнообразных сочинений, приведенными в нынешний вид не ранее XV–XVI веков нашей эры! А чем руководствовались первичные летописатели, вроде Илариона, сегодня даже предположить невозможно.
   Под 6496 годом (989 н. э.) в ПВЛ перечислены по старшинству двенадцать сыновей князя Владимира: Вышеслав, Изяслав, Святополк, Ярослав, Всеволод, Святослав, Мстислав, Борис и Глеб, Станислав, Позвизд, Судислав. А. Л. Никитин, отметив, что с уверенностью можно говорить только об историчности Ярослава, Святополка, Мстислава и Судислава, пишет:
   «Позвизд, похоже, вообще попал сюда по недоразумению из славянской демонологии, тогда как Всеволод, Святослав и Станислав абсолютно неизвестны даже в своих потомках. Судя по легенде Нестера/Нестора, Борис и Глеб должны были быть младшими детьми Владимира от какой-то болгарской наложницы, однако в этом перечне они следуют за Мстиславом, намного опережая Судислава». [10 - Интереснейшие подробности о крещении Руси, а также о происхождении Бориса и Глеба приведены в книге Йордана Табова «Когда крестилась Киевская Русь?» (СПб.: Издательский дом «Нева»; М.: ОЛМА-ПРЕСС Образование, 2003).]
   Н. А. Морозов указывал, что, если пристально посмотреть на крестителя русской земли Владимира Красно Солнышко, становится ясна астральность и его личности, и семьи. Что за имя носит князь? Владеющее Миром Красное Солнышко! А двенадцать его сыновей – знаки зодиака!
   1. Вышеслав, то есть поднимающий выше славу. Это созвездие Тельца, поднимающего своими рогами вверх солнце весною, в апреле. Начало года.
   2. Изяслав соответствует Близнецам, по которым солнце идет в мае в приятной славе.
   3. Святополк, то есть святое ополчение, соответствует наивысшей силе солнца в созвездии Рака в июне. Там же находится и группа звезд «Ясли Христа».
   4. Ярослав – яростная слава, соответствует созвездию Льва, где солнце получает жгучий жар в августе.
   5. Всеволод соответствует созвездию всем владеющей Небесной Девы, символу Божьей Матери, где солнце бывает в сентябре.
   6. Святослав – святая слава, соответствует созвездию последнего суда Божия, небесным Весам, где солнце бывает в октябре.
   7. Мстислав – мстящая слава, соответствует созвездию смертоносного Скорпиона, где солнце бывает в ноябре.
   8. Борис – имя, созвучное с русским словом бороться, соответствует созвездию борьбы Стрельцу, где солнце преодолевает влекущие его вниз силы в декабре.
   9. Глеб соответствует по интерполяции Козерогу, где солнце пребывает в январе.
   10. Станислав, стан славы, соответствует крестителю планет Водолею, где солнце «крестится» в феврале.
   11. Позвизд (Позвезд) соответствует созвездию Рыб, последнему перед весенним началом года, там солнце бывает в марте.
   12. Судислав, судья славы, соответствует созвездию Овна, астрологическому символу евангельского Христа, судьи живых и мертвых по Апокалипсису.
   Можно предположить, что даже год «крещения Руси при Красном Солнышке» был вычислен из каких-то астрологических соображений. Например, приурочен к соединению Марса, Сатурна, Юпитера и остальных планет. Но если эти астрологические расчеты делались до появления работ астронома Тихо-Браге (ум. в 1601), то, для простоты считая средним временем обращения Марса 2 года вместо 1,880832, вычислители неизбежно получали неправильную дату.
   И все же, хотя летописные и эпические рассказы о Владимире Красном Солнышке не раз обнаруживают признаки астрального мифа, они, будучи изложенными в повествовательном стиле, показывают некоторую историческую событийность. Если внимательнее вчитаться в эту «событийность», обнаруживаешь удивительные несоответствия, которые как раз и могли возникнуть из-за необходимости увязывать астрологию с, так сказать, топологией.
   Например, поскольку Владимир пережил своих сыновей Вышеслава и Изяслава, киевский престол должен был наследовать Святополк, занимавший, по ПВЛ, стол в Турове. А по своему положению наследника и ближайшего соправителя он должен был находиться в Вышгороде! И что же мы видим? Он обращается за помощью не к туровским, а именно к вышгородским «мужам».
   «Святополк пришел ночью в Вышгород, тайно призвал Путшу и вышгородских мужей боярских и сказал им: «Преданы ли вы мне всем сердцем?». Отвечали же Путша с вышгородцами: «Согласны головы свои сложить за тебя». Тогда он сказал им: «Не говоря никому, ступайте и убейте брата моего Бориса».
   Итак, вступив на киевский престол (1015), Святополк отдает совершенно бессмысленный приказ об убийстве Бориса и Глеба, которые не могли представлять никакой для него опасности, а также Станислава, уже «бежавшего в Угры». После столь странных убийств на Святополка двинулся из Новгорода Ярослав, разбил его на подступах к Киеву, и тот бежал к тестю в Польшу за помощью. Вернулся он с ней только через два или три года, разбил с помощью Болеслава I на Буге Ярослава, захватил Киев, где княжил около года, а затем окончательно был изгнан Ярославом «неведомо куда».
   Посмертная судьба убитых братьев еще удивительнее: Борис и Глеб были канонизированы в 1072 году, а Станислав забыт, как если бы его и не было. А вот и еще большая странность: в Слове о законе и благодати митрополита Илариона, написанном им до 1050 года, вообще не упомянуты новоявленные мученики. Возможно, эту странность объяснит читателю такой факт – и вот уж это действительно ФАКТ! – все сведения, которыми располагает о Борисе и Глебе история, содержатся в трех взаимосвязанных документах. Это: Повесть об убиении Бориса и Глеба в ПВЛ, Чтение о житии и о погублении блаженнюю страстотерпца Бориса и Глеба, написанное Нестером/Нестором, и Сказание и страсть и похвала святую мученику Бориса и Глеба, сохранившееся в древнейшем виде в Успенском сборнике XII–XIII веков. Больше о них нигде и ничего нет!
   Точно так же анализ показывает баснословность сообщений об Игоре и Ольге, хоть и подкрепленных в ряде случаев своего рода «параллельными текстами» иностранных источников. Весь рассказ о мести Ольги убийцам Игоря выстроен, с одной стороны, на топографии тогдашнего Киева, а с другой – на чисто фольклорных сюжетах сказочного германского эпоса. Среди них – несение послов в лодье, сожжение в бане, избиение на погребальном пире, к которым во второй редакции ПВЛ был присоединен столь же распространенный сказочный сюжет о сожжении города с помощью птиц.
   Нельзя быть уверенными, что при написании новелл, связанных с именем Святослава (о воеводе Претиче) или Владимира (о юноше-кожемяке, о белгородском киселе), или сюжетов о Владимире и Добрыне, автор летописи – Иларион опирался на какие-то документы. Он выступал в качестве собирателя и литобработчика фольклора. К этим сюжетам менее всего применимо понятие «исторические факты», соответствующие тем годовым индексам, под которыми они находятся в Киево-Печерской летописи и ПВЛ.
   Прямым подтверждением использования Иларионом фольклорных рассказов может служить новелла о сватовстве Владимира к Рогнеде.
   «В год 6488 (980). Владимир вернулся в Новгород с варягами и сказал посадникам Ярополка: «Идите к брату моему и скажите ему: «Владимир идет на тебя, готовься с ним биться». И сел в Новгороде.
   И послал к Рогволоду в Полоцк сказать: «Хочу дочь твою взять себе в жены». Тот же спросил у дочери своей: «Хочешь ли за Владимира?». Она ответила: «Не хочу разуть сына рабыни, но хочу за Ярополка». Этот Рогволод пришел из-за моря и держал власть свою в Полоцке, а Туры держал власть в Турове, по нему и прозвались туровцы. И пришли отроки Владимира и поведали ему всю речь Рогнеды – дочери полоцкого князя Рогволода. Владимир же собрал много воинов – варягов, словен, чуди и кривичей – и пошел на Рогволода. А в это время собирались уже вести Рогнеду за Ярополка. И напал Владимир на Полоцк, и убил Рогволода и двух его сыновей, а дочь его взял в жены».


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

Поделиться ссылкой на выделенное