Джонс Коуль.

Сочинения

(страница 37 из 54)

скачать книгу бесплатно

Он покраснел, точно больной, до раны которого нечаянно коснулась чья-нибудь рука. Мадемуазель де Туш была поражена выражением его лица и постаралась утешить его ласковым взглядом. Клод Виньон подметил этот взгляд. С этой минуты писатель стал необыкновенно весел и не скупился на сарказмы: он уверял Беатрису, что любовь есть минутная прихоть, что большинство женщин ошибаются в своем чувстве, что иногда они любят кого-нибудь вследствие неведомой ни другим, ни им самим причины, что они нарочно обманывают сами себя, что самые достойные из них бывают самыми отчаянными притворщицами.

– Довольствуйтесь книгами, не критикуйте наших чувств, – с повелительным взглядом сказала ему Камиль.

Обедающие вдруг утратили веселое настроение. Насмешки Клода Виньона заставили обеих женщин задуматься. Калист испытывал ужасное терзание, хотя лицезрение Беатрисы в то же время наполняло его душу счастьем. Конти старался прочесть в глазах маркизы ее мысли. Когда обед кончился, мадемуазель де Туш взяла под руку Калиста; двое других мужчин пошли впереди с Беатрисой. Она пропустила их нарочно вперед и сказала молодому человеку:

– Дорогое дитя мое, если маркиза полюбит вас, то она выбросит Конти за окно; но в данную минуту вы ведете себя так, что только теснее сближаете их. Даже если бы она была в восторге от вашего поклонения ей, разве она может обратить на него внимание? Сдержите свои чувства.

– Она была очень жестока со мной, она никогда не полюбит меня, – сказал Калист; – а если она меня не полюбит, то я умру.

– Умереть! Вам, дорогой Калист? – сказала Камиль, – Вы совершенное дитя. А из-за меня вы не умерли бы?

– Вы сами захотели быть только моим другом, – отвечал он.

После легкой беседы за кофеем, Виньон попросил Конти спеть что-нибудь. Мадемуазель де Туш села за рояль; они спели вместе: «Наконец, моя дорогая, ты будешь моей», последний дуэт из «Ромео и Джульетты», Цингарелли, чудный патетический образец новейшей музыки. То место, где они поют: «Такой сердечный трепет», представляет настоящий апофеоз любви. Калист, сидя в том кресле, с которого Фелиситэ ему рассказывала историю маркизы, с благоговением слушал. Беатриса и Виньон стояли по обеим сторонам рояля. Чудный голос Конти умело сливался с голосом Фелиситэ. Оба часто пели раньше эту вещь и хорошо изучили ее, так что в их исполнении еще ярче выступала красота музыки. Они именно исполнили ее так, как хотел композитор: это была музыкальная поэма, полная неземной грусти, это была лебединая песнь двух влюбленных, прощавшихся с жизнью. Когда дуэт окончился, никто не хлопал, так сильно было впечатление, охватившее всех слушателей.

– Ах, музыка выше всех других искусств! – сказала маркиза.

– А Камиль выше всего ценит молодость и красоту, которая составляет в ее глазах высшую поэзию, – сказал Клод Виньон.

Мадемуазель де Туш с плохо скрываемой тревогой взглянула на Клода. Беатриса, не видя Калиста, повернула голову, чтобы посмотреть, какое впечатление произвела на него музыка, не столько интересуясь этим ради него самого, сколько ради Конти; она увидела в амбразуре окна его бледное лицо, по которому текли крупные слезы.

Она тотчас же отвернула голову, точно вдруг ее что-нибудь кольнуло, и посмотрела на Женнаро. Калист не только проникся музыкой, которая коснулась его своим магическим жезлом и открыла ему глаза на окружающий его мир, он, кроме того, был подавлен талантом Конти. Несмотря на то, что ему рассказывала Камиль Мопен об его характере, он готов был думать, что у него чудная душа и что сердце его полно любви. Как ему соперничать с таким артистом? Как женщине не испытывать к нему вечного чувства преклонения? Бедное дитя было одинаково потрясено и поэзией и отчаянием: он сознавал себя таким ничтожным! Это наивное сознание своего ничтожества было ясно написано у него на лице, вместе с вожделением. Он не заметил жеста Беатрисы, которая, вновь обернувшись в Калисту, движимая симпатией к его искреннему чувству, знаком указала на него мадемуазель де Туш.

– Ах, какое золотое сердце! – сказала Фелиситэ. – Конти, все аплодисменты, которые когда-либо еще выпадут на вашу долю, не сравнятся с поклонением, которое чувствует к вам этот ребенок. Споем трио. Беатриса, милая, идите сюда!

Когда маркиза, Камиль и Конти подошли к роялю, Калист встал незаметно для них, бросился на софу в ее спальне, дверь которой была отворена, и остался там наедине с охватившим его чувством безграничного отчаяния.

Часть вторая
Драма

– Что с вами, дитя мое? – спросил его Клод, который молча подошел к нему и сел рядом, взяв его за руку. – Вы любите и считаете себя отвергнутым? Но этого вовсе нет. Через несколько дней вам будет предоставлено поле сражения, вы будете один царить здесь, вас полюбят, и не одна женщина; вообще, если сумеете повести себя, как следует, то заживете здесь, как султан.

– Что вы мне говорите? – воскликнул Калист, вскакивая с места и жестом увлекая за собой Клода в библиотеку. – Кто меня здесь любит?

– Камиль, – отвечал Клод.

– Камиль любит меня! – вскричал Калист. – А вы-то?

– Я, – возразил Клод, – я…

Он не кончил, сел и в глубокой меланхолии положил голову на подушку.

– Мне надоела жизнь и вместе с тем не хватает мужества покончить с ней, – сказал он после минутного молчания. – Я очень бы хотел ошибиться относительно того, что я только что сказал вам; но вот уже несколько дней, как это стало для меня почти несомненным. Не ради собственного удовольствия я прогуливался среди скал Круазига, клянусь своей душой! Горькая ирония слов, сказанных мною, когда я, вернувшись, застал вас в беседе с Камиль, была вызвана оскорбленным самолюбием. Я вскоре переговорю с Камиль. Два таких проницательных человека, как она и я, не могут обманывать друг друга. Между двумя профессиональными дуэлистами поединок будет короткий. Поэтому я могу заранее сообщить вам, что уезжаю. Да, я оставлю Туш, даже завтра, может быть, вместе с Конти. Конечно, без нас здесь произойдут странные, даже страшные, события, и мне жаль, что не буду присутствовать при борьбе страстей, столь драматичной и столь редкой во Франции. Вы слишком молоды для такой опасной борьбы: вы внушаете мне симпатию. Если бы я не чувствовал такого глубокого отвращения к женщинам, я остался бы, чтобы помочь вам выиграть игру: она очень трудна, вы можете проиграть ее, вам придется иметь дело не с заурядными женщинами, а вы уже слишком влюбились в одну, чтобы уметь воспользоваться другой. У Беатрисы, по-видимому, много упрямства в характере, у Камиль есть благородство. Может быть, как хрупкое и деликатное существо, вы будете раздавлены двумя скалами, вас увлечет могучая волна страсти. Берегитесь!

Калист был так ошеломлен этими словами, что Клод Виньон успел сказать их и оставить молодого бретонца, а тот все стоял неподвижно, точно турист в Альпах, которому гид дал бы понятие о глубине пропасти, бросив в нее камень. Узнать из уст самого Клода, что его, Калиста, любит Камиль и это в ту минуту, когда он почувствовал себя влюбленным в Беатрису на всю жизнь! Это стечение обстоятельств было слишком тяжело для наивной молодой души. Его терзало сожаление за прошлое, убивало затруднительное положение настоящей минуты между Беатрисой, которую он любит, и Камиль, которую он больше не любил, но которая, по уверениям Клода, любила его. Бедный ребенок был в отчаянии, в нерешимости и весь предался своим мыслям. Напрасно искал он причину, которой руководствовалась Фелиситэ, когда отвергла его любовь и помчалась в Париж за Клодом Виньоном. Временами до его ушей долетал чистый, свежий голос Беатрисы и его охватывало сильное волнение, от которого он убежал из маленькой гостиной. Не раз уже он чувствовал, что не может совладать с бешеным желанием схватить ее и унести. Что с ним теперь будет? Вернется ли он в Туш? Зная, что Камиль любит его, как может он преклоняться здесь перед Беатрисой? Из этого затруднения, казалось ему, нет выхода. Мало-помалу, в доме наступила тишина. Он, не отдавая себе отчета, слышал, как запирались двери. Вдруг он расслышал, что часы в соседней комнате пробили полночь; голоса Камиль и Клод вывели его из полубессознательного состояния, в которое он погрузился, думая о своем будущем, где среди мрака мерцал огонек. Раньше, чем он успел выйти к ним, ему пришлось выслушать ужасные слова, произнесенные Виньоном.

– Вы приехали в Париж, безумно влюбленная в Калиста, – говорил он Фелиситэ, – но вас ужасали последствия такой страсти в ваши годы, она вела вас к пропасти, к аду, может быть, к самоубийству! Любовь может существовать только, когда мнит себя вечной, а вы в нескольких шагах от себя уже видели ужасную разлуку: отвращение и старость скоро должны были положить конец чудной поэме. Вы вспомнили об Адольфе, ужасном конце любви г-жи де Сталь и Бенжамена Констана, которые, тем не менее, ближе подходили друг к другу по годам, чем вы с Калистом. Тогда вы взяли меня, как берут на войне фашины, чтобы сделать окоп между собой и неприятелем. Но если вам так хотелось, чтобы я полюбил Туш, то не с той ли целью, чтобы вы могли проводить здесь свои дни, тайно поклоняясь своему кумиру? Чтобы привести в исполнение этот план, и постыдный и высокий, вам надо было поискать человека заурядного или человека, настолько погруженного в выспренние мечтания, что его легко было бы обмануть. Вы сочли меня простаком, которого легко обмануть, как всякого гениального человека. Но, по-видимому, я только умный человек: я понял вас. Когда вчера я прославлял женщин вашего возраста, объясняя вам, почему вас любить Калист, неужели вы думали, что я приму на свой счет ваши восхищенные, блестящие, довольные взгляды? Разве я не читал уже тогда в вашей душе? Глаза ваши были обращены на меня, но сердце билось для Калиста. Вас никогда не любили, моя бедная Мопен, и никогда никто не полюбит более, если вы откажетесь от чудного плода, который судьба посылает вам у врат женского чистилища, двери которого готовы закрыться, под напором цифры 50!

– Почему же любовь бежала меня? – спросила она изменившимся голосом. – Скажите мне, вы ведь все знаете!..

– Но вас трудно любить, – возразил он, – вы не сгибаете головы перед любовью, а она должна применяться к вам. Вы, может быть, еще способны на проказы и на мальчишеское веселье, но ваше сердце утратило свою юность, ваш ум слишком глубок, вы никогда не были наивны и не можете стать наивной теперь. Ваша прелесть в вашей таинственности, она имеет в себе что-то отвлеченное, не существующее в действительности. Наконец, ваша сила отдаляет от вас сильных людей, которые предвидят стычку. Ваше могущество может нравиться молодым существам, которые, как Калист, любят, чтобы им покровительствовали; но с течением времени оно утомляет. Вы велики и недосягаемы: несите же неудобства этих двух достоинств, – они надоедают.

– Какой приговор! – воскликнула Камиль. – Разве я не могу быть женщиной? Разве я чудовище?

– Может быть.

– Мы увидим это! – воскликнула женщина, задетая за живое.

– Прощайте, дорогая, завтра я уезжаю. Я не сержусь на вас, Камиль, и считаю вас величайшей из женщин; но, если бы я стал служить для вас ширмой или экраном, – продолжал Клод, умело придав своему голосу две совершенно разных интонации, – то вы бы стали презирать меня. Мы расстанемся без сожалений и без упреков: нам нечего сожалеть ни о потерянном счастье, ни об обманутых надеждах. Для вас, как для нескольких, очень редких, гениальных людей, любовь не есть то, чем ее сделала природа: могучая потребность, в удовлетворении которой есть жгучее, но скоро преходящее удовольствие, и не имеет вечности; вы смотрите на любовь с точки зрения христианской религии: это идеальное царство, полное благородных чувств, больших мелочей, поэзии, умственных наслаждений, самоотвержения, цветов нравственности, очаровательных гармоний и лежащее выше земной грубости; к нему поднимаются два существа, руководимые ангелом, и возносятся на крыльях блаженства. Вот на что и я надеялся, я мечтал завладеть ключом, который открыл бы нам двери, запертые для многих людей, двери, через которые можно проникнуть в вечность. Вы уже опередили меня! Вы обманули меня. Я возвращаюсь к своей нищете, к своей огромной парижской тюрьме. Этого обмана, случись он в начале моего пути, было бы достаточно, чтобы заставить меня избегать женщин; а теперь он только внушил мне такое разочарование, что я навсегда осужден на ужасное одиночество, и я даже лишен той веры, которая помогала св. отцам населять свое одиночество священными образами. Вот, дорогая Камиль, к чему нас приводит превосходство ума, мы можем вдвоем пропеть тот ужасный гимн, который поэт вложил в уста Моисея, беседующего с Богом: «Господь, Ты сделал себя могучим и одиноким!».

В эту минуту показался Калист.

– Я не хочу оставлять вас в неведении, что я здесь, – сказал он.

Мадемуазель де Туш сильно испугалась и краска огненным заревом залила ее спокойное лицо. В продолжение всей этой сцены она была так хороша, как никогда.

– Мы думали, что вы ушли, Калист, – сказал Клод, – но эта невольная обоюдная нескромность не может иметь вредных последствий; может быть, вы даже лучше будете себя чувствовать в Туше, узнав вполне хорошо Фелиситэ. ее молчание доказывает, что я не ошибся насчет той роли, которую она мне назначила. Она любить вас, как я уже говорил вам, но любит в вашем лице вас самих, а не себя, мало женщин могут понять и испытать это чувство: немногие из них понимают сладость мучений, которые дает нам страсть, это высокое чувство обыкновенно предоставляется мужчинам; но ведь она немного мужчина, – насмешливо добавил он, – Ваше увлечение Беатрисой заставит ее страдать и сделает ее в то же время счастливой.

Слезы показались на глазах мадемуазель де Туш, которая не смела посмотреть ни на жестокого Клода Виньона, ни на невинного Калиста. Она ужасалась того, что ее поняли; она не верила, чтобы человек, хотя бы и стоящий выше других по развитию, мог отгадать такую жестокую деликатность, такое возвышенное геройство, как у нее. Видя, что она подавлена тем, что ее величие развенчано, Калист сам проникся волнением этой женщины, которую он вознес так высоко и которую он теперь видел низверженной. Калист с неудержимым порывом бросился к ногам Камиль и стал целовать ее руки, пряча свое лицо, омоченное слезами.

– Клод, – сказала она, – не покидайте меня, что будет со мной?

– Чего вам бояться? – отвечал критик. – Калист уже влюблен в маркизу, как безумный. Вам, без всякого сомнения, никогда бы не найти более верной преграды между вами и им, как эта любовь, вызванная вами самой. Эта страсть может вам заменить меня. Вчера еще была опасность для вас и для него, а сегодня вы можете наслаждаться материнским счастьем, – сказал он с насмешливым взглядом, – Вы будете гордиться его успехами.

Мадемуазель де Туш взглянула на Калиста, который при этих словах быстрым движением поднял голову. Клод Виньон мстил за себя и наслаждался смущением Фелиситэ и Калиста.

– Вы сами его толкнули к г-же де Рошефильд, – продолжал Клод Виньон, – он теперь находится под ее обаянием. Вы сами вырыли себе могилу. Если бы вы доверились мне, то избегли бы всех ожидающих вас несчастий.

– Несчастий! – воскликнула Камиль Мопен; взяв Калиста за голову, она осыпала его волосы поцелуями и смачивала их слезами. – Нет, Калист, забудьте все, что вы только что слышали, не придавайте этому никакого значения!

Она встала, выпрямилась во весь рост перед двумя мужчинами; оба они были поражены, таким опием заблистали ее глаза, в которых сказалась вся ее душа.

– Пока Клод говорил, – продолжала она, – я поняла всю красоту, все величие безнадежной любви; это единственное чувство, которое может приблизить нас к Богу! Не люби меня, Калист; а я, я буду любить тебя так, как никакая другая женщина никогда не будет любить.

Этот яростный крик вырвался у нее, как у раненого орла. Клод склонил колено, взял руку Фелиситэ и поцеловал.

– Оставьте нас, друг мой, – сказала мадемуазель де Туш молодому человеку, – ваша мать, пожалуй, будет беспокоиться.

Калист вернулся в Геранду медленным шагом, обертываясь назад, чтобы еще раз увидать огонь в окнах Беатрисы. Он сам удивлялся, как мало сочувствия было у него в душе к Камиль, он был почти сердит на нее за то, что она лишила его пятнадцатимесячного счастья. Потом вдруг он снова ощущал в себе волнение, которое только что возбудила в нем Камиль. Он чувствовал на своих волосах пролитые ею слезы, он страдал ее страданиями, ему казалось, что он слышит стоны, которые испускает эта великая женщина, еще несколько дней назад бывшая для него такой желанной. Отворяя дверь родительского дома, где царило глубокое молчание, он увидал в окне, при свете лампы такого наивного устройства, свою мать, работавшую в ожидании его. При виде ее слезы показались в глазах Калиста.

– Что случилось с тобой? – спросила Фанни, лицо которой выражало ужасное беспокойство.

Вместо ответа Калист заключил ее в свои объятия и стал осыпать поцелуями ее щеки, лоб, волосы со страстным порывом, который так любят матери и который точно зажигает в них пламя той жизни, которую они дали.

– Тебя одну я люблю, – сказал Калист своей матери, которая вся покраснела и казалась немного смущенной, – тебя, которая только и живет мной, тебя, которую мне хотелось бы видеть счастливой.

– Но ты не совсем в своей тарелке, дитя мое, – сказала баронесса, посмотрев на сына. – Что с тобой случилось?

– Камиль любит меня, а я ее больше не люблю, – сказал он.

Баронесса, притянув к себе Калиста, поцеловала его в лоб и Калист, среди полной тишины этой темной залы, услыхал быстрое биение материнского сердца. Ирландка ревновала его к Камиль и предчувствовала истину. Дожидаясь сына каждую ночь, она угадала страстное чувство этой женщины, благодаря постоянным размышлениям, она проникла в сердце Камиль и, не давая себе отчета почему, ей представилось, что у этой особы явится фантазия разыграть роль его матери. Рассказ Калиста привел в ужас его простую, наивную мать.

– Ну, что же, – сказала она после некоторой паузы, – люби г-жу де Рошефильд, она не причинит мне огорчений.

Беатриса не была свободна, она не расстраивала планов, касавшихся счастья Калиста, так, по крайней мере, думала Фанни; ей казалось, что Беатрису она может полюбить, как будто та была ее невесткой и что ей не придется отстаивать свои материнские права перед другой матерью.

– Но Беатриса не любит меня! – воскликнул Калист.

– А может быть, – заметила баронесса хитрым тоном. – Ты ведь, кажется, сказал мне, что она завтра будет одна?

– Да.

– Ну, дитя мое! – прибавила мать, краснее. – Ревность таится в глубине каждого сердца; я никогда не предполагала, что для нее найдется место и в моем сердце, так как не ожидала, что кто-нибудь будет оспаривать у меня любовь моего Калиста! (Она вздохнула.) Я думала, – продолжала она, – что брак будет для тебя тем же, чем был для меня. Но какой свет пролил ты в мою душу за эти два месяца! Какими яркими красками играет твоя, столь естественная любовь, бедный ангел мой! Притворись, что все еще любишь твою мадемуазель де Туш, маркиза станет ревновать и будет твоей.

– О! Добрая матушка, Камиль не сказала бы мне этого! – воскликнул Калист, взяв мать за талию и целуя ее в шею.

– Ты совсем портишь меня, негодный ребенок, – сказала она, счастливая тем, что лицо сына просияло надеждой; он весело взбежал на лестницу башенки.

На другое утро Калист приказал Гасселену сторожить дорогу из Геранды в С.-Назер, ждать, пока не проедет карета мадемуазель де Туш и сосчитать, сколько лиц будет в ней сидеть.

Гасселен вернулся в ту минуту, когда вся семья была в сборе и завтракала.

– Что случилось? – спросила мадемуазель дю Геник, – Гасселен бежит, как будто Геранда горит.

– Он, наверное, поймал полевую мышь, – сказала Мариотта, принесшая кофе, молоко и поджаренный хлеб.

– Он идет из города, а не из сада, – отвечала мадемуазель дю Геник.

– Но ведь у мыши есть норка за стеной, со стороны площади, – сказала Мариотта.

– Господин шевалье, их было пятеро, четверо внутри и кучер.

– В глубине сидели две дамы? – спросил Калист.

– А два господина впереди, – отвечал Гасселен.

– Оседлай лошадь моего отца, поезжай за ними, постарайся поспеть в С.-Назер, когда судно будет отплывать в Пембеф, и если оба мужчины уедут, то мигом скачи ко мне с этим известием.

Гасселен вышел.

– Племянничек, у вас сегодня точно огонь в жилах! – сказала старая Зефирина.

– Пускай себе тешится, сестра, – воскликнул барон, – он был мрачен, как сова, а теперь весел, как зяблик.

– Вы, может быть, сообщили ему, что приезжает наша милая Шарлотта? – спросила старая девица, оборачиваясь в сторону невестки.

– Нет, не говорила, – отвечала баронесса.

– Я думала, что он собирается ехать к ней на встречу, – лукаво заметила мадемуазель дю Геник.

– Если Шарлотта останется у тетки три месяца, то у него будет еще время увидать ее, – возразила баронесса.

– О, сестра! Что же случилось с вчерашнего дня? – спросила старая девица. – Вы были так счастливы, когда узнали, что мадемуазель де Пен-Холь едет сегодня утром за своей племянницей!

– Жакелина хочет меня женить на Шарлотте, чтобы спасти меня от погибели, тетушка, – сказал со смехом Калист, бросая многозначительный взгляд на мать. – Я был на городской прогулке, когда мадемуазель де Пен-Холь говорила об этом с г-ном дю Хальга; а она не подумала о том, что для меня будет еще более ужасной погибелью жениться в моем возрасте.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

Поделиться ссылкой на выделенное