Джонс Коуль.

Сочинения

(страница 52 из 54)

скачать книгу бесплатно

В час дня Максим с зубочисткой в зубах разговаривал с Тилье на подъезде Тортони, где спекулянты устроили своего рода маленькую биржу, преддверие большой. Казалось; Максим был занят делами, но он поджидал молодого графа де Ла Пальферин, который в известный час должен был пройти здесь. Итальянский бульвар теперь тоже, чем в 1650 году был Новый мост; все известные люди проходят по нему непременно, хотя бы раз в день. И в самом деле, через десять минут Максим, оставив руку Тилье и кивнув головой молодому князю богемы, сказал ему с улыбкой:

– Ко мне, граф, вы мне нужны на два слова!

Оба соперника, один светило заходящее, другой – восходящее, уселись на стульях перед парижской кофейной. Максим поместился на известном расстоянии от нескольких старичков, которые сидят здесь обыкновенно уже с часа дня, чтобы облегчить свои ревматические недуги. У него были уважительные причины избегать стариков (см. «Деловой человек», сцена из парижской жизни).

– У вас есть долги? – спросил Максим молодого графа.

– Если бы у меня их не было, мог ли бы я быть вашим достойным заместителем? – отвечал Пальферин.

– Если я предложил вам этот вопрос, то не потому, чтобы сомневался в вашем ответе, я хочу только знать, как велика сумма, пять или шесть?

– Шесть, чего?

– Шесть цифр! Должны ли вы пятьдесят или сто тысяч?.. Я должен был до шестисот тысяч.

Ла Пальферин почтительно и насмешливо снял перед ним шляпу.

– Если бы у меня был кредит в сто тысяч франков, – ответил молодой человек, – я забыл бы кредиторов и провел бы остаток моей жизни в Венеции, в стране живописи, вечера проводил бы в театре, а ночи с хорошенькими женщинами и…

. – А что сталось бы с вами в мои годы? – спросил Максим.

– О, я не пошел бы так далеко, – отвечал юноша.

Максим, в свою очередь, отдал ему долг вежливости, шутливо приподняв шляпу.

– Это другой взгляд на жизнь, – сказал он тоном знатока знатоку. – Вы должны?

– О, о таком пустяке не стоило бы говорить и дядюшке; если бы он у меня был, то наверно лишил бы меня наследства за то, что я должен так мало, шесть тысяч!..

– Долг в шесть тысяч тяготит гораздо больше, чем в сто тысяч, – наставительным тоном сказал Максим. – Ла Пальферин! у вас много смелости и ума, и даже больше ума, чем смелости: вы можете далеко пойти и сделаться политическим человеком. Знаете… Из всех, кто идет по пути, с которого схожу я, из всех моих соперников только вы один нравитесь мне.

Ла Пальферин покраснел, он был польщен этим признанием, так добродушно сказанным главой парижских авантюристов. В этом непроизвольном движении его самолюбия выразилось как бы сознание его слабости, и он обиделся. Но Максим понял это чувство обиды, которое так легко было предугадать у такого умного человека, и поправил дело, отдав себя в полное распоряжение молодого человека.

– Хотите вы оказать мне услугу для того, чтобы освободить меня из Олимпийского цирка посредством хорошего брака? И я тоже много сделаю для вас, – сказал Максим.

– Я бы гордился этим – отвечал Ла Пальферин, это значило бы воспроизвести басню «Лев и Мышь».

– Для начала я предложу вам двадцать тысяч франков, – продолжал Максим.

– Двадцать тысяч франков?… Я всегда предчувствовал, что, гуляя по бульвару… – сказал как бы между прочим Ла Пальферин.

– Друг мой, вы должны поставить себя на известную ногу, – сказал, улыбаясь, Максим, – не оставайтесь только на двух ногах, а имейте их шесть, или берите пример с меня: я никогда не схожу с моего тильбюри…

– Но, может быть, вы потребуете от меня чего-нибудь, что превышает мои силы?

– О, нет, надо только, чтобы вы заставили одну женщину полюбить вас в две недели.

– Она непорядочная женщина?

– Почему?

– Тогда это было бы невозможно; но если дело идет о женщине вполне порядочной и очень умной…

– Это очень известная маркиза!

– Вам надо ее письма? – спросил молодой граф.

– Ах! Ты ранишь меня в сердце! – воскликнул Максим. – Нет, дело не в этом.

– Значит, надо полюбить ее?

– Да, в полном смысле этого слова…

– Но если я должен пожертвовать своим эстетическим вкусом, тогда это не мыслимо.

Видите ли, по отношению к женщинам, у меня есть известная честность; мы можем бить их, но не…

– Ах, значит, меня не обманули, – перебил его Максим. – Неужели ты думаешь, что я в состоянии предложить тебе сделать мелкую низость? Нет, надо пойти, надо ослепить, надо победить… Мой друг, сегодня вечером я даю тебе двадцать тысяч франков и десять дней для победы. Вечером увидимся у Шонц!

– Я обедаю там.

– Хорошо, – сказал Максим, – Позднее, когда я буду нужен вам, граф, вы найдете пеня, – прибавил он тоном короля, слова которого не допускают сомнений.

– Эта бедная женщина сделала вам много зла? – спросил Ла Пальферин.

– Не старайся проникнуть в глубины моих вод, мой милый, знай только, что в случае успеха, ты приобретешь такую влиятельную протекцию, что будешь в состоянии также как я кончить блестящей партией, если жизнь богемы надоест тебе.

– Неужели может наступить время, когда надоест веселиться, – сказал Пальферин, – не быть ничем, жить, как птицы небесные, охотиться в Париже, наподобие диких, и смеяться над всем?!..

– Все надоедает, даже ад, – ответил, смеясь, Максим. – До вечера!

И оба повесы, молодой и старый, встали. Сев в экипаж, Максим подумал: – Мадам Эспар терпеть не может Беатрисы, она мне поможет… – В отель Грандлье, – крикнул он кучеру, заметив проходившего Растиньяка. – Найдите великого человека без слабостей!.. Максим застал герцогиню, мадам дю Геник и Клотильду в слезах.

– Что случилось? – спросил он герцогиню.

– Калист не возвращался, и это в первый раз. Сабина просто в отчаянии.

– Герцогиня, – говорил Максим, отводя благочестивую женщину к окну, – ради Бога, который один будет судить нас, сохраните в самой глубокой тайне мое участие в этом деле, потребуйте того же от д'Ажюда. Пусть Калист никогда не узнает о наших заговорах, иначе смертельная дуэль неизбежна… Когда я говорил вам, что это не обойдется вам дорого, я подразумевал, что вы не потратите безумных сумм. Мне нужно двадцать тысяч франков, все остальное я беру на себя. Придется дать некоторым лицам важные места, может быть, место главного сборщика податей.

Герцогиня и Максим вышли. Когда мадам Грандлье возвратилась к своим дочерям, она услышала новый рассказ Сабины о событиях ее семейной жизни, еще более ужасных, чем те, которые разрушали ее счастье.

– Успокойся, дитя мое, – говорила герцогиня дочери. – Беатриса дорого поплатится за твои слезы и страданья, рука дьявола уже опускается на нее, за твое унижение она получит десять.

Аврелия предупредила Клода Виньона, который несколько раз изъявлял желание познакомиться с Максимом де Трайль. Она пригласила Кутюра, Фабиена, Биксиу, Леон де Лора, Ла Пальферина и Натана, последнего Рошефильд пригласил для графа Максима. У Аврелия собралось, таким образом, девять человек, все пользующиеся большой известностью, за исключением Ронсере, но нормандское тщеславие и грубое честолюбие «наследника» равнялось литературному могуществу Клода Виньона, поэзии Натана, уму Биксиу, расчетливости Фино, глубине Максима и гениальности Леон де Лора.

На мадам Шонц, которая хотела казаться молодой и красивой, был такой туалет, какой могут придумать только женщины подобного сорта. Гипюровая пелерина, тонкая как паутина, голубое бархатное платье, корсаж которого застегивался опалами, и гладко причесанные волосы, блестевшие, как черное дерево. Аврелия Шонц пользовалась репутацией хорошенькой женщины, благодаря ослепительной свежести и белизне кожи с необыкновенно теплыми тонами, как у креолки, умному лицу, с определенными и твердыми чертами лица, тип графини Мерлин, так долго сохранявшийся молодым и, может быть, свойственный южанкам. К несчастью, мадам Шонц начала полнеть от покойной счастливой жизни. Ее обольстительная шея стала пухнуть так же, как и плечи. Во Франции особенное значение придают лицу, и красивые головки могут долго поддерживать даже безобразные фигуры.

– Дорогое дитя, – сказал Максим, входя и целуя Аврелию в лоб, – Рошефильд хотел показать мне ваше помещение, в котором я еще не был; эта роскошь вполне соответствует четыремстам тысячам дохода. При знакомстве с вами у него не было и пятидесяти, а в пять лет вы приобрели ему то, что всякая другая, как напр., Антония, Малага, Надин и Флорентин промотали бы на себя.

– Я не содержанка, я артистка, – ответила с достоинством Аврелия, – я надеюсь хорошо кончить, как говорится в комедии, произвести потомство честных людей.

– Можно прийти в отчаяние, мы все женимся, – сказал Максим, бросаясь в кресло возле камина. – Скоро появится графиня Максим.

– О, как бы мне хотелось видеть ее!.. – воскликнула Аврелия. – Но позвольте мне, – сказала она, – представить вам господина Клод Виньона. – Г-н Клод Виньон и г-н де Трайль.

– А, это вы заставили Камиль Мопен, известную писательницу, уйти в монастырь! – воскликнул Максим. – После вас, Бог!.. Я никогда не был удостоен подобной чести. Фелиситэ де Туш сделала из вас в некотором роде Людовика XIV…

– Вот как пишется история! – отвечал Клод Виньон. – Разве вы не знаете, что она употребила свое состояние на выкуп земель барона дю Геник. Если бы она знала, что Калист во власти ее экс-подруги (Максим толкнул критика ногой, показывая на Рошефильда), она, наверно, оставила бы монастырь, чтобы вырвать его у нее.

– Ей Богу, мой друг Рошефильд, – сказал Максим, видя, что его предупреждение не остановило Клода Виньона, – на твоем месте я отдал бы жене ее состояние. По крайней мере, не стали бы думать, что она атакует Калиста из-за его средств.

– Максим нрав, – сказала Шонц, посмотрев на вспыхнувшего Рошефильда, – я приобрела вам несколько тысяч франков и лучше трудно было бы употребить их. Я сделала бы счастливыми мужа и жену. Вот было бы хорошо!..

– Я никогда не думал об этом, – отвечал маркиз, – но прежде чем быть мужем, надо быть джентльменом.

– Позволь мне сказать тебе, когда наступит время для твоего великодушия, – проговорил Максим.

. – Артур, – сказала Аврелия, – Максим прав.

– Видишь ли, мой милый, наши добрые дела, как акции Кутюра, – говорила она, смотря в зеркало, чтобы видеть, кто входил, – надо уметь поместить их вовремя.

Кутюр вошел с Фино. Через несколько минут все гости собрались в чудном, голубом с золотом салоне отеля Шонц, так называли свою гостиницу артисты с тех пор, как Рошефильд купил его для Нинон И.

Заметив входящего Ла Пальферина, Максим встал ему на встречу, отвел к окну и вручил двадцать банковых билетов.

– Пожалуйста, мой друг, не береги их, – сказал он с невыразимой прелестью, свойственной ветреникам.

– Только вы способны так увеличивать ценность того, что даете… – отвечал Ла Пальферин.

– Ты решил?

– Конечно, раз я беру, – отвечал с высокомерной иронией молодой граф.

– И так, Натан через два дня представит тебя маркизе Рошефильд, – шепнул он ему на ухо.

Услыхав это имя, Ла Пальферин привскочил.

– Говори ей, что ты без ума от нее, а чтобы не выдать себя, напейся до смерти вина и ликера. Я попрошу Аврелию посадить тебя рядом с Патаном. Мы будем встречаться каждый вечер, в час ночи, на бульваре около церкви св. Магдалины. Ты будешь отдавать мне отчет в твоем успехе, а я буду давать тебе инструкции.

– Все будет исполнено, наставник, – сказал кланяясь граф.

– Зачем ты пригласила этого чудака, он одет, как первый лакей в трактире? – спросил Максим Аврелию на ухо, показывая на Ронсере.

– Разве ты никогда не видал «наследника» Ронсере из Алансона?

– Сударь, – обратился Максим к Фабиену, – вы должны знать моего товарища д’Эгриньона.

– Мы давно раззнакомились с Викторьеном, – отвечал Фабиен, – но в юности были очень хороши.

Обед этот принадлежал к числу тех, которые можно иметь только в Париже, у подобных мотовок, способных поразить изысканностью своего стола людей с самым утонченным вкусом. На одном из подобных ужинов у одной куртизанки, богатой и красивой, как Аврелия Шонц, Паганини объявил, что даже у царей он не видел такого стола, ни у одного принца не пил такого вина, никогда не слышал таких остроумных разговоров, никогда не видел столько блеска и изящества.

Около десяти часов Максим и Аврелия Шонц первые вышли из залы, оставив гостей, которые без стеснения рассказывали разные анекдоты, хвалились своими достоинствами, и липкими губами прикасались к краям рюмок, не будучи в состоянии осушить их.

– Ты не ошиблась, моя милая, – говорил Максим, – я приехал ради твоих прекрасных глаз и по очень важному делу; ты должна оставить Артура, но я позабочусь, чтобы он дал тебе двести тысяч франков.

– К чему я оставлю этого бедного человека?

– Чтобы выйти замуж за этого дурня, нарочно для того приехавшего из Алансона. Он уже был судьей, а я сделаю его председателем вместо отца Блонде, которому уже восемьдесят два года, а если ты сумеешь направить свой корабль, он сделается депутатом. Вы будете «особы», и ты превзойдешь графиню Брюель…

– Никогда! – сказала Аврелия, – она графиня.

– Есть ли у него какие-нибудь данные, чтобы сделаться графом?

– Ах! – воскликнула Аврелия, – у него есть герб! – И она отыскала письмо в великолепной корзинке, повешенной в углу камина, и подала Максиму; – что это значит? вот гребни.

– Серебряное поле с тремя красными гребнями, три кисти пурпурного винограда с зелеными стеблями и листьями, каска конюшего и девиз «Служить». Герб неважный, они были произведены в дворянство при Людовике XY. Дед их, наверно, был торговцем, а линия матери разбогатела от винной торговли и уже облагороженный Ронсере, наверно, был регистратором. Если ты сумеешь отделаться от Артура, Ронсере получит, по крайней мере, титул барона за это я тебе ручаюсь, моя милая козочка. На пять или на шесть лет тебе надо будет закабалить себя в провинции, если ты хочешь превратить г-жу Шонц в председательницу… Этот шут бросал на тебя такие взгляды, что в намерениях его не может быть сомнения, он у тебя в руках…

– Нет, – отвечала Аврелия, – когда дело зашло о предложении мне руки, про него можно было указать, как про водочный вопрос на бирже: вполне спокойно.

– Я его уговорю, если он навеселе теперь; посмотри, в каком они там состоянии…

– Не стоит идти туда: я слышу отсюда залпы Биксиу, хотя никто его не слушает. Я знаю моего Артура; он считает долгом быть любезным с Биксиу, и хотя бы с закрытыми глазами, но все же будет смотреть на него.

– Да, скажи, пожалуйста, для кого это я должна так стараться? – вдруг неожиданно спросила Аврелия.

– Для маркизы Рошефильд, – отрезал Максим. – Невозможно примирить ее с Артуром, пока он у тебя в руках. Ей же надо встать во главе дома и пользоваться доходом в 400 т. фр.

– И она мне предлагает только двести тысяч? Нет, если дело идет о ней, то я хочу триста тысяч франков. Я так заботилась об ее мальчике и муже, я во всем заступила ее место, а она еще жадничает со мной! У меня будет миллион, мой милый, и если ты обещает мне место председателя в Алансоне, то я покажу себя, когда сделаюсь госпожой Ронсере.

– Хорошо, – отвечал Максим.

– Могу себе представить, как надоест мне этот маленький городок! – воскликнула философски Аврелия. – Я так много слышала об этой провинции от д’Эгриньона и Виль-Нобля, что как будто сама уже жила там.

– А если я тебе поручусь и за поддержку дворянства!..

– Ах, Максим! Ты мне многого наговоришь! Но голубь не хочет лететь…

– А он безобразен; со щетиной вместо усов, с багровым цветом лица, он имеет вид вепря, несмотря на свои глаза хищной птицы. Это будет лучший председатель в мире. Не беспокойся, через десять минут он пропоет тебе арию Изабеллы из четвертого акта «Роберта-Дьявола»: «Я у ног твоих!..» Но ты берешься возвратить Артура Беатрисе…

– Трудно, но при старании возможно…

Половина одиннадцатого гости вошли в гостиную пить кофе. При тех обстоятельствах, в каких находились теперь Аврелия, Кутюр и Ронсере, разговор, который Максим вел с Кутюром в углу комнаты, вполголоса, но так, чтобы Ронсере мог все слышать, произвел огромный эффект на честолюбивого нормандца.

– Дорогой мой, если вы хотите быть благоразумным, вы не откажетесь получить в каком-нибудь отдаленном департаменте должность главного сборщика податей, а это может устроить вам маркиза Рошефильд. С миллионом Аврелии вам легко будет внести залог и, женясь на ней, вы, конечно, выдвинетесь, сделаетесь депутатом, если сумеете хорошо повести свои дела, и в награду за мою услугу дадите мне ваш голос в Палате.

– Сочту за честь быть одним из ваших солдат.

– Ах, дорогой, вы чуть было не упустили ее. Представьте, она влюбилась в этого нормандца из Алансона, просит сделать его бароном, председателем суда в том городе, где она будет жить, и кавалером ордена Почетного легиона. Но дурачок не мог оценить Аврелии, и вы обязаны вашим счастьем его глупости. Не давайте ей времени на размышление, я же буду ковать железо, пока горячо.

И Максим оставил счастливого Кутюра, говоря Ла Пальферину: – Хочешь ехать со мною, сын мой?

В одиннадцать часов Аврелия осталась с Кутюром, Фабиеном и Рошефильдом. Артур дремал в кресле, Кутюр и Фабиен старались безуспешно выпроводить друг друга. Шонц покончила эту борьбу, обратившись к Кутюру: «До завтра, мой друг!», что он объяснил в свою пользу.

– Вы заметили, – сказал тихо Фабиен Аврелии, – что я задумался, когда вы косвенно сделали мне предложение, не примите это за колебание с моей стороны; но вы не знаете моей матери: она никогда не согласится на этот брак…

– Вы уже в таком возрасте, когда не требуется разрешения родителей, – заносчиво отвечала Аврелия, – а если вы трусите матери, то вы мне не нужны.

– Жозефина, – нежно проговорил «наследник», смело обнимая мадам Шонц за талию, – я думал, вы любите меня!

– И что же?

– Может быть, возможно смягчить мою мать и добиться ее согласия.

– Каким образом?

– Если вы согласитесь употребить ваше влияние…

– Чтобы сделать тебя бароном, кавалером ордена Почетного Легиона, председателем суда? не так ли?.. Слушай же, я в своей жизни обделала столько дел, что могу быть и добродетельной. Я могу быть хорошей, честной женой и могу поднять моего мужа очень высоко, но я хочу также, чтобы он меня любил, чтобы его взгляды, мысли, и даже намерения принадлежали мне… Согласен ты на это?.. Не связывай себя неосторожно; дело идет о твоей жизни, мой милый.

– С такой женщиной, как вы, я решусь на все, очертя голову, – отвечал Фабиен, опьяненный ее взглядами и ликерами.

– Ты никогда не раскаешься в этих словах, мой песик; ты будешь пэром Франции… Что же касается этого бедного старичка, – продолжала она, смотря на спящего Рошефильда, – с сегодняшнего дня ни-ни, все кончено!

Это было так хорошо, так мило сказано, что Фабиен схватил Аврелию и поцеловал ее под наплывом страсти и радости. Голова его кружилась от любви и вина, и весь он был полон счастья и честолюбия.

– Старайся, мой дорогой, вести себя хорошенько с твоей женой, не корчи влюбленного, дай мне сухой выйти из воды. Кутюр уже воображает себя богачом, главным сборщиком податей.

– Я ненавижу этого человека, – сказал Фабиан, – и мне бы так хотелось не видеть его больше здесь.

– Я перестану принимать его, – ответила куртизанка с видом неприступной женщины, – мы сговорились, мой Фабиен, уходи, теперь уже час.

Эта маленькая сцена изменила счастливую до сих пор жизнь Аврелии и Артура. Семейная война означает всегда какое-нибудь тайное намерение одного из супругов. На другой день, когда Артур проснулся, мадам Шонц уже вышла из комнаты. Она была с ним так холодна, как только умеют быть холодными женщины подобного сорта.

– Что-нибудь случилось в эту ночь? – спрашивал за завтраком Рошефильд, смотря на Аврелию.

– В Париже все так, – отвечала Аврелия, – заснешь в сырую погоду, а на другой день проснешься и все уж так сухо, что пыль летит, не нужна ли вам щетка?

– Что с тобою делается, мой друг?

– Отправляйтесь к вашей жене, к этой длинной кляче.

– К моей жене!.. – воскликнул бедный маркиз.

– Вы думаете, я не поняла, зачем вы привели Максима? Вы хотите сойтись с маркизой Рошефильд; возможно, что она хочет вами прикрыть незаконного ребенка. Я посоветовала вам отдать ее состояние, не даром вы называете меня хитрой. О, ваш план мне понятен! За пять лет я приелась вам, сударь. Я полна, Беатриса худа, перемена всегда приятна. Есть ведь любители скелетов. Ваша Беатриса, впрочем, хорошо одевается, а вы из тех мужчин, которые любят вешалки; потом вы хотите удалить барона дю Геник. Это победа!.. Вы составите себе репутацию, об этом будут говорить, вы станете героем.

Несмотря на все опровержения Артура, Аврелия осыпала его насмешками до двух часов дня. Она сказала, что приглашена обедать, и предоставила своему «изменнику» ехать без нее в Итальянскую оперу, сама же она отправлялась на первое представление в Ambigu-Comique, где рассчитывала познакомиться с одной прелестной женщиной, мадам Ла Бордей, любовницей Люсто. Артур предлагал, в доказательство своей вечной привязанности к Аврелии и своего отвращения к жене, ехать завтра же в Италию и жить там, как муж с женой, или же в Рим, Неаполь, Флоренцию, одним словом, куда хочет Аврелия, и давал ей в ее полное распоряжение капитал в шестьдесят тысяч инков дохода.

– Все это одно только притворство, – говорила Шонц, – и это нисколько не помешает вам сойтись с вашей женой, и хорошо сделаете. Артур и Аврелия расстались после этой сцены. Он уехал обедать и играть в клуб, она же стала одеваться, чтобы провести вечер с Фабиеном.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

Поделиться ссылкой на выделенное