Джонс Коуль.

Сочинения

(страница 53 из 54)

скачать книгу бесплатно

В клубе, встретив Максима, Рошефильд начал жаловаться ему, как человек, который чувствует, что из сердца его вырывают его счастье, так глубоко вкоренившееся в нем. Максим слушал сетование маркиза, как умеют слушать воспитанные люди, думая совсем о другом.

– В этих случаях, друг мой, я могу дать хороший совет, – отвечал он, – поверь, что ты поступаешь неправильно, показывая Аврелии, насколько она тебе дорога. Разреши мне познакомить тебя с Антониа, это редкое сердце; при сравнении с ней Шонц теряет все прелести женщины. Твоей Шонц тридцать семь лет, а мадам Антониа не больше двадцати шести. Ах, какая женщина! и сколько в ней ума! Впрочем, это моя ученица. Если Шонц начала важничать, знаешь, что это значить?

– Конечно, не знаю, – отвечал маркиз.

– Она, вероятно, хочет выйти замуж, и что же мешает тебе бросить ее. После шестилетней связи с тобою она имеет, впрочем, на это полное право; но если ты послушаешь меня, то можешь устроиться гораздо лучше. В настоящее время твоя жена в тысячу раз интереснее всех Шонц и Антоний квартала С.-Жорж. Победа эта, конечно, трудная, но все же возможная; теперь ты будешь с ней счастлив, как Оргон! Во всяком случае, если ты не хочешь остаться в дураках, то надо сегодня же поехать ужинать в Антониа!

– Нет, я слишком люблю Аврелию, и мне хочется остаться по отношению к ней безупречным, – сказал маркиз.

– Ах, мой друг, что за существование готовишь ты себе!.. – воскликнул Максим.

– Уже одиннадцать часов, теперь она должна возвратиться из Ambigu, – говорил, уходя, Рошефильд. – И он раздраженно приказал кучеру ехать в улицу Ла Брюйер.

По данному распоряжению мадам Шонц, хозяин мог войти, как будто был в самых мирных отношениях с хозяйкой; но предупрежденная о его приходе Аврелия устроила, чтобы он слышал стук двери в ее кабинетик, которую быстро захлопнули, как делают, когда застают врасплох. Забытая с намерением на рояле шляпа Фабиена была убрана горничной очень неловко во время разговора барина с барыней.

– Ты не поехала в Ambigu? – спрашивал маркиз.

– Нет, – отвечала Шонц, – я предпочла заняться музыкой.

– Кто у тебя? – продолжал добродушно маркиз, видя, как горничная уносила шляпу.

– Никого нет. – При таком явном обмане, Рошефильд «пустил голову; доверие его было подорвано. Настоящая любовь бывает робка. Артур держал себя по отношению к мадемуазель Шонц, как Сабина к Калисту, как Калист в Беатрисе.

Неделю спустя произошло превращение личинки в бабочку, с молодым, умным и красивым Эдуардом, графом Рюстиком де Ла Пальферин, героем книги, под заглавием «Принц богемы» (см. сцены из «Парижской жизни»). Это дает возможность не изображать его портрета и характера. До сих пор он жил бедно, покрывая свой дефицит дерзкими выходками наподобие Дантона; теперь же он уплатил долги; потом по совету Максима он приобрел низенькую каретку, был принят в жокей-клубы и клуб улицы Граммон и сделался необыкновенно изящным, наконец, он напечатал в «Journal des Debats» рассказ, доставивший ему в несколько дней такую славу, какой не достигают и настоящие писатели целыми годами труда и успеха.

Все это эфемерное имеет наибольший успех в Париже. Натан, уверенный, что граф больше ничего не напечатает, так расхвалил милого и дерзкого юношу у Беатрисы, что она, заинтересованная рассказами поэта, выразила желание видеть у себя этого молодого «царька» повес хорошего тона.

– Он будет очень рад прийти сюда, он так влюблен в вас, что готов на всякие безумства.

– Да, он уже все их проделал, насколько я слышала.

– Все, нельзя сказать, – проговорил Натан, – остается одна: он еще не любил честной женщины.

Спустя несколько дней после заговора, составленного на итальянском бульваре между Максимом и обворожительным графом Карлом Эдуардом, этим молодым человеком, которому природа, конечно, в насмешку, дала чарующую меланхолическую наружность, он явился в первый раз в гнездо голубки, в улице Курсель, где для приема его выбран был вечер, когда Калист должен был ехать с женою в свет. Если вам встретится Пальферин или вы дойдете до «Принца богемы» в третьей книге этой истории наших нравов, вам вполне будет понятен успех, достигнутый в один вечер таким блестящим умом, особенной вдохновенностью, при содействии такого ловкого помощника, который старался поддержать его в этом дебюте. Натан был хороший товарищ, он показал молодого человека во всем блесне, как золотых дел мастер, выставляя на продажу парюру, старается показать весь блеск бриллиантов. Ла Пальферин ушел скромно первый, оставив Натана с маркизой. Он рассчитывал на сотрудничество знаменитого автора, который был восхитителен. Заметив впечатление, произведенное Пальферином на маркизу, Натан прибавил жару разного рода недомолвками и этим возбудил в ней такое любопытство, какого она и не подозревала за собой. Натан дал ей понять, что вовсе не ум Пальферина был главной причиной его успеха у женщин, а особенное уменье любить и, таким образом, сильно возвысил Пальферина в глазах Беатрисы. Здесь можно констатировать великий закон контрастов, который определяет кризисы человеческого сердца и объясняет разные странности; к нему необходимо обратиться иногда так же, как и к закону сходства. Куртизанки, – мы говорим о всем женском роде, который то возвышают, то унижают, то опять возвышают каждую четверть столетия, – таят в сердце постоянное желание вернуть себе свободу полюбить искренне, свято и благородно какого-нибудь человека, для которого пожертвовали бы всем (см. «Блеск и нищета куртизанок»). Они испытывают это желание с такой силой, что редкая из них не стремится очиститься посредством любви. Они не теряют мужества, несмотря на постоянные ужасные обманы. Напротив, женщины, сдерживаемые воспитанием, положением в свете, связанные благородством происхождения, живущие в роскоши, окруженные ореолом добродетели, стремятся – тайно, конечно – в горячий мир любви. Эти две противоположные натуры женщин таят в глубине сердца, одна – стремление к добродетельной жизни, другая – к порочной, что один из первых осмелился отметить Жан-Жак Руссо. У одной – это последний отблеск еще не угасшего божественного луча; у другой – это остаток нашей первобытной грязи. Натан с необыкновенной ловкостью задел этот коготок животного и вытащил этот волосок дьявола. Маркиза серьезно задалась вопросом, не подчинялась ли она до сих пор только рассудку, и было ли закончено ее воспитание. Порок? Может быть, это скорее желание все узнать.

На другой день Калист ей показался тем, чем он был, честным, безукоризненным джентльменом, но без оживления и ума. В Париже называют умным человеком того, кто блещет умом, как фонтан бьет водою. Все светские люди и парижане вообще считаются умными. Но Калист слишком любил, был слишком увлечен, чтобы заметить перемену в Беатрисе и заинтересовать ее чем-нибудь новым. Он казался очень бледным при вечернем освещении и не возбудил волнения в жаждущей страсти Беатрисе. Истинная любовь – это открытый кредит такой дикой силе, что момент разорения неизбежен. Несмотря на усталость, которую Беатриса чувствовала в этот день (день, когда женщина скучает возле своего возлюбленного), Беатриса содрогнулась при мысли о встрече Ла Пальферина, преемника Максима де Трайля, с Калистом, человеком смелым без всякой рисовки. Она не решалась видеться с молодым графом, но случай разрубил узел. Беатриса взяла треть ложи в Итальянской опере в темном первом ярусе, чтобы не быть видимой. Несколько дней Калист сопровождал маркизу и стоял сзади нее. Он старался приехать позднее, чтобы не быть никем замеченным. Беатриса выходила одна из первых, не дожидаясь конца последнего акта. Калист сопровождал ее на расстоянии, хотя за маркизой приезжал старый слуга Антон. Максим и Ла Пальферин наблюдали эту стратегию, внушаемую уважением к приличиям, необходимой осторожностью, какою отличаются влюбленные, и осторожностью женщин, павших во мнении общества. Женщины боятся всегда унижения, больше чем смертной агонии, но, благодаря стараниям Максима, Беатриса испытала это унижение, это оскорбление, которому женщины, стоящие на высоте Олимпа, подвергают упавших с него. На одном из представлений «Лючии», которое оканчивается, как известно, одним из самых блестящих триумфов Рубини, маркиза Рошефильд, не предупрежденная Антоном, вышла через коридор в переднюю театра. Вся лестница была покрыта хорошенькими женщинами, стоявшими на ступеньках или группами внизу, в ожидании своих экипажей. Все узнали Беатрису, она вызвала общий шепот. Толпа расступилась, и маркиза осталась одна, как зачумленная. Калист, видя жену на лестнице, не посмел подойти к отверженной. Напрасно Беатриса бросала на него взгляды, полные слез, моля подойти к ней. В эту минуту Ла Пальферин, изящный, обворожительный, оставив двух дам, приблизился к маркизе и заговорил с ней.

– Дайте мне руку и выходите гордо, я отыщу вашу карету, – сказал он.

– Хотите закончить вечер у меня? – предложила она, садясь в карету и давая ему место около себя.

Пальферин крикнул груму: «Следуй за каретой маркизы!» Сам же сел с Беатрисой, к удивлению Калиста, который стоял на месте, как пригвожденный. Беатриса потому и пригласила молодого графа с собою, что заметила волнение и бледность Калиста. Все голубки – Робеспьеры с белыми перьями. Три кареты с невыразимой быстротой катились в улицу де Шартр, карета Калиста, Беатрисы и Пальферина.

– А, и вы здесь! – сказала Беатриса, входя под руку с графом и увидев Калиста, лошадь которого перегнала другие экипажи.

– Разве вы знакомы с этим господином? – гневно спросил Калист Беатрису.

– Десять дней тому назад граф Пальферин был мне представлен Натаном, – отвечала Беатриса, – а вы, сударь, знакомы со мною четыре года…

– Я готов, – сказал Карл-Эдуард, – мстить маркизе д’Эспар до третьего колена за то, что она первая отошла от вас.

– А, это она! Так я ей отплачу за это! – воскликнула Беатриса.

– Лучшая месть это примирение с вашим мужем, и я могу возвратить вам его, – шепнул он ей на ухо.

Разговор продолжался до двух часов ночи, и Калист ярость которого сдерживали взгляды Беатрисы, не имел возможности сказать ей и двух слов. Ла Пальферин, не любивший Беатрису, по уму, любезности и хорошему тону далеко превзошел Калиста, который вертелся на стуле, как червяк, разрезанный пополам, и раза три вставал, чтобы дать пощечину Ла Пальферину. Когда в третий раз он сделал движение к графу, тот спросил его: «вы нездоровы, барон?» Слова эти заставили Калиста опуститься на стул, и он сидел, как столб. Маркиза разговаривала с непринужденностью Селимены, делая вид, что не замечает Калиста. Ловко бросив умное словечко, Ла Пальферин ушел, оставив поссорившихся влюбленных.

Итак, ловкий Максим заронил искру раздора в жизнь маркиза и маркизы Рошефильд. Узнав на другой день об успехе этой сцены от Пальферина в Жокей-клубе, где молодой граф удачно играл в вист, Максим отправился в улицу Ла Брюйер, в отель Шонц осведомиться, как шли дела мадам Шонц.

– Друг мой, – говорила она входящему Максиму; – я испробовала все средства, Рошефильд не излетим. Теперь, в конце моей любовной карьеры, я поняла, что ум это большое несчастье.

– Объясняй яснее.

– Во-первых, ной друг, в продолжение восьми дней я изводила Артура до невозможности, пилила его самым патриотическим образом, употребляя все очень некрасивые средства нашего ремесла. «Ты нездорова, – говорит он мне тогда с отеческой нежностью, – я делаю для тебя все, что могу, я люблю тебя до обожания». – Вы ошибаетесь, сударь, – говорила я, – вы мне надоели. – «Так что ж! Разве ты не можешь развлекаться с умными и красивыми юношами Парижа», – отвечает этот несчастный человек. – Я была побеждена. Больше, – я почувствовала, что сама люблю его.

– Вот как! – сказал Максим.

– Что делать? Это выше наших сил и бороться с этим нельзя. Я попробовала взять другую педаль. Я стала приставать к моему судейскому кабану, которого я обратила в такого же ягненка, как Артур, я усадила его в качалку Артура, и… я нашла, что он очень глуп. Боже, как он невыносим! Но надо было задержать Фабиена для того, чтобы он застал меня с ним…

– Ну, хорошо! – воскликнул Максим, – кончай же! Когда Рошефильд застал тебя?..

– Тебе не догадаться, мой милый. Как ты велел, оглашение нашей свадьбы уже началось и контракт составляется, – придраться ни в чему нельзя. Когда свадьба решена, не опасно дать и задаток. Застав меня с Фабиеном, Рошефильд на цыпочках ушел в столовую, начал напевать «Брум, брум», кашлять и двигать стульями. Дурак Фабиен, которому я не могу все говорить, испугался… Вот, дорогой Максим, как идут наши дела… Если Артур как-нибудь утром застанет меня вдвоем, он в состоянии спросить: хорошо ли вы провели ночь, дети мои?

Максим покачал головой, несколько минут играл тросточкой. – Я знаю эти натуры, – проговорил он, – тебе остается только одно: выкинуть Артура за окно и запереть покрепче дверь. Ты должна повторить последнюю сцену с Фабиеном.

– Вот каторга! ведь я пока не замужем, и не научилась еще добродетели…

– Ты постараешься поймать взгляд Артура, когда он застанет тебя? – продолжал Максим; – если он рассердится, то все будет кончено между вами; а если он примется впять за свое «брум, брум», это будет еще лучше.

– Как так?

– Тогда рассердись ты и скажи ему: я думала, вы меня любите, уважаете, а у вас ко мне нет никакого чувства, вы даже не ревнуете меня… – Ты сама найдешь, что сказать! – В этом случае Максим (сошлись на меня) убил бы соперника (и заплачь), а Фабиен (пристыди его сравнением с Фабиеном), которого я люблю, наверно, застрелил бы вас. Вот это любовь! Так прощайте, берите ваш отель, я выхожу за Фабиена. Он дает мне свое имя! Он забыл мать ради меня. Наконец, ты…

– Знаю, знаю все! – воскликнула Шонц. – Ах, Максим! не может быть другого Максима, как не было второго Марселя.

– Ла Пальферин сильнее меня, – скромно заметил граф, – он хорошо пошел.

– У него язык, у тебя кулак и сила! Сколько ты перенес! Скольких ты побил! – сказала Аврелия.

– У Ла Пальферина все, он умен и образован, я же неуч, – отвечал Максим. – Я видел Растиньяка; он переговорил уже с министром юстиции, Фабиен будет назначен председателем, а через год получит орден Почетного Легиона.

– Я сделаюсь Набожной! – проговорила Шонц, с особенным ударением, ожидая одобрения Максима.

– Священники лучше нас, – вставил Максим.

– А на самом деле? – сказала Аврелия. – Значит, в провинции есть люди, с которыми можно говорить. Я начинаю входить в свою роль. Фабиен сказал матери, что Дух Святой просветил меня, и прельстил ее миллионом и председательством. Она согласна жить с нами, просит мой портрет и прислала мне свой. Если бы Амур посмотрел на него, то упал бы в обморок! Теперь уходи, Максим; вечером я должна буду покончить с моим бедным Артуром, и это надрывает мне сердце.

Спустя два дня Карл-Эдуард сказал Максиму при входе в Жокей-клуб: – Все сделано!

Слово это, заключавшее в себе целую ужасную драму, за которой часто следует месть, вызвало улыбку у графа де Трайля.

– Теперь послушаем сетования Рошефильда, – сказал Максим, – так как вы кончили одновременно, ты и Аврелия! Она выгнала Артура и теперь надо устраивать его. Он должен дать триста тысяч франков мадам Ронсере и сойтись с женою. Мы постараемся доказать ему, что Беатриса лучше Аврелии.

– У нас еще десять дней впереди, – тонко вставил Карл-Эдуард, – и, говоря откровенно, это немного. Теперь, когда я познакомился с маркизой, я могу сказать, что бедного Артура ограбили.

– Что ты станешь делать, когда произойдет взрыв?

– Когда есть время подумать, всегда будешь умен; я же бываю особенно хитер, когда приготовлюсь.

Оба жуира вошли в залу, где застали маркиза Рошефильда, постаревшего на два года, без корсета, утратившего свое изящество и обросшего бородою.

– Что же, дорогой маркиз? – проговорил Максим.

– Ах, друг мой, жизнь моя разбита. – Артур говорил в продолжение десяти минут и Максим внимательно слушал его, думая в то же время о своей свадьбе, которая должна была состояться через неделю.

– Дорогой Артур, я давал тебе совет, как удержать Аврелию, но ты не хотел слушать.

– Какой? – спросил маркиз.

– Я уговаривал тебя ехать на ужин к Антониа.

– Да, правда. Но что же делать? Я ведь люблю… Ты же играешь любовью, как Гризье – оружием.

– Послушай, Артур, дай ей триста тысяч франков, и я обещаюсь тебе найти кого-нибудь лучше ее. Когда-нибудь мы поговорим об этой прекрасной незнакомке, теперь же я вижу д'Ажюда, который зовет меня на два слова.

Максим оставил неутешного маркиза и подошел к представителю другой семьи, требующей утешения.

– Друг! – говорил другой маркиз Максиму на ухо, – герцогиня в отчаянии. Калист велел потихоньку уложить свои вещи и взял паспорт. Сабина хочет следовать за беглецами, настичь Беатрису и исцарапать ее. Сабина беременна, и дело может кончиться смертоубийством, так как она открыто покупала пистолеты.

– Передай герцогине, – говорил Максим, – что маркиза Рошефильд не поедет, и что через две недели все будет улажено. Теперь, д'Ажюда, руку, помни, что мы с тобой ничего не говорили, ничего не знали! Мы станем наблюдать случайности жизни!

– Герцогиня заставила меня поклясться на кресте и Евангелии, что я буду молчать, – сказал д’Ажюда.

– Ровно через месяц ты увидишь мою жену.

– Очень рад.

– Все останутся довольны, – говорил Максим. – Передай герцогине, что одно обстоятельство может задержать путешествие в Италию на шесть недель, и это касается дю Геника, ты же узнаешь причину позднее.

– Что же такое? – спросил д’Ажюда, смотря в это время на Пальферина.

– На прощанье одно слово Сократа: мы должны петуха Эскулапу, но ваш родственник отделается одним только гребнем, – отвечал, не моргнув, Пальферин.

В продолжении десяти дней Калист находился в сильнейшем раздражении, пересилить которого не был в состоянии, так как оно поддерживалось искренней страстью. Беатрисе пришлось, наконец, испытать эту любовь, так грубо, но так верно описанную Максимом герцогине Грандлье. Нет человека, который хоть раз в жизни не испытывал такой сильной страсти. Маркиза чувствовала себя порабощенной высшей силой, человеком, такого же знатного происхождения, как и она, который смотрел на нее спокойным властным взглядом, и все старания ее женского кокетства с трудом могли вызвать у него улыбку одобрения. Она попала в руки тирана, который каждый раз оставлял ее измученную, в слезах, и считающей себя виноватой. Карл-Эдуард разыгрывал с маркизой Рошефильд ту же комедию, какую она играла с Калистом в продолжение шести месяцев. После публичного унижения в театре, Беатриса не переставала повторять дю Генику одно и то же:

– Вы предпочли мне свет и жену, значит, вы не любите меня. Если же хотите доказать вашу любовь, пожертвуйте женой и обществом, бросьте Сабину, и мы уедем за границу.

Вооружившись таким жестоким ультиматумом, она вызвала целую блокаду, которая у женщин выражается в холодных взглядах, в пренебрежительных жестах и в неприступности. Она думала избавиться таким образом от Калиста, в полной уверенности, что он никогда не решится порвать с Грандлье. Бросить Сабину, которой Фелиситэ де Туш передала все свое состояние, значило обречь себя на бедность. Но Калист, обезумевший от отчаяния, взял потихоньку паспорт и просил лишь выслать ему довольно значительную сумму. В ожидании присылки денег, он следил за Беатрисой, и мучался ужасной бретонской ревностью. Наконец, через девять дней после того, как Ла Пальферин сообщил Максиму роковое известие, барон, получив от матери тридцать тысяч франков, явился к Беатрисе с намерением разбить блокаду, выгнать Пальферина и покинуть Париж вместе со своим умиротворенным идеалом. Беатриса находилась в том состоянии, когда женщина, у которой еще остается частица самоуважения, навсегда может погрузиться в порок, но когда выход еще возможен. До сих пор маркиза Рошефильд считала себя за честную женщину, у которой было только две страсти. Но боготворя Карла-Эдуарда и позволяя Калисту любить себя, она теряла самоуважение: там, где начинается ложь, начинается низость. Калист имел на нее право и никакая человеческая сила не могла помешать ему броситься к ногам Беатрисы и омыт их слезами полного раскаяния. Многих удивляет тот бесчувственный и холодный вид, которым женщины умеют прикрывать свои чувства. Если бы они не стирали таким образом свое прошлое, они теряли бы достоинство и не были бы в состоянии противостоять тем фатальным вольностям, которые допустили хотя раз в жизни. Беатриса была бы спасена, если бы пришел Пальферин, но сметливость старого Антона погубила все. Слыша стук подъехавшей кареты, Беатриса сказала Калисту: – Гости.

И побежала предупредить взрыв.

Антон, как осторожный человек, сказал Карлу-Эдуарду, который приехал только затем, чтобы услышать эту фразу:

– Маркизы нет дома!

Когда Беатриса узнала о посещении графа и ответ слуги, она сказала: «Хорошо!» и, входя в зал, подумала:

– Я пойду в монастырь!

Калист открыл окно и увидел своего соперника.

– Кто приехал? – спросил он.

– Не знаю! Антон еще внизу.

– Это Ла Пальферин.

– Может быть.

– Ты любишь его, оттого и придираешься ко мне. Я его видел!

– Видел его!

– Я открыл окно.

Беатриса замертво упала на диван. Тогда она заключила перемирие, чтобы иметь в своем распоряжении хотя бы один день; она отложила поездку на неделю, ссылаясь на дела, и решила не принимать Калиста, если удастся примириться с Пальферином. Вот к каким ужасным расчетам, к каким жгучим страданиям приводят подобные существования, сошедшие с рельс общественной жизни. Оставшись одна, Беатриса почувствовала себя такой несчастной, униженной, что легла в постель, она заболела, страшная борьба, разрывавшая ей сердце, сменилась не менее ужасной реакцией; она послала за доктором и в то же время отослала следующее письмо к Пальферину, в котором она сумела отомстить Калисту:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

Поделиться ссылкой на выделенное