Дмитрий Калюжный.

Забытая история Российской империи. От Петра I до Павла I

(страница 1 из 37)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Дмитрий Витальевич Калюжный
|
|  Ярослав Аркадьевич Кеслер
|
|  Забытая история Российской империи. От Петра I до Павла I
 -------

   Поймите… что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы…
 А. С. Пушкин [1 - А.С. Пушкин. Полное собрание сочинений в 10 томах. Изд. IV. Т. 7. Критика и публицистика. Л.: Наука, 1978. С. 100.]

   Люди зачастую берутся слишком смело судить своих предков. Они называют их традиционное, естественное общество «отсталым», а деятельность вождей и прочей элиты оценивают, основываясь на сегодняшних представлениях о мире, на современных понятиях «о добре и зле». Но в каждый период своей истории общество не было ни «отсталым», ни «продвинутым», а властители не были ни великими провидцами, ни гнусными злодеями: общество просто эволюционировало как система, при соответствующем развитии различных своих структур, в том числе властных, церковных и научных.
   Умственное взросление человечества было долгим и постепенным, оно шло через научные прорывы, реформы церкви и организацию образования. Сначала наука, церковь и образование, – впрочем, как и власть, – были достаточно примитивными, затем они прошли свой путь, разный, хоть и во многом сходный, изобилующий совместными «оплодотворениями», в Византии, Западной Европе, Индии, России…
   Всего лишь пятьдесят лет назад о «персональном компьютере» не было ни слова. Сто лет назад никто подумать не мог ни о радио, ни о телевидении. Двести лет назад химические элементы для большинства были просто кучей минералов. Триста лет назад люди не понимали природы света. Четыреста лет назад великий астроном Тихо Браге никак не мог представить себе движение Земли! Пятьсот лет назад за любую погрешность против Аристотеля с ученых брали штраф. Шестьсот лет назад не было механических приборов для измерения времени, длительность ночных и дневных часов была разной.
   То же самое можно сказать и о социальной эволюции. Идея о дворянстве, как благородном сословии, утвердилась во Франции только в конце XVI – начале XVII века; до этого твердой социальной систематизации общества не было. Тогда же строгое социальное деление появилось и в Англии – отнюдь не в незапамятной древности и даже не в «мрачном Средневековье», а в елизаветинскую эпоху. В России же до этого времени дворян звали «холопами», они были слугами высшей знати, бояр и удельных князей; современная наука, чтобы не допускать двусмысленности, называет их «служебными дворянами».
   Свой громадный путь прошли образование и литература. Когда впервые появились сказки, взрослые люди относились к ним так же, как теперь относятся дети, а ведь для детей мифические или сказочные персонажи не отличаются от реальных.
Позже сказки целиком перешли в разряд детского чтения; еще позже взрослые приключенческие романы типа «Трех мушкетеров» перешли к подросткам.
   Представьте, что в XVII веке даже самые «продвинутые» люди по умственному и эмоциональному своему развитию были сходны с современными пятнадцатисемнадцатилетними подростками!
   Эволюция одной какой-то общественной структуры подгоняла другую. Государству нужна была военная сила, армия требовала вооружений, производство – развития науки и подготовки специалистов, образование вело к научному прогрессу и обогащало культуру народа, частью которой само всегда и было. Понятно, что в каждый конкретный момент задачу образованию ставит государство, и таким образом через образование поддерживается связь общества (народа) и государства. К примеру, Петр I учреждал учебные заведения для подготовки, прежде всего, мичманов и канониров, а необразованным дворянам запрещал жениться.
   Собственно, сходным образом – когда что-то одно подгоняет другое, при наличии направляющей силы, – идет эволюция любых живых, динамических систем. Отличие человеческих сообществ только в том, что события их эволюции осуществляются через деятельность людей, а люди соглашаются на те или иные перемены, руководствуясь разумом или эмоциями. Даже не желая перемен, они идут на них вынужденно, соображая в уме, что противодействие может принести еще худшие последствия.
   Ну и, наконец, в отличие от всех прочих живых «сообществ» (стад, стай, прайдов у животных, лесов у растений) люди оставляют письменные свидетельства эпохи у растений и даже делают записи о происходящем, которые составляют, разумеется, в меру своего понимания событий. А само это понимание проходит свой путь эволюции, и когда столетия спустя ученые начинают разбираться с прошлым, то, основываясь на совершенно иных представлениях о мире, неизбежно приходят к неверным выводам.
   Посмотрим же, как пишется история.


   …И все его знакомые, чье поведение и поступки хоть немного выходили за рамки изученных им теорий, начинали раздражать его, а некоторых он даже потихонечку переряживал во врагов…
 Игорь Хорр, «Записки частного извозчика»


   Представьте, что у вас есть чулан и вы долгими годами складывали в него все, что представляет для вас ценность. Собранные предметы вы распихивали, исходя из их габаритов и имеющегося места, и в результате они расположились пусть причудливо, но зато надежно; к тому же вы примерно знаете, где что лежит. Приходят к вам доброжелатели или, наоборот, недоброжелатели, смотрят и говорят: эй, эй, у тебя там большая коробка стоит на маленькой… А одна вообще торчком… Вам это известно и без них, но вы также знаете, что, если вытащить хоть одну коробку, все рухнет. А потому доброжелателя вы благодарите, а остальных, возможно, обругиваете. И оставляете свою коллекцию как она есть.
   Такова же ситуация с историей. Конечно, в этом «чулане» за последние лет двести навели кое-какой порядок, – но чтобы крепче держалось, немало добавили чепухи и выдумок. Современные же историки-профессионалы не проявляют понимания, что та конструкция фактов, которую собирали и толковали поколения предшествующих, скажем прямо, любителей, принципиально не может быть абсолютно адекватной той эволюции человечества или отдельных его частей, которая реально имела быть в прошлом.
   Эволюция происходит с генерированием колоссального количества исходной информации, – но история, оперируя письменными источниками и разрозненными археологическими и прочими артефактами, неизбежно вынуждена пользоваться лишь ее крохами. Что-то от прошлого осталось, а чего-то уже нет. И никогда не будет.
   Затем студенты заучивают мнения ученых историков предшествующих десятилетий, и сами становятся учеными, и преподают новым студентам, руководят кафедрами, пишут статьи в научные журналы. Как оно принято от веку, молодая поросль ученых осваивает принятый в этой среде способ мышления и фразеологию, отступать от которых никак нельзя, потому что иначе «прокатят» при защите диссертации или не примут статью в журнал. Понятно, что отношение к тем, кто высказывает сомнения в верности ставших традиционными толкований, становится просто враждебным.
   Если вдруг появляются факты, противоречащие догмам, профессионалы от истории обязательно пытаются встроить их в традиционную схему, то есть впихнуть их все в тот же «чулан», в какое-то место среди старых коробок, а если они туда «не лезут», то тем хуже для фактов: их объявляют фальшивкой или просто замалчивают. В лучшем случае подобные факты начинают бродить по страницам околонаучных популярных журналов, иллюстрируя мифы о пришельцах из космоса или атлантах.
   Но при таком подходе к делу сам предмет науки истории становится химерой, если не весь, то во многих частностях!
   Конечно, консерватизм характерен не только для историков: он совершенно естественно проявлялся почти в каждой из современных наук, пока научнаяреволюция не производила в них основательную перетряску. Профессор Евгений Габович показал это явление на примере теории дрейфа материков.
   Эту теорию немецкий ученый Артур Вегенер, известный полярный исследователь, выдвинул за двадцать лет до своей смерти (он умер в 1930 году в Гренландии). И все эти двадцать лет его теория единодушно отвергалась всеми специалистами по геологической истории Земли, хотя одного взгляда на глобус достаточно, чтобы увидеть линию разлома между Африкой и Южной Америкой!
   Замалчивание теории продолжалось еще 35 лет после смерти Вегенера, а иногда ее и «опровергали», пока в конце 1960х не выяснилось, что только она способна объяснить результаты измерения магнетизма геологических пород на разных континентах, после чего эту теорию приняли безоговорочно. И сразу нашлось множество ее подтверждений, зоологических и вообще естественнонаучных, в том числе и палеонтологических, – например, кости древних животных разбросаны по континентам и островам в зависимости от отдрейфовывания последних друг от друга. Это была научная революция.
   К сожалению, история пока не дожила до своей научной революции. Информационные «кости», которые могли бы подтвердить ту или иную историческую версию, найти невозможно. Люди, как мы сказали выше, оставляли письменные свидетельства и артефакты, и люди же их уничтожали. В России это было ясно еще до появления первых систематизированных «историй», вроде «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина (1766–1826).
   Так, в фантастической повести Владимира Одоевского «Живой мертвец» (1838) разные люди вспоминают скончавшегося «крупного чина» Василия Кузьмича. Обсуждения его деяний составляют антологию грехов и злоупотреблений того времени, причем один из грехов непосредственно связан с русской историей, что видно из диалога между неким приезжим и бывшим подчиненным Василия Кузьмича:
   Приезжий: Скажите, неужели действительно ничего не сохранилось из этого драгоценного собрания?
   Провинциальный чиновник: Повторяю вам, что Василий Кузьмич приказал все истребить.
   Приезжий: Но с какой целью?
 //-- Изборская крепость. XIV век --// 
   Провинциальный чиновник: Да так, для чистоты и порядка. Как теперь помню: сидел он за вистом, призвал меня к себе и говорит: «Что это, батюшка, у вас там много старого хлама? куда его бережете? только место занимает, а мне вот некуда моих людей поместить». Я было заикнулся, что, дескать, древность большая, а он как на меня прикрикнет: «Прошу, батюшка, не умничать! прошу все это старье собрать, на пуды продать и деньги ко мне представить, а комнаты очистить, чтоб послезавтра мои люди могли туда перейти».
   Приезжий: Так что же вы сделали?
   Провинциальный чиновник: Я должен был исполнить приказание. Какие свитки были, продал в свечные лавки, а вещи в лом.
   Приезжий: Как вещи? разве были и вещи?
   Провинциальный чиновник: Да, только все старье: платье, бердыши и много-много вещей, которых и назвать не сумеешь… Например, были часы; говорят, им было лет четыреста, только старые такие, глядеть не на что, даже неблагоприлично. За одиннадцать рублей с полтиною слесарю продали; все старье, говорю вам…
   Приезжий: Боже мой, какая потеря!
   Провинциальный чиновник: Я уж и сам жалел, да делать было нечего. Да что это вас так интересует?
   Приезжий: Как мне объяснить вам это? В этих бумагах хранился единственный экземпляр одного важного документа для нашей истории; я употребил все мое небольшое имение, чтоб отыскать его; изъездил десятки городов и наконец вполне убедился, что этот документ нигде, как у вас… Теперь все десятилетние мои труды потеряны, важный пропуск останется вечным в нашей истории, и я должен возвратиться ни с чем, без надежды и… без денег… Скажите, у вас была еще старинная живопись на стенах?
   Провинциальный чиновник: Живопись? Как же-с! Она стерта по приказанию Василия Кузьмича.
   Никаких пояснений к этому диалогу Одоевский не дал, то есть он был уверен, что современный ему читатель об уничтожении материальных свидетельств русской истории, как распространенном явлении общественной жизни того времени, хорошо знает. [2 - К примеру, в Успенском соборе Звенигорода фрески Андрея Рублева были сколоты в начале XIX века.]
   С. Ф. Платонов отмечал, что в XVIII веке, под влиянием новых культурных вкусов и распространением печатной книги и печатных законоположений отношение к старым рукописям очень изменилось, если сравнивать с предшествующими веками, когда рукописную книгу берегли. Теперь к этим источникам старины стали относиться презрительно, как к старому негодному хламу. Даже духовенство переставало понимать историческую и духовную ценность своих богатых рукописных собраний и относилось к ним небрежно.
   Далее Платонов приводит примеры из XIX столетия, как старые архивы и монастырские книгохранилища, заключавшие в себе массу драгоценностей, оставались без всякого внимания, в полном пренебрежении и упадке: «В одной обители благочестия… старый ее архив помещался в башне, где в окнах не было рам. Снег покрывал на пол-аршина кучу книг и столбцов, наваленных без разбору, и я рылся в ней, как в развалинах Геркуланума. Этому шесть лет. Следовательно, снег шесть раз покрывал эти рукописи и столько же на них таял, теперь верно осталась одна ржавая пыль…»
   Этот пример Платонов привел, ссылаясь на П. М. Строева. А тот же Строев в 1829 году сообщил Академии наук, что архив старинного города Кевроля, по упразднении последнего перенесенный в Пинегу, «сгнил там в ветхом сарае и, как мне сказывали, последние остатки его незадолго перед сим (то есть до 1829) брошены в воду».
   Известный любитель и исследователь старины митрополит Киевский Евгений (Болховитинов, 1767–1837), будучи архиереем во Пскове, пожелал осмотреть богатый Новгородский-Юрьев монастырь. «Вперед он дал знать о своем приезде, – пишет биограф митрополита Евгения Ивановский, – и этим, разумеется, заставил начальство обители несколько посуетиться и привести некоторые из монастырских помещений в более благовидный порядок. Ехать в монастырь он мог одной из двух дорог: или верхней, более проезжей, но скучной, или нижней, близ Волхова, менее удобной, но более приятной. Он поехал нижней. Близ самого монастыря он встретился с возом, ехавшим к Волхову в сопровождении инока. Желая узнать, что везет инок к реке, он спросил. Инок отвечал, что он везет разный сор и хлам, который просто кинуть в навозную кучу нельзя, а надобно бросить в реку. Это возбудило любопытство Евгения. Он подошел в возу, велел приподнять рогожу, увидел порванные книжки и рукописные листы и затем велел иноку возвратиться в монастырь. В этом возу оказались драгоценные остатки письменности даже XI в.».
   Есть такая наука – криминалистика. Она применяется для раскрытия преступлений, поскольку дает специалисту средства и методы сбора, исследования и оценки документов и фактов, имеющих отношение к конкретному преступлению. И все же немало преступлений остаются нераскрытыми (вспомните хотя бы убийство американского президента Джона Кеннеди). Зачастую и документы есть, и факты, да еще в избыточном количестве, а какую-то одну непротиворечивую версию выстроить невозможно. Если же версий несколько, то суд дело к рассмотрению не примет и будут статьи о нераскрытом злодеянии бродить по страницам газет, обрастая домыслами.
   В истории бывает наоборот. Если документов и фактов мало, их сразу заменяют домыслами и выносят «окончательное решение», которое попадает в учебники и определяет «знание о прошлом». Например, всем известно, что зимой 1612/13 года крестьянин Иван Сусанин увел в глухой лес отряд польских интервентов, бродивших в окрестностях Костромы в поисках убежища нового царя, Михаила Романова, и сгинул там вместе с отрядом. Этому событию посвящены книги и статьи, даже есть опера, и памятник чудовищных размеров. Только документов, подтверждающих это событие, в российских архивах нет. А в польских нет подтверждения не только тому, что хоть какая-то воинская часть пропала в те годы под Костромой, но что эти части вообще там когда-нибудь бывали.
   Профессионалам-историкам следовало бы критичнее относиться к методам своей науки. Иначе говоря, нужен другой «чулан» и кропотливая работа по разборке и систематизации накопленного материала. Такая работа необходима, и она может быть сделана.


   История – как мясной паштет: лучше не вглядываться, как его приготовляют.
 Олдос Хаксли

   В. О. Ключевский в первой же своей лекции дает следующее определение исторического процесса:
   «… Все, что совершается во времени, имеет свою историю. Содержанием истории как отдельной науки, специальной отрасли научного знания служит исторический процесс, т. е. ход, условия и успехи человеческого общежития или жизнь человечества в ее развитии и результатах. Человеческое общежитие – такой же факт мирового бытия, как и жизнь окружающей нас природы, и научное познание этого факта – такая же неустранимая потребность человеческого ума, как и изучение жизни этой природы. Человеческое общежитие выражается в разнообразных людских союзах, которые могут быть названы историческими телами, и которые возникают, растут и размножаются, переходят один в другой и, наконец, разрушаются, – словом, рождаются, живут и умирают подобно органическим телам природы. Возникновение, рост и смена этих союзов со всеми условиями и последствиями их жизни и есть то, что мы называем историческим процессом».
   Очень правильное наблюдение! Но как же протекает этот процесс развития сложных социальных систем – этнических, властных, военных, научных и прочих, которые Ключевский назвал здесь «историческими телами»? Он идет постепенно, то есть «по шагам», через постоянную перемену двух этапов.
   На первом нарастает разнообразие возможных решений: появляется множество толкований тех или иных явлений (если речь идет о науке), или разнообразных правил торговли, или большое – во всяком случае, избыточное количество вариантов применения в бою разных родов войск. Этот первый этап (условно первый, ибо два этапа равноправны) необходим для поиска новых возможностей развития.
   На второмэтапе выделяется один из вариантов, который позже, с изменением условий или появлением новых образцов техники (которая сама развивается таким же «двухшаговым» образом), опять разделяется. Эти два типа самоорганизации чередуются, и каждый подготавливает условия для другого, и так происходит эволюция всех систем, подсистем и структур общества.
   Есть время собирать камни и время разбрасывать камни. Разбрасывать, не собрав, нечего. И наоборот.
   Невозможно «перескочить» через тот или другой этап; наступит хаос и деградация всей системы. Полная аналогия – передвижение человека на двух ногах. Идти все время одной «левой» нельзя, упадешь. И такое развитие идет, как было отмечено задолго до нас, от низшего к высшему, от простого к сложному.
   Эти соображения, будучи приложенными не только к истории России, но и ко всемирной истории, позволяют сделать кое-какие выводы. Прежде всего, показать недостоверность так называемой истории античного мира. Она в таком свете выглядит или целиком придуманной, или «размещенной» на шкале времен не там, где должна бы быть.
   Это очень хорошо проиллюстрировал Г. Д. Костылев в работе «Военно-исторические хохмы» (Материалы VII Международной конференции по проблемам цивилизации. М., 2003. С. 20–52). Возьмем из этой статьи для примера историю флота.
   С точки зрения традиционной истории, задолго не то что до наших дней, а даже до нашей эры стройную и совершенную тактику военно-морских сил использовали древние греки. Развитие этой тактики от ее начала и до блистательных побед проследить невозможно, и все же греки ее с успехом применяли против персов, а затем друг против дружки то в Пелопоннесской войне, то в непрерывных сварах эпигонов Александра Македонского.
   Затем в море вышли древние римляне. Осваивать эту тактику они начали будто бы с нуля, но затем тоже в совершенстве овладели уже отработанным греками искусством войны на море.
   Потом отчего-то наступила эпоха мрачного Средневековья, и благородное понятие морской тактики было напрочь утрачено. Опять начав с нуля, европейские флотоводцы только с приходом Ренессанса, начитавшись Плутарха со Светонием, стали применять кое-какие простейшие тактические приемы.
   Итак, на море, согласно воззрениям историков, динамика развития способов вооруженной борьбы такова (основные вехи):
   V век до н. э. Премудрый Фемистокл, еще вчера болтавший языком на агоре (попросту политикан, а совсем не флотоводец), уверенно командует флотом из 370 (!) кораблей против 800 (!!) персидских, маневрирует так и сяк, ловко громит персов и возвращается в Афины весь в белом и в венках.
   III век до н. э. Римские консулы Гай Дуилий и Марк Аттилий Регул в бою у мыса Экном командуют 330 кораблями против 250 карфагенских. Отряды хитроумно маневрируют, заходят в тыл, сминают фланги, битва кипит, карфагеняне разбиты, победители – в триумфальном пурпуре.
   I век до н. э. В битве у мыса Акциум 260 кораблей Октавиана и Агриппы против 170 кораблей Антония и Клеопатры. Победа Октавиана.
   Что объединяет эти сражения? Во-первых, основной тип боевого корабля всех участников: трирема (триера). Во-вторых, способы нанесения врагу ущерба. Весь античный мир, оказывается, широко применял на этапе сближения с противником разнообразные метательные машины, всякие баллисты-катапульты, закидывал противника камнями и горшками с горящей нефтью. Затем, сойдясь на минимальную дистанцию, норовил нанести удар тараном – окованным медью форштевнем в борт неприятельского корабля, и, наконец, потеряв скорость и возможность маневра, сваливался с врагом на абордаж.
   И третье (что, как вы сейчас увидите, отличает все эти сражения от средневековых) – прекрасная организация и уверенное управление эскадрами, насчитывавшими по две-три сотни кораблей. Это – самое поразительное! По словам Г. Д. Костылева: «Эскадры сходятся, расходятся, маневрируют, отступают, наступают, обходят фланги, спешат на помощь своим пострадавшим отрядам, – словом, действуют так, будто у каждого шкипера, как минимум, сотовый радиотелефон за пазухой туники».
   В общем, греко-римские и вообще античные моряки демонстрируют необычайно высокий, безо всяких кавычек, военно-морской класс.
   Накануне «эпохи Возрождения» картина совсем иная: мы видим не возрождение, а просто зарождение военно-морской науки.
   XIV век нашей эры. Столетняя война, морская битва при Слюйсе. Французские корабли стоят на якорях под берегом, английский флот спускается на них по ветру, и начинается классическая, без затей, рукопашная. Никаких маневров! Никаких катапульт! Никаких таранов! Простая, незатейливая мясорубка. Видимо, английская «морская пехота» в ходе подготовки занималась фехтованием и боксом более прилежно, чем галлы, и крепко им всыпала.
   XV–XVII века. Эпоха напряженнейшего противостояния христианской Европы и арабо-турецкого мира, а также непрерывных междоусобных войн европейских держав друг с другом в том числе, и в первую очередь – на Средиземном море.
   Картина та же, что и на протяжении предыдущих ста лет! Вот классика гребного флота – 1571 год, битва при Лепанто: 209 христианских кораблей против 296 мусульманских. Как они воюют? А так: эскадры выполняют простейшие маневры типа «вперед!», на сближении обстреливают друг друга из аркебуз и фальконетов с целью, по возможности, проредить шеренги вражеских солдат, а затем – старая добрая абордажная мясорубка. Никаких маневров! Никаких таранов! Про катапульты речь не идет, ибо они уступили место бомбардам.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

Поделиться ссылкой на выделенное