Джонс Коуль.

Сочинения

(страница 46 из 54)

скачать книгу бесплатно

6-е мая.

«Я продолжаю свою одиссею. Вот уже три дня, как ваши дети заменили холодное «вы» сердечным «ты». Моя belle-merе в восторге от нашего счастья и всеми силами старается заменить мне вас, дорогая мама, и как все, кто берет на себя роль заставить забыть воспоминания, она так обворожительна, что почти равняется вам. Она поняла все геройство моего поведения. В путешествии она особенно старалась скрыть свое беспокойство, боясь выразить его излишней предупредительностью. Когда показались башни Геранды, я шепнула на ухо вашему зятю: «Помнишь еще ее?» Мой муж, которого теперь я назвала «мой ангел», не имел, вероятно, представления о чистой искренней любви, потому что это незначительное ласковое слово обрадовало его несказанно. К несчастью, желание заставить его забыть маркизу Рошефильд завело меня слишком далеко. Что делать? Я люблю Калиста! Во мне португальская кровь, так как я больше похожа на вас, чем на отца. Я отдала Калисту всю себя, как отдают обыкновенно все балованным детям. Он к тому же единственный сын. Между нами, скажу вам, что если у меня будет дочь, я никогда не отдам ее за единственного сына. Довольно подчиняться и одному тирану, а единственный сын изображает из себя нескольких. Итак, мы обменялись ролями, я веду себя, как самая преданная женщина. В полной преданности есть своя опасность, теряется чувство собственного достоинства. Я возвещаю вам крушение одной из моих небольших доблестей. Достоинство это ширмы гордости, за которыми скрываются всевозможные страдания.

Что делать, мамочка?.. Вас не было здесь, я же видела пропасть перед собою. Сохраняя свое достоинство, я готовила себе холодные муки так называемых братских отношений, которые приводят обыкновенно к полному равнодушию. Какая будущность ожидала бы меня? Преданность моя довела меня до порабощения. Возможен ли выход из такого положения, покажет будущее. Теперь мне хорошо. Я люблю Калиста, люблю безгранично, слепой любовью матери, которая восхищается всем, что творит ее сын, даже когда он немного бьет ее!

До сих пор, дорогая мама, брак рисуется мне в самом чудном виде. Всю мою нежность я отдаю лучшему человеку, которым пренебрегла глупая женщина ради какого-то плохенького музыканта. Глупость ее очевидна: она должна быть самой холодной и самой глупой из дур. Я слишком добра в своей законной страсти и, исцеляя раны, я делаю их вечными для себя. Да, чем больше я люблю Калиста, тем сильнее чувствую, что умру от горя, если счастье наше рушится. Пока меня боготворит и семья, и общество, посещающее отель дю Геник. Все они имеют вид фигур, вытканных на коврах, которые встали и двигаются, как бы доказывая, что и сверхъестественное может существовать. Когда-нибудь я опишу мою тетку Зефирину, Пен-Холь, шевалье дю Хальга, барышень Кергаруэт и т. п. Здесь положительно все, включая и двух слуг, Гасселена и Мариотту, которых я надеюсь привезти в Париж, все смотрят на меня, как на сошедшего с небес ангела и вздрагивают при каждом моем слове. Так смотрят на меня все, кроме фигур за стеклянными колпаками.

Моя belle-merе торжественно отвела нам помещение, занимаемое прежде ею и ее покойным мужем. Сцена эта была более, чем трогательна.

– Здесь протекла моя счастливая замужняя жизнь, – говорила она. – Пусть это будет хорошим предзнаменованием для вас, дорогие дети. Сама она перебралась в комнату Калиста».

15-е мая.

«Казалось, эта святая женщина отрешалась от воспоминаний своей счастливой замужней жизни, чтобы передать ее нам вполне. Провинция Бретань, этот город, эта семья, древние обычаи, несмотря на свои смешные стороны, которые подмечаем только мы, насмешливые парижанки, все носит отпечаток чего-то необъяснимого, грандиозного даже в мелочах, что можно определить только одним словом «священное». Арендаторы громадных владений дома дю Геник, выкупленных, как вы знаете, мадемуазель де Туш, которую мы должны навестить в монастыре, пришли приветствовать нас. Эти честные люди, в праздничных одеждах, выражали явную радость видеть Калиста опять хозяином. Мне они напомнили Бретань, феодализм и старую Францию. Это был полный праздник; не стану описывать его, лучше расскажу при свидании. Эти добродетельные малые принесли и закладную, которую мы подпишем после осмотра наших земель, заложенных в продолжение полутораста лет. Мадемуазель Пен-Холь говорила, что эти люди показывали доход с точностью, незнакомой жителям Парижа. Мы отправимся через три дня и поедем верхом. По возвращении, дорогая мама, я напишу вам опять. Но что могу сказать вам, если теперь я наверху блаженства. Напишу, что вы уже знаете, скажу, как сильно я люблю вас!

От той же и той же».

Нант. Июнь.

«В роли владелицы я боготворима своими вассалами, как будто революции тысяча восемьсот тридцатого и тысяча семьсот восемьдесят девятого года не сделали никакой перемены. Кавалькады в лесах, стоянки на фермах, обеды на старинных столах, покрытых такими же старинными скатертями, гомерические блюда на допотопной посуде, восхитительное вино в кубках, похожих на кубки фокусников, пальба из ружей и оглушительное: «Да здравствует дю Геник», бал, оркестр с трубой, в которую неистово трубит человек в продолжение десяти часов, и букеты, букеты без конца!

Новобрачные приходят просить нашего благословения. Приятная усталость, исцеление которой находишь в постели, во сне, о каком до сих пор я не имела понятия; чудное пробуждение, полное любви, лучезарное, как солнце, лучи которого светят вам и сверкают, смешанные с тысячей мошек, жужжащих что-то на старом бретонском наречии!.. Наконец, после веселого пребывания в замке дю Геник, с окнами, напоминающими ворота, с залами, в которых коровы свободно могли бы щипать выросшую тут траву, милый замок, который мы поклялись реставрировать, чтобы приезжать сюда каждый год при радостных криках молодых людей, один из которых теперь нес наше знамя, уф! Я в Нанте!..

В день нашего возвращения в дю Геник священник и мать со свечами, украшенными цветами, встретили и благословили нас, выражая радость свидания. Слезы навертываются у меня на глазах, когда я описываю вам все это. В роли владельца Калист напоминал героя Вальтер – Скотта. Все должное почтение принимал он, как будто жил сам в XIII веке. Подобно хору из комической оперы, девушки и женщины говорили: «какой у нас красивый господин!» Старые спорили друг с другом о сходстве Калиста с теми дю Геник, которых они знавали. Благородная и прекрасная Бретань, страна веры и религии! Но прогресс идет: строятся мосты, прокладываются дороги, явятся другие мысли, прощай, все возвышенное!

Крестьяне не будут такими доверчивыми и простыми, какими я вижу их теперь, когда им докажут их равенство с Калистом, если, конечно, они поверят этому! После поэмы этой миролюбивой реставрации, подписав контракт, мы покинули эту восхитительную страну, то цветущую и веселую, то мрачную и пустынную, и приехали сюда, принося наше счастье той, которой мы обязаны им. Оба мы были полны желанием поблагодарить монахиню ордена Визитации. В память Камиль Калист прибавит к своему гербу часть герба де Туш. Он возьмет серебряного орла со следующим прелестным женским девизом: «Помни обо мне!» Итак, мы отправились в монастырь Визитации, куда проводил нас аббат Гримон, друг семьи дю Геник. Он сказал, мама, что ваша дорогая Фелиситэ святая женщин. Для него она, конечно, должна быть такой, так как, благодаря только ее чудесному превращению, он сделался викарием всей епархии. Мадемуазель де Туш не хотела принять Калиста и виделась только со мной. Она переменилась, похудела и побледнела, казалось, она очень обрадовалась мне.

Скажи Калисту, – так сказала она, – что мне разрешено свидание с ним, но так поступаю я ради своей совести и послушания. Я предпочитаю лишить себя нескольких минут счастья, чем потом испытывать за них целые месяцы страдания. Ах, если бы ты знала, как мне трудно отвечать на вопросы: «о чем вы думаете?» Начальница же послушниц не может себе представить всю массу мыслей, толпящихся у меня в голове. Порой мне представляются и Италия, и Париж в связи, конечно, с Калистом, солнцем моих воспоминаний». Говорила она с той прелестной, поэтичной манерой, которая так хорошо вам знакома в ней». Я была слишком стара для ордена Кармелиток и поступила в орден св. Франциска Салийского, ради его изречений: я умерщвлю ваши мысли, вместо того, чтобы умерщвлять вашу плоть. Больше всего конечно, грешит голова. Святой епископ совершенно основательно издал строгие, ужасные правила, чтобы обуздать ум и волю, к этому именно я и стремилась. Так как голова моя самая преступная, она обманывала меня в моем сердце до того фатального возраста, когда если и выпадают минуты в сорок раз счастливее юношеских, зато позднее расплачиваешься за них в пятьдесят раз большим горем».

– Счастлива ли ты? – спрашивала она меня, с видимым удовольствием, прекращая разговор о себе».

– Вы видите меня в упоении любви и счастья, – отвечала я.

– Калист так же добр и невинен, как благороден и красив, – сказала она серьезно. – Я сделала тебя моей наследницей, ты же обладаешь не только моим богатством, но и двойным идеалом, о котором мечтала я!.. Я радуюсь тому, что сделала. Не обольщайся только чересчур, дитя мое, слишком легко досталось тебе счастье, ты только протянула за ним руку, старайся же сохранить его. Советы моей опытности пусть заплатят тебе за путешествие ко мне. Калист в настоящую минуту переживает страсть, которой ты заразила его, но не зажгла в нем. Чтобы продлить твое счастье, старайся, дитя, исправить это. В интересах вас обоих попробуй быть капризной, кокетливой, немного суровой, – все это необходимо. Я учу тебя не гнусным расчетам или тиранству, а преподаю целую науку. Между скаредностью и расточительностью существует еще экономия, моя дорогая. Умей честно приобрести власть над Калистом. Это мои последние светские слова; их я берегла для тебя; совесть мучила меня, что я принесла тебя в жертву ради спасения Калиста. Привяжи же его к себе, дай ему детей, пусть он уважает в тебе их мать… Главное, устрой так, – продолжала она взволнованным голосом, – чтобы он никогда не видал Беатрисы!..

Имя это привело нас в какое-то оцепенение, и мы, молча, смотрели друг на друга, испытывая одинаково сильное волнение.

– Вы возвращаетесь в Геранду? – спросила она.

– Да, – отвечала я.

– Помните же, никогда не ходите в Туш… – Я сделала ошибку, отдав его вам.

– Отчего?

– Туш для тебя, дитя, тот же кабинет Синей Бороды. Нет ничего опаснее, как разбудить уснувшую страсть.

Вот, дорогая мама, сущность нашего разговора. Заставив меня говорить, мадемуазель де Туш заставила много и думать. Опьяненная путешествием и увлеченная Калистом, я забыла о своем тяжелом нравственном состоянии, о котором писала вам в первом письме.

Полюбовавшись Нантом, этим чудным, восхитительным городом, посетив на Бретонской площади место благородной гибели Шарета, мы проектировали возвратиться по Луаре в С.-Назер, так как сухим путем ехали из Нанта в Геранду. По-моему, пароход хуже кареты. Путешествие в обществе положительно модная чудовищная выдумка, монополия. Три молодых, довольно красивых женщины из Нанта кривлялись на палубе, доходя до того, что я называю «кергаруэтизмом», шутка, которую вы поймете, когда я опишу вам семью Кергаруэт. Калист вел себя очень хорошо и, как настоящий джентльмен, нашел меня лучше их. Удовлетворенная вполне, как ребенок, получивший первый барабан, я нашла, что теперь-то и представился лучший случай испытать систему Камиль Мопен. Ведь не от монахини же я слушала все это. – Я надулась. Калист встревожился, на вопрос: что с тобой?… сказанный мне на ухо, я отвечала правду: – Ничего! И тут только поняла, как мало успеха имеет правда. Ложь – лучшее средство, когда требуется быстро спасти женщину или государство. Калист сделался особенно внимателен и казался взволнованным. Я повела его на переднюю часть парохода, где была навалена масса веревок, и голосом, полным тревоги, если не слез, сказала ему о своем горе, об опасениях женщины, муж которой первый красавец в свете.

– Ах, Калист, – говорила я, – в нашем союзе вроется большое несчастье. Вы не любили меня, и не вы избрали меня. Вы не остановились вкопанным, как перед статуей, увидев меня в первый раз. Своей любовью, привязанностью и нежностью вызвала я ваше чувство ко мне, и когда-нибудь вы накажете меня упреками за принесенные вам сокровища чистой, невольной любви молодой девушки. Я должна быть злой кокеткой и не нахожу для этого сил. Если бы ужасная женщина, пренебрегшая вами, была на моем месте, вы, конечно, не обратили бы внимания на этих двух невозможных женщин, которых Париж в праве причислять в разряду животных.

У Калиста, мама, навернулись слезы, и, чтобы скрыть их от меня, он отвернулся. Он увидел Нижнюю Индру и пошел просить капитана высадить нас здесь. Такие вопросы не остаются без ответа, особенно, когда приходится сидеть в плохой гостинице Нижней Индры, где завтрак наш состоял из холодной рыбы, в маленькой комнатке, какие обыкновенно изображают жанровые художники, в овна несся шум кузниц с другого берега Луары. Увидев, как удачен был этот первый опыт, я воскликнула:

– О! милая Фелиситэ!

Калист, не способный подозревать советы монахини и лукавства моего поведения, сложил чудный каламбур и прервал меня следующими словами:

– Сохраним воспоминание об этом, пришлем художника снять пейзаж.

Я так рассмеялась, милая мама, что совсем смутила Калиста, и он чуть не рассердился.

– Но, – сказала я, – этот пейзаж, эта сцена составят в моем сердце неизгладимую картину, полную неподражаемых красок.

Ах! милая мама, я так люблю Калиста, что не могу даже притвориться злой или капризной. Калист всегда сделает из меня все, что захочет. Это его первая слеза, данная мне, и насколько она дороже второго объяснения о наших правах… Женщина без сердца после сцены на пароходе сделалась бы госпожой, повелительницей, я же опять потерялась. По вашей системе выходить, что, чем больше я замужем, тем более делаюсь похожа на «этих женщин», потому что я бессильна в счастье и не выдерживаю ни одного взгляда моего повелителя. Я не отдаюсь любви, но привязываюсь, как мать к ребенку, прижимая его к сердцу, пугаясь несчастья.

От той же к той же».

Июль. Геранда.

«Ах, дорогая мама, чрез три месяца я уже знакома с мучениями ревности! Сердце мое переполнено и ненавистью, и глубокою любовью! Мне больше, чем изменили, меня не любят!.. Как счастлива я, имея такую мать, такое сердце, которому могу жаловаться и роптать, сколько хочу. Нам, женщинам, сохранившим еще что-то девичье, нам вполне достаточно сказать:

«Вот заржавленный ключ воспоминаний в вашем дворце: входите всюду, пользуйтесь всем, но берегитесь Туш!» И мы непременно пойдем туда при первом удобном случае, подстрекаемые любопытством Евы. Сколько раздражения внесла мадемуазель де Туш в мое чувство! Зачем было запрещать мне Туш? Что это за счастье, если его может разрушить прогулка, какая-нибудь бретонская конура? Чего мне бояться? Наконец, прибавьте к истории Синей Бороды желание, снедающее всех женщин, узнать силу своей власти, и вы поймете, почему я как-то, приняв равнодушный вид, спросила:

– Что собой представляет Туш?

– Туш принадлежит вам, – ответила мне моя дивная belle-merе.

– Ах, – воскликнула тетка Зефирина, качая головой, – если бы Калист никогда не ходил в Туш!

– Он никогда не был бы тогда моим мужем, – перебила я тетю.

– Значит, вам известно, что там произошло? – тонко вставила belle-merе.

– Это место погибели, – сказала Пен-Холь. – Мадемуазель де Туш натворила там много грехов и кается теперь перед Богом.

– Что ж? – воскликнул шевалье дю Хальга, – все это послужило только к спасению благородной души девушки. Аббат Гримон говорил, что она пожертвовала монастырю Визитации сто тысяч франков.

– Хотите пойти в Туш? – спросила меня баронесса, – его стоит посмотреть.

– Нет, нет! – быстро проговорила я.

«Эта маленькая сцена не напомнит ли вам страничку из какой-нибудь дьявольской драмы? Она повторилась в двадцати различных видах. Наконец, баронесса сказала:

– Я знаю, отчего вы не хотите идти в Туш, и вполне оправдываю вас.

Вы согласитесь, мама, что такой, хотя и невольный удар кинжала, вызвал бы в вас решение проверить, неужели ваше счастье так ничтожно, что может рушиться от малейшего толчка. Я отдаю полную справедливость Калисту, он никогда не предлагал мне посетить этот загородный, доставшийся ему дом. Когда мы любим, мы теряем рассудок; меня оскорбляло его молчание и его сдержанность, и я спросила как-то:

– Один ты никогда не говоришь про Туш, ты боишься его?

– Я была поймана, как все женщины, идущие на это и ожидающие потом случая, чтобы распутать Гордиев узел своей нерешительности.

Мы пошли в Туш.

Восхитительно, все артистически прекрасно! Мне нравится эта пропасть, куда так строго запрещала мне спускаться мадемуазель де Туш. Все ядовитые цветы восхитительны; сеял их, конечно, сатана, так как есть ведь цветы диавола и цветы Бога, и надо только углубиться в себя, и мы поймем, что свет творили они пополам. Сколько острого наслаждения в этой местности, где я играла уже не огнем, а только пеплом. Мне надо было узнать, все ли погасло в Калисте, и я следила за ним до мелочей. Я всматривалась в его лицо, проходя из комнаты в комнату, от одной мебели к другой, напоминая собою ребенка, ищущего спрятанную вещь. Калист был задумчив, и я мечтала уже, что победила его. Чувствуя себя вполне уверенной и сильной, я заговорила о маркизе Рошефильд, которую после происшествия с ней на скале в Круазиге зову Рошеперфид.

Наконец, мы отправились к знаменитому буку, удержавшему Беатрису, когда Калист, не желая, чтобы она досталась кому бы то ни было, бросил ее в море.

– Она должна была быть очень легка, чтобы удержаться здесь, – сказала я, смеясь.

Калист промолчал.

– Надо уважать мертвых, – продолжала я.

Калист все молчал.

– Ты сердишься на меня?

– Нет, но перестань гальванизировать эту страсть, – отвечал он.

Какое слово!.. Заметив мою грусть, Калист удвоил свое нежное внимание ко мне.»

Август.

«Увы! Я была на дне пропасти и беззаботно рвала там цветы, как бедные невинные женщины всех мелодрам. И вдруг ужасная мысль омрачила мое счастье. Я угадала, что любовь Калиста ко мне усиливается от этих воспоминаний. Может быть, он переносил на меня свою страсть к Беатрисе, которую я ему напоминала. И такая натура, зловредная и холодная, настойчивая и слабая, напоминающая собою и моллюск и коралл, смеет носить имя «Беатрисы». Видите, дорогая мама, я начинаю уже подозревать, хотя сердце мое еще полно Калистом. Не катастрофа ли это, когда наблюдательность одерживает верх над чувством, когда подозрения оказываются справедливыми?

Раз утром я сказала Калисту:

– Место это дорого мне, потому что я обязана ему моим счастьем; потому я извиняю и тебя, если ты иногда видишь во мне другую.

Честный бретонец покраснел. Я бросилась к нему на шею, но покинула Туш и никогда не вернусь туда. Ненависть, заставляющая меня желать смерти маркизе Рошефильд (конечно, от какой-нибудь грудной болезни или от несчастного случая), дала мне возможность узнать всю глубину моей любви к Калисту. Женщина эта испортила мой сон; она снится мне; неужели я когда-нибудь должна встретить ее? Ах, как права была монахиня из монастыря Визитации: Туш на самом деле роковое место – все прежние впечатления воскресли в Калисте, и они сильнее нашей любви. Узнайте, мама, в Париже ли маркиза Рошефильд, тогда я остаюсь в Бретани. Бедная мадемуазель де Туш, как раскаивается она теперь! Рассчитывая на полный успех, она одела меня Беатрисой в день свадьбы. Если бы она могла знать, до какой степени меня принимают за нашу гнусную соперницу, что сказала бы она? Но это проституция!.. Я делаюсь не я; мне совестно!.. Как страстно стремлюсь я теперь оставить Геранду и пески Круазига!»

23 Августа.

«Решительно я возвращаюсь к руинам дю Геник. Волнение мое тревожит Калиста. Или он мало знает свет, если ни о чем не догадывается, а если знает причину моего бегства, то он положительно не любит меня. Я так боюсь увидеть ужасную действительность, если стану доискиваться ее, что невольно закрываю глаза руками, как делают дети при внезапном шуме или треске. О, мама, меня не любят так, как люблю я. Правда, Калист восхитителен, но какой человек, если он только не чудовище, не был бы любезен и мил, получая все очарование первой любви молодой двадцатилетней девушки, воспитанной вами, невинной, любящей и красивой, как отзывались обо мне вам многие женщины…»

Дю-Геник. 18 сентября.

«Забыл ли он? Вот единственная мысль, не дающая мне покоя. Ах, мама, неужели каждой женщине приходится бороться с воспоминаниями. Следовало бы выдавать замуж молодых невинных девушек за неиспорченных юношей. Но это, впрочем, только обманчивая утопия; и лучше иметь соперницу в прошедшем, чем в будущем. Ах, пожалейте меня, мама, хотя бы за то, что счастливая теперь, я пугаюсь потерять счастье и цепляюсь за него, что иногда приводит к гибели, как говорила умная Клотильда. Я замечаю, что в продолжение пяти месяцев я думаю только о себе, т. е. вернее, о Калисте. Передайте Клотильде, что теперь мне часто вспоминаются ее грустные рассуждения: Счастливая! Оставаясь верна покойнику, она не боится соперниц. Дорогую Атенаис целую, вижу, что Жюст от нее без ума. Судя по вашему последнему письму, он боится, что ее не отдадут за него. Советую поддерживать этот страх, как самый драгоценный цветок. Атенаис будет госпожою, я же, боясь потерять Калиста, останусь навсегда рабою. Тысячу поцелуев, моя дорогая. Ах, если мои опасения оправдаются, Камиль Мопен слишком дорого заставит меня заплатить за свое состояние. Искренний привет отцу».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

Поделиться ссылкой на выделенное